Скромная доля (Черкасова) — ДО

СКРОМНАЯ ДОЛЯ

ПОВѢСТЬ.

I.

Весеннее солнце только что глянуло на просѣки старой осиновой рощи сельца Луговинъ, и разомъ брызнуло во всѣ стороны пукомъ лучей, по мелкой еще листвѣ деревьевъ, на сложенныя саженями порубки, по росистымъ лугамъ и золотымъ пажитямъ и засыпало окрестность косыми тѣнями. По большой дорогѣ, вдоль опушки, вороной иноходецъ, переваливаясь съ боку на бокъ, мчалъ небольшой кабріолетъ съ двумя сѣдоками. Одинъ изъ нихъ пожилой мущина съ полнымъ, румянымъ лицомъ, занималъ болѣе двухъ третей экипажа и все еще не могъ совершенно подобрать полы своего чернаго плаща; лысое темя его такъ и залоснилось, отразивъ солнце, когда онъ снялъ шляпу, поравнявшись съ небольшою деревянною церковью, полуспрятанною въ зелени березъ. Спутникъ его, несмотря на все желаніе, не могъ послѣдовать его примѣру: руки его были заняты возжами, а самъ онъ, въ потертомъ армячкѣ, все жался къ краю экипажа, рискуя слетѣть на сторону. Свернувъ отъ церкви вправо, на широкій проспектъ, они еще шибче пустили коня къ усадьбѣ Петра Алексѣевича Луговскаго, виднѣвшейся въ концѣ аллеи. Бѣлый двухъэтажный домъ помѣщика только фасадомъ выдавался изъ темной зелени сада, расположеннаго на отлогомъ берегу рѣки, а на той сторонѣ ея, нагорной, виднѣлись новенькія избы крестьянъ съ бѣлыми и красными тесовыми крышами. Плотный господинъ съ наслажденіемъ потягивалъ утренній воздухъ и тонкій букетъ цвѣтника; на крыльцѣ онъ съ разстановкой понюхалъ табаку, сбросилъ на руку плащъ и вошелъ въ домъ съ самою плѣнительною улыбкой, свидѣтельствовавшею о завидномъ расположеніи духа и полномъ довольствѣ жизнью, собой и всѣмъ на свѣтѣ; ровною, не спѣшною походкой, слегка закинувъ голову назадъ, отчего фракъ еще лучше охватилъ его солидную фигуру, прошелъ онъ богато убранныя залу, гостиную, вступилъ въ кабинетъ, далъ знать о своемъ присутствіи тихимъ кашлемъ и нѣсколько офиціально склонилъ голову.

У стола, заваленнаго кипами книгъ и бумагъ, сидѣлъ помѣщикъ, мущина лѣтъ тридцати, очень красивый собою, хотя на блѣдномъ лицѣ его, отличавшемся болѣе женскими чертами. легко было видѣть отпечатокъ сильнаго душевнаго страданія: не смятая постель указывала на ночь проведенную безъ сна, бѣлокурые волосы лежали въ безпорядкѣ, а въ безпокойныхъ голубыхъ глазахъ шевелилось тревожное ожиданіе чего-то такого, что, казалось, должно было рѣшить его участь. Онъ такъ и кинулся навстрѣчу вошедшему, схватилъ его за руку и потащилъ къ двери въ слѣдующую комнату, не здороваясь, не сказавъ гостю ни слова, кромѣ болѣе выразительнаго чѣмъ яснаго возгласа: «Боже мой, насилу-то! какъ долго!»

— Ну, зачѣмъ? зачѣмъ? укоризненно произнесъ тотъ. — Зачѣмъ такъ волноваться? Я сдѣлаю все, что будетъ отъ меня зависѣть…

И съ этими словами какъ-то бокомъ проскользнулъ въ дверь, осторожно притворивъ ее за собою.

Луговскій облокотился на столъ и машинально обрывалъ кисти своего цвѣтнаго шлафрока; время отъ времени въ сосѣдней комнатѣ слышался слабый, болѣзненный стонъ; каждый разъ при этомъ Луговскій вздрагивалъ, хватался за голову, подходилъ торопливыми шагами къ двери, но тамъ уже все смолкало, и онъ въ отчаяніи возвращался на прежнее мѣсто; такъ прошло болѣе часу…

— Боже мой! вырвалось у него вслухъ. — Ужь хоть бы одно что-нибудь!

Немного спустя, за дверью раздался мучительный крикъ, потомъ слабый дѣтскій плачъ… Въ дверяхъ показался пріѣзжій господинъ, взялъ Луговскаго подъ руку и отвелъ къ окну.

— Ради Бога, докторъ, скажите скорѣе, жива ли она? вскричалъ Луговскій, устремивъ на вошедшаго тревожный взглядъ.

— Вопервыхъ, говорите тише, произнесъ докторъ, съ разстановкою, — вовторыхъ, позвольте поздравить васъ съ сыномъ, славнымъ, здоровенькимъ мальчикомъ.

— Жена, жена, что съ нею? Могу ли я ее видѣть?

— Побольше терпѣнія, продолжалъ докторъ съ убійственнымъ хладнокровіемъ, — жена ваша очень слаба и свиданіе съ вами потрясетъ ея нервы, это можетъ окончиться дурно....

— По крайней мѣрѣ, есть ли надежда? говорилъ Луговскій задыхаясь отъ волненія.

— Она плоха, очень плоха, продолжалъ тотъ все также равнодушно, — но мы еще посмотримъ.

— Докторъ! ради всего что вамъ дорого, идите къ ней, спасите ее, я отдамъ половину моего состоянія, шепталъ Луговскій почти вталкивая доктора въ сосѣднюю комнату, откуда все еще слышались слабые стоны.

По уходѣ доктора, Петръ Алексѣевичъ подошелъ къ окну, и прислонясь къ стеклу, нагрѣтому лучами солнца, долго оставался въ тяжеломъ раздумьи, не замѣчая даже, что яркое солнце жгло его открытый лобъ, а крупныя слезы, одна за другой, такъ и катились по блѣднымъ щекамъ его. Черезъ нѣсколько времени докторъ снова вошелъ въ комнату, и положивъ руку на плечо молодаго человѣка, сказалъ ему: Лидія Николаевна хочетъ васъ видѣть. Эти слова тотчасъ же вывели изъ раздумья Луговскаго, онъ поднялъ голову и вопросительно взглянулъ на доктора. Тотъ холодно и спокойно перенесъ этотъ тревожный, полный тоски и страха взглядъ, и угадавъ его значеніе, отвѣчалъ:

— Теперь ужь можно, все равно!

— Какъ все равно? вздрогнувъ прошепталъ Луговскій.

— Она не переживетъ, идите проститься съ нею.

Молодой человѣкъ поблѣднѣлъ какъ саванъ и упалъ бы непремѣнно, еслибъ его не поддержалъ докторъ.

— Да будьте же мущиной, стыдно такъ унывать, вѣдь вы отецъ семейства, идите скорѣе къ ней и будьте тверды, чтобъ она не замѣтила вашихъ слезъ, строго увѣщевалъ его докторъ.

Собравъ на сколько могъ всю свою энергію, принявъ по возможности спокойный видъ, Луговскій вошелъ въ спальню жены. Это была довольно большая комната съ двумя окнами, завѣшанными густыми зелеными драпри, такъ что свѣтъ едва-едва проникалъ сюда. На богато-убранной постели, среди волнъ батиста и кружевъ, лежала молодая 22-хъ-лѣтняя женщина; маленькая головка ея, въ бѣломъ чепчикѣ, изъ-подъ котораго выбилась прядь свѣтло-каштановыхъ волосъ и разсыпалась кудрями по плечамъ, безпокойно металась на подушкѣ; прекрасное матово-блѣдное лицо выражало столько страданія, что сердце сжималось при взглядѣ на это молодое созданье, готовое отлетѣть въ иной міръ; большіе полузакрытые глаза порою такъ тоскливо, такъ болѣзненно взглядывали изъ-подъ длинныхъ рѣсницъ, и на чистую лазурь ихъ набѣгали свѣтлыя слезы; блѣдная маленькая ручка, свѣсившаяся съ постели, порою, отъ страшныхъ страданій, судорожно сжимала край покрывала. Подлѣ постели, у столика заставленнаго банками и стклянками, сидѣла немолодая женщина, слѣдившая за каждымъ движеніемъ больной и часто поглядывавшая на лежавшіе передъ нею часы; у противоположной стѣны, надъ маленькою колыбелью, стояла старая няня, отиравшая передникомъ навертывавшіяся слезы; а маленькое созданье, покоившееся на розовой подушкѣ, жалобно жалось и плакало. Петръ Алексѣевичъ съ минуту постоялъ на порогѣ, потомъ тихо подошелъ къ постели, и опустившись на колѣни у изголовья жены, прильнулъ горячими губами къ ея холодѣющей рукѣ. Больная вздрогнула, открыла глаза, и встрѣтивъ взглядъ мужа, радостно улыбнулась:

— Я рада… что ты здѣсь… прошептала она слабымъ голосомъ.

— Пожалуста не говорите много, произнесъ докторъ, стоявшій подлѣ Луговскаго.

— Нѣтъ.... докторъ, оставьте… насъ, продолжала больная, недолго ужь… не мѣшайте намъ.

Докторъ пожалъ плечами, но не возражалъ, и сдѣлавъ знакъ пожилой женщинѣ, отошелъ вмѣстѣ съ нею къ другому окну.

— Лидія, Лидочка, что ты это говоришь! вскричалъ Луговскій, едва удерживая рыданія, — мы опять будемъ счастливы.

Больная грустно покачала головой, и притянувъ къ себѣ руку мужа, горячо поцѣловала ее.

— Нѣтъ, другъ мой… мы были счастливы… четыре года этого слишкомъ много…

Луговскій не могъ возражать, слезы душили его, онъ припалъ на подушку подлѣ хорошенькой блѣдной головки и слезы обоихъ смѣшались въ послѣднемъ долгомъ поцѣлуѣ.

Докторъ холодно смотрѣлъ на эту прощальную сцену, изрѣдка пожимая плечами. Обѣ женщины съ трудомъ удерживали рыданія.

— Гдѣ дѣти… прошептала наконецъ больная, — приведите… надобно благословить.

Няня, оставивъ малютку, бросилась въ другую комнату, а пожилая женщина подошла къ новорожденному.

— Благодарю тебя за все, шептала страдалица, цѣлуя руку мужа.... Я была такъ… счастлива…

На этомъ словѣ голосъ ея оборвался, и она залилась неудержимыми и истерическими слезами.

— Я говорилъ, что вы окончательно уморите ее, вскричалъ докторъ, бросаясь къ ней на помощь и съ трудомъ вливая въ стиснутыя губы ложку лѣкарства.

Между тѣмъ няня возвратилась въ сопровожденіи молодой хорошенькой дѣвушки, ведшей двухъ малютокъ. Старшій изъ нихъ былъ трехлѣтній мальчикъ, здоровый, веселый, съ розовыми щечками, вторая — дѣвочка лѣтъ двухъ, миніатюрный портретъ матери. Мальчикъ тотчасъ присмирѣлъ, съ удивленіемъ поглядывая на плачущаго отца, и потомъ, какъ бы надумавшись, принялся плакать; дѣвочка же бросилась прямо къ постели, и схвативъ руку пришедшей въ чувство матери, принялась тихонько плакать, цѣлуя эту руку.

— Бѣдныя, бѣдныя дѣти! не оставь ихъ… мой милый, проговорила больная… Коля… поди и ты сюда… дайте мнѣ образъ… Мальчикъ тоже подошелъ къ матери, и двѣ кудрявыя головки прижались къ груди ея. Няня подала образъ. Больная набожно перекрестилась, потомъ осѣнила имъ дѣтей, и склонившись надъ ними, долго плакала. Петръ Алексѣевичъ, рыдавшій все время, припавъ къ изголовью жены, оторвалъ ее тихонько отъ дѣтей и велѣлъ нянѣ увести ихъ.

Докторъ ворча снова явился на помощь къ больной и строго замѣтилъ Луговскому, что не позволитъ ему оставаться съ женою, если онъ не перестанетъ плакать. Бѣдный мужъ покорился какъ ребенокъ и улыбался женѣ, глотая слезы.

— Дайте… скорѣй маленькаго… простонала Лидія, а тою… я не успѣю....

Ей подали крошечное созданье, бывшее виною ея мученій, и съ невольною неудержимою ненавистью посмотрѣлъ отецъ на этого маленькаго плачущаго мальчика; за то молодая страдалица съ любовію прижала малютку къ своему сердцу и съ полными слезъ глазами обратилась къ молодой дѣвушкѣ все время стоявшей въ ногахъ постели, въ страшной тоскѣ, не замѣчавшей что слезы давно уже облили все ея прекрасное личико.

— Надя, сказала больная, — будь ему… матерью.

Молодая дѣвушка бросилась на колѣни передъ постелью, осыпала поцѣлуями и слезами руку и лицо больной, и взявъ изъ рукъ ея ребенка, проговорила сквозь рыданія: «клянусь тебѣ, Лидія, онъ будетъ моимъ сыномъ.»

Послѣ этой сцены больная впала въ бредъ. У нея вырывались несвязныя рѣчи, недосказанныя слова и глухіе стоны. Молодая дѣвушка унесла ребенка въ другую комнату, чтобы плачъ его не тревогкилъ больную. Докторъ стоялъ надъ молодою женщиной, пожимая плечами, и ничего не могъ сдѣлать. Луговскій спряталъ голову въ подушки, чтобы заглушить душившія его рыданія. Няня тихо молилась, упавъ передъ Распятіемъ. Пожилая женщина стояла по другую сторону кровати, прикладывая ледъ къ головѣ страдалицы.

— Скорѣе.... проговорила вдругъ умирающая, милый мой, я умираю, прости, мил.....

Петръ Алексѣевичъ бросился было къ женѣ, но она уже не договорила послѣднихъ словъ, они замерли на поблѣднѣвшихъ губахъ ея, и послѣдній звукъ ихъ отлетѣлъ въ вѣчность вмѣстѣ съ душою молодой страдалицы.

— Лидя, Лидочка, я здѣсь, я съ тобою, взгляни же хоть разъ еще, моя Лида!

Луговскій вскочилъ, не понимая что дѣлается вокругъ него, подбѣжалъ къ доктору, и схвативъ его за руку, вскричалъ:

— Что же съ нею? Лидія не отвѣчаетъ мнѣ!

— Она умерла! отвѣчалъ докторъ, и на этотъ разъ въ голосѣ его слышалось волненіе.

— Умерла! простоналъ молодой человѣкъ, и какъ безумный бросился обнимать еще не остывшій трупъ жены.

II.

Прошло три мѣсяца по смерти Луговской. Былъ сентябрскій вечеръ: окрестность облеклась въ густой туманъ, мелкій дождь шелъ безостановочно, порывы рѣзкаго вѣтра доносили отдаленный шумъ и унылый лай собакъ, и навѣвали невольную грусть на душу. Въ небольшой комнатѣ верхняго этажа, при слабомъ свѣтѣ лампады, можно было различить маленькую колыбель, покрытую бѣлымъ занавѣсомъ, и склонившуюся подъ нею фигуру молодой дѣвушки въ черномъ платьѣ. Серебристо-бѣлокурые волосы ея были гладко зачесаны; большіе темно-голубые глаза съ любовью устремлены на покоившагося въ колыбели малютку. Слабый свѣтъ лампады, падавшій на ея блѣдное, овальное лицо, придавалъ ему какой-то не земной отпечатокъ; тонкія черныя брови, оттѣнявшія бѣлизну лица и рѣзко противорѣчащія серебристому оттѣнку волосъ выказывали волю и рѣшимость. Порою малютка, просыпаясь, начиналъ плакать, и молодая дѣвушка, качая колыбель, тихо напѣвала мелодическимъ голосомъ заунывную колыбельную пѣсню, и снова сладко спалось ребенку подъ эти мягкіе, ласковые звуки. Время отъ времени она вставала и тихо подходила къ двумъ маленькимъ кроваткамъ, стоявшимъ по другую сторону, возлѣ ея постели, отдергивала занавѣсы, заботливо смотрѣла на спящихъ дѣтей, и увѣрившись что сонъ ихъ спокоенъ, снова также тихо возвращалась на свое мѣсто.

Дверь отворилась безъ шума, въ комнату вошла горничная и попросила Надежду Николаевну къ Луговскому. Молодая дѣвушка сошла внизъ, радуясь, что наконецъ придется поговорить съ Петромъ Алексѣевичемъ, котораго она не видала уже нѣсколько дней, потому что онъ упорно отказывался видѣть кого бы то ни было.

— Здравствуйте Pierre, какъ вы себя чувствуете? сказала она, входя въ кабинетъ.

Луговскій сидѣлъ въ большихъ креслахъ, опершись рукою на столъ, на которомъ разбросано было множество книгъ, въ старинныхъ переплетахъ, и между ними лежало Евангеліе. Онъ замѣтно похудѣлъ и постарѣлъ въ послѣднее время. При звукѣ голоса Надежды Николаевны онъ медленно поднялъ голову, что-то похожее на улыбку пробѣжало по его сухимъ губамъ, онъ показалъ ей на кресло подлѣ себя. Надежда Николаевна сѣла.

— Вы все также грустите, mon frere, сказала она, взявъ его за руку.

Ласковый и полный участія голосъ молодой дѣвушки, ея привѣтливое пожатіе руки и добрый взглядъ влили что-то отрадное въ его душу; онъ въ свою очередь отвѣчалъ ей дружескимъ пожатіемъ, не будучи въ силахъ произнести слова.

— Будьте тверже, мой другъ, тихо и ласково продолжала она: — нужно покориться. Повѣрьте, что лучшимъ доказательствомъ любви вашей къ ней будетъ забота и привязанность къ вашимъ дѣтямъ; вспомните, что вы отецъ....

— Нѣтъ, не говорите мнѣ о нихъ, Nadine, произнесъ Луговскій, дрожащимъ голосомъ, — поговоримъ прежде обо мнѣ, я и просилъ васъ сюда, чтобы посовѣтоваться съ вами.

— Хорошо, я согласна поговорить сначала о васъ, но рѣчь о дѣтяхъ будетъ еще впереди. Что же вы хотите сказать мнѣ, Pierre?

— Вы такъ добры, вы взяли на себя и хлопоты по имѣнію, и дѣтей, будьте же добры до конца, замѣните имъ ее…

При этихъ словахъ голосъ его снова оборвался. Собравшись съ силами, онъ попросилъ молодую дѣвушку отложить объясненіе до завтра. Она охотно согласилась, видя его разстройство, и вернулась на свою половину

Луговскій много потерялъ со смертью жены. Объ немъ относились всѣ какъ о человѣкѣ не лишенномъ способностей, человѣкѣ добромъ и не глупомъ, но до крайности слабомъ и безхарактерномъ; сердце его было способно къ глубокой привязанности, совершенно преобразовавшей его; люди, къ которымъ онъ былъ расположенъ, могли по произволу дѣлать изъ него что угодно; безъ сомнѣнія, вліяніе Лидіи на него было огромное, и оно-то дѣйствовало на него благотворно, но со смертью ея онъ сдѣлался похожимъ на ребенка, потерявшаго свою няню въ густомъ лѣсу и не знающаго дороги; къ тому же сильное горе, которому онъ отдался всѣмъ существомъ своимъ, сдѣлало его равнодушнымъ ко всему окружающему и къ самому себѣ. Похоронивъ жену, онъ по цѣлымъ днямъ сидѣлъ запершись въ своемъ кабинетѣ или уѣзжалъ на могилу Лидіи, похороненной въ монастырѣ, верстахъ въ пяти отъ имѣнія. О дѣтяхъ онъ какъ будто позабылъ; управленіе имѣніемъ было совершенно отдано на руки старосты. Такъ проходили дни, недѣли и мѣсяцы. Сестра Лидіи, Надежда Николаевна Иволгина, взяла на свои руки и хозяйство и присмотръ за дѣтьми. Сначала трудно было молодой дѣвушкѣ: обязанность ея была многостороння, трудъ серіозенъ не по лѣтамъ; но привязанность къ покой ной сестрѣ, любовь къ дѣтямъ и стараніе сохранить ихъ интересы поддерживали ея твердость.

Собственное сознаніе вполнѣ вознаграждало трудъ Надежды Николаевны, и она была совершенно счастлива. Конечно, ей дорого стоило перенести смерть нѣжно-любимой сестры и друга, ее огорчала также печаль и апатія Луговскаго; но первое зло было неисправимо, и она съ твердостью покорилась, второе же она надѣялась еще поправить, хотя не скоро, но постепенно.

На другой день погода прояснилась, и Надежда Николаевна, выходя на обычную раннюю прогулку въ садъ, увидала у крыльца коляску Луговскаго; она подумала, что онъ, по свойственной ему разсѣянности, забылъ о назначенномъ часѣ, и хотѣла уже пройдти мимо, какъ онъ самъ вышелъ на крыльцо, и поздоровавшись съ нею, пригласилъ ее ѣхать съ собою. Она съ удивленіемъ взглянула на него.

— Это необходимо, проговорилъ онъ: — тамъ вы поймете меня лучше…

Привыкнувъ исполнять его причуды въ послѣднее время, она сѣла съ нимъ въ экипажъ и не обманулась въ ожиданіи, что онъ прикажетъ ѣхать на могилу жены. Она завернулась въ бурнусъ и молчала всю дорогу, собираясь съ мыслями на случай непредвидѣнныхъ обстоятельствъ. Они проѣхали мимо убранныхъ полей, и въ рѣдкой, пожедтѣвшей ластвѣ небольшаго лѣска уже засіялъ золотой крестъ монастырской обители. Въ воздухѣ стоялъ тотъ полушелестъ осени, когда вѣтру не съ чѣмъ поиграть, порѣзвиться. Тихо катились колеса въ рыхлыхъ колеяхъ дороги, усыпанной серебристыми листьями осинъ и тополей; высокая, деревянная ограда, сѣрымъ полукругомъ скрывала внутренность монастыря, за исключеніемъ зеленыхъ крышъ и золотыхъ главъ церкви и колокольни; они миновали ворота, и передъ ними стали по бокамъ песчаной тропы, въ смиренной простотѣ не лишенной своеобразной прелести, страннопріимный домъ, жилище настоятеля, братскія кельи и всѣ пристройки немногосложнаго хозяйства; кое гдѣ виднѣлись палисадники съ клумбами отцвѣтавшихъ свидѣтелей того, что и отшельнику не чуждо чувство изящнаго, а за церковью начиналось кладбище съ бѣлыми памятниками, простыми, деревянными крестами и гранитными плитами, осѣненными вѣчно зелеными елями съ можжевельникомъ…

— Какъ тутъ хорошо, сказалъ Петръ Алексѣевичъ, впадая въ тихое раздумье, и еще тише прибавилъ: — «тогда смиряется души моей тревога»....

Тутъ его прервалъ протяжный благовѣстъ къ поздней обѣдни; монахи потянулись на паперть; они всѣ кланялись Луговскому, какъ знакомому. Надежда Николаевна съ удивленіемъ замѣтила, что онъ пошелъ не къ могилѣ жены, какъ обыкновенно, а прямо въ главный корпусъ, и отыскавъ тамъ очереднаго, вмѣстѣ съ нимъ отперъ дверь небольшой чистенькой кельи, съ сосновыми стѣнами, простою деревянною постелью, столомъ, накрытымъ бѣлою скатертью полъ образами съ горящею лампадой, и двумя стульями.

— Вотъ, сказалъ Петръ Алексѣевичъ, опустившись на одинъ изъ стульевъ: — вотъ гдѣ я думаю кончить свою жизнь, сестрица....

Надежда Николаевна обомлѣла и долго не могла ничего отвѣтить; она очень хорошо понимала какъ трудно будетъ говорить съ Луговскимъ, какъ осторожно надо за это взяться, и кромѣ того, инстиктивно чувствовала, что здѣсь это будетъ неумѣстнымъ. Она даже колебалась, полно имѣетъ ли она какое-нибудь право отговаривать его… Поэтому, не отвѣчая прямо на вызовъ, она пожелала отслушать съ нимъ обѣдню, вмѣстѣ съ нимъ зашла поклониться могилѣ, на которой еще не улеглась дерновая насыпь, а поздніе георгины только расцвѣтали, помолилась и уже вечеромъ, выѣхавъ изъ обители, приступила къ дѣлу.

— Подумали вы, Pierre, какъ устроить судьбу вашихъ дѣтей? начала она прямо.

— Я увѣренъ, Nadine, что съ вами дѣти будутъ счастливы, и могу спокойно удалиться въ монастырь: вѣдь вы обѣщаете мнѣ быть имъ матерью, неправда ли, моя добрая Надя?

— Нѣтъ, твердо отвѣчала она.

— Какъ нѣтъ? возразилъ онъ съ удивленіемъ: вы вѣдь обѣщали это ей?

— Да, ей я могла обѣщать это, потому что она не добровольно покидала ихъ, и сдержу свое обѣщаніе, но съ условіемъ, что и вы сдержите свое: вѣдь и васъ она просила не оставлять дѣтей.

Луговскій тяжело вздохнулъ.

— Но съ вами имъ будетъ лучше чѣмъ со мною, а мнѣ, право, такъ тяжело здѣсь жить. Тамъ я буду молиться о ней, буду духомъ жить съ нею.

— А въ свѣтѣ, въ кругу своего семейства, развѣ не можете вы молиться, не можете жить воспоминаніемъ о ней, исполняя свой долгъ, заботясь о дѣтяхъ? Вѣрьте же мнѣ, Pierre, что вы въ тысячу разъ болѣе принесете пользы оставшись съ нами, заботясь о дѣтяхъ, о крестьянахъ…

Надежда Николаевна все болѣе и болѣе одушевлялась. Мало-по-малу слова ея стали достигать своей цѣли: Луговскій понималъ, что она была права.

— Но что мнѣ дѣлать, Nadine? сказалъ онъ наконецъ, взявъ ее за руку, съ взглядомъ полнымъ тоски: — меня ничто не можетъ отвлечь отъ горькой думы, ни въ чемъ не нахожу я утѣшенія, мнѣ тяжело жить.

— Оттого и тяжело вамъ, Pierre, что вы не хотите ничего дѣлать: попробуйте заняться имѣніемъ. Не эгоизмъ ли это, мой бѣдный другъ? Еслибы вы любили Лидію для нея самой, вы полюбили и то что было ей дорого, о чемъ она заботилась, часто забывая саму себя, — еслибы вы любили ее, повторяю я, не эгоистическимъ, а разумнымъ чувствомъ, вы поступали бы такъ какъ поступала бы она, еслибы суждено было ей пережить васъ. Разберите же хорошенько характеръ вашей жены, вспомните всю ея жизнь, всѣ поступки, и скажите, неужели, овдовѣвъ въ молодыхъ лѣтахъ, въ цвѣтѣ силъ и здоровья, она проводила бы всѣ дни въ слезахъ, сидя на вашей могилѣ и бросивъ дѣтей на чужія руки, неужели ей пришла бы мысль оставить сиротъ и запереться въ монастырѣ, — скажите, неужели она поступала бы такъ?

— Нѣтъ, произнесъ тихо Луговскій, — она была тверже меня.

— А вы не видали дѣтей со дня смерти Лидіи, вы не знаете еще своего младшаго сына. Вы плачете и тоскуете, потому что она не съ вами, а вѣдь это эгоизмъ, Pierre.

— Не говорите мнѣ о немъ, Надя; мнѣ кажется я никогда не буду въ состояніи взглянуть на ребенка, бывшаго причиною ея смерти.

— Развѣ онъ не потерялъ больше всѣхъ насъ со смертью Лидіи? развѣ не имѣетъ вліяніе на ребенка это раннее сиротство? Онъ не зналъ и не узнаетъ ласкъ матери, а вы отказываете ему въ ласкахъ отца, — справедливо ли это?

— Я согласенъ взглянуть на тѣхъ дѣтей и приласкать ихъ, я, можетъ-быть, займусь хозяйствомъ, и если это развлечетъ меня немного, какъ вы говорите, я останусь съ вами, но не поминайте мнѣ объ этомъ несчастномъ мальчикѣ.

Надежда Николаевна поняла, что всего вдругъ добиться невозможно; ее радовало уже намѣреніе Луговскаго заняться дѣломъ.

— Итакъ, Pierre, сказала она, — съ завтрашняго дня я передамъ половину хозяйства на ваши руки, не потому что мнѣ трудно было заниматься имъ самой, но я знаю по себѣ какое это славное лѣкарство отъ тоски; мнѣ было легче перенести смерть сестры, оттого что мое время не принадлежало мнѣ....

— Но, Nadine, вы любили Лидію менѣе чѣмъ я, началъ было Луговскій.

— Я любила ее, конечно, не тѣмъ чувствомъ, какимъ любили вы, Pierre, но моя привязанность была глубока, потому что сестра замѣняла мнѣ всѣхъ: я сирота, вы это знаете, и только въ сестрѣ я нашла и нѣжную мать, и преданную подругу.

Луговскій не могъ понять силу привязанности Надежды Николаевны къ сестрѣ; онъ не разсуждалъ, что на широкомъ пути жизни ей можетъ встрѣтиться человѣкъ достойный любви ея, и что тогда его дѣти будутъ помѣхою ея счастію. Но гдѣ же было ему вздумать обо всемъ этотъ: онъ видѣлъ только свое собственное горе, и до всего остальнаго ему не было дѣла.

— Теперь, въ свою очередь, Pierre, сказала Надежда Николаевна, когда экипажъ остановился у крыльца: — я попрошу васъ слѣдовать за мною. Съ этими словами она провела его въ дѣтскую, гдѣ все уже покоилось самымъ тихимъ и сладкимъ сномъ.

Тихо подошелъ Луговскій къ маленькой кроваткѣ, гдѣ спалъ старшій сынъ его, съ любовью наклонился надъ хорошенькимъ личикомъ мальчика, спавшаго съ улыбкою на пухленькихъ губахъ. Долго смотрѣлъ отецъ на это невинное созданіе, незнакомое еще съ горемъ, и припавъ къ ребенку, тихо поцѣловалъ его. Малютка повернулся, и не открывая глазъ, произнесъ безсознательно полусоннымъ голосомъ: «папа!» Это дѣтское слово благотворно подѣйствовало на Луговскаго, и онъ отшелъ отъ малютки съ сердцемъ уже много облегченнымъ. Надежда Николаевна безмолвно слѣдила за этою сценой и радовалась въ душѣ. Она подвела Луговскаго къ другой маленькой постелькѣ и отдернула бѣлый занавѣсъ: тамъ покоилась маленькая Лидія, хорошенькая какъ ангелъ, съ пышными локонами, раскидавшимися по подушкѣ, и разгорѣвшимся личикомъ; это было живое подобіе матери въ крошечныхъ размѣрахъ. При видѣ этой дѣвочки, Петромъ Алексѣевичемъ овладѣло что-то въ родѣ безумія. Надеждѣ Николаевнѣ стоило большаго труда удержать его отъ порывовъ безумныхъ ласкъ: ему казалось, что его Лидія не умерла, но превратилась въ маленькую дѣвочку, и онъ долго не хотѣлъ отойдти отъ ея кроватки, расточалъ ей самыя нѣжныя названія. Только твердость и настойчивость Надежды Николаевны заставили его, наконецъ, отойдти.

— Подождите, Pierre, шепнула Надежда Николаевна: — вы не видали еще Митю. Она подошла было къ колыбели, но Луговскій, не слушая ея, поспѣшно вышелъ изъ комнаты.

III.

Луговскій сдержалъ свое слово: на другой день онъ былъ сообщительнѣе и разговорчивѣе, часто ласкалъ и цѣловалъ дѣтей, принялъ отъ Надежды Николаевны отчеты, сдѣлалъ нѣсколько распоряженій по имѣнію. Надежда Николаевна сдѣлалась совершенно необходимою ему; ей было еще много труда уговаривать и ободрять его, и хотя она передала ему управленіе имѣньемъ, однако должна была постоянно слѣдить за его распоряженіями, подавать ему совѣты, провѣрять счеты, ибо, занятый всегда одною мыслію, онъ сдѣлался разсѣянъ и часто дѣлалъ промахи. Впрочемъ, постоянныя занятія мало-по-малу отвлекали его отъ грустной думы; хотя онъ былъ и очень печаленъ, но спокоенъ и совершенно оставилъ намѣреніе идти въ монастырь. Отеческая привязанность пробудилась въ немъ со всею силой, но только въ отношеніи двухъ старшихъ дѣтей: третій же былъ какъ чужой ему. Несмотря на всѣ увѣщанія Надежды Николаевны, имѣвшей на него большое вліяніе, онъ только черезъ полгода по смерти жены рѣшился взглянуть на Митю, нехотя поцѣловалъ его и тотчасъ же велѣлъ унести. За то Надежда Николаевна удвоила нѣжность къ малюткѣ и привязалась къ нему съ материнскою, самоотверженною преданностію. Случалось ли что Митя расхворается и не спитъ, — и молодая дѣвушка всю ночь проведетъ съ ребенкомъ и убаюкиваетъ его, и ходитъ по комнатамъ съ своею дорогою ношей, напѣвая колыбельную пѣсню; за то и Митя инстинктивно почувствовалъ силу ея любви, привязался къ ней безсознательно: бывало, стоитъ ей подойдти къ плачущему мальчику, и радостная улыбка покажется на маленькихъ губкахъ, и протягивая рученки, онъ обовьетъ ими ея шею, неясно лепеча: «мама, мама!»

Сосѣди часто заѣзжали навѣщать Петра Алексѣевича, но онъ видимо избѣгалъ общества, хотя Надежда Николаевна и осуждала его за это; онъ былъ не разговорчивъ съ посторонними и не хотѣлъ платить визитовъ. Сосѣдки тоже являлись къ Надеждѣ Николаевнѣ, но очень сердились, что она ни у кого не бываетъ, не принимая въ разчетъ того, что у молодой дѣвушки не было свободной минуты.

Разъ вечеромъ, уложивъ дѣтей, Надежда Николаевна сидѣла въ кабинетѣ Луговскаго. Она разсуждала о предполагаемыхъ нововведеніяхъ въ усадьбѣ. Надеждѣ Николаевнѣ хотѣлось завести школу и больницу: до сихъ поръ, въ случаѣ опасныхъ болѣзней крестьянъ, посылали за докторомъ въ губернскій городъ, находившійся въ пятнадцати верстахъ отъ Луговины. Но иногда докторъ пріѣзжалъ слишкомъ поздно, когда уже невозможно было помочь, и потому молодая дѣвушка совѣтовала Луговскому выстроить больницу и пригласить изъ Москвы молодаго врача. Для школы также требовалось новое зданіе, — слѣдовало пригласить учителя.

Съ Надеждою Николаевной трудно было спорить: она умѣла такъ горячо отстаивать свои убѣжденія, такъ правильно и логично доказывать основательность ихъ. Рѣшено было весною начать постройки. Надежда Николаевна торжествовала. Вошедшій человѣкъ доложилъ о пріѣздѣ Семеновой, бѣдной дворянки, ѣздившей обыкновенно изъ дома въ домъ по всѣмъ сосѣдямъ.

— Какъ поздно! замѣтилъ Луговскій. — Надя, примите ее пожалуста.

Надежда Николаевна вышла въ гостиную, гдѣ уже стояла гостья. Это была женщина лѣтъ сорока пяти, небольшаго роста, очень худенькая, съ узкимъ лицомъ, совершенно изборожденнымъ слѣдами оспы, съ маленькими, хитро смотрѣвшими глазками; изъ-подъ дорожнаго чепчика, сверхъ котораго была надѣта еще черпая вязаная шапочка, выглядывали косички темноватыхъ волосъ съ просѣдью. Весь нарядъ ея состоялъ изъ поношенаго коричневаго шерстянаго платья и черной кацевейки такъ замасленной, что она болѣе походила на хорошо вычищенныя сапоги. При появленіи Надежды Николаевны гостья бросилась обнимать ее и задребезжала своимъ тоненькимъ голоскомъ.

— Ахъ, красавица моя, все-то вы хорошѣете. Это вамъ Господь посылаетъ за добрыя дѣла ваши.

Между тѣмъ подали самоваръ, и молодая дѣвушка была очень рада въ душѣ, что, разливая чай, ей меньше придется говорить съ непрошенною гостьей, — да и та, вѣроятно, занявшись своею чашкой, угомонится немного. Надежда Николаевна была очень добрая дѣвушка, всегда готовая помочь ближнему. Она нѣсколько разъ предлагала дочери Пелагеи Васильевны, молодой, здоровой дѣвушкѣ, найдти какую-нибудь работу, предлагала заказы, давая болѣе противъ того чего въ сущности стоилъ трудъ; но Пелагея Васильевна съ негодованіемъ отказывалась, говоря, что дочь ея, хотя и бѣдна, но все-таки такая же барышня какъ и Надежда Николаевна, что дворянкамъ не приходится тратить свою молодость и здоровье, портить глаза надъ работою, какъ какой-нибудь бѣлошвейкѣ. И когда Надежда Николаевна вздумала было растолковать ей, что въ честномъ трудѣ не только нѣтъ ничего предосудительнаго, но онъ, напротивъ, похваленъ, и что стыднѣе дворянкѣ, ничего не дѣлая, протягивать руку за помощію, то Пелагея Васильевна такъ расходилась, что не бывала у Луговскаго нѣсколько мѣсяцевъ. Но Петръ Алексѣевичъ, хотя хорошо зналъ Пелагею Васильевну, по слабости характера не рѣшился не принимать ее, и всякій разъ просилъ Надежду Николаевну дать ей что-нибудь. Выпивъ первую чашку, Пелагея Васильевна сняла съ себя шапочку и, оставшись въ чепцѣ, снова начала разговоръ.

— Заѣзжаю я намедни къ Гривцовой, — были у ней гости, — вотъ вечеромъ, сѣли мы за карты: хозяйка сама, Осипъ Степанычъ, Лизавета Гавриловна и я. Зашла рѣчь о невѣстахъ, Осипъ Степанычъ и говоритъ: нѣтъ, говоритъ, что всѣ ваши барышни, ужь былъ бы я, говоритъ, молодъ, ни на комъ выговоритъ, не женился кромѣ Иволгиной Надежды Николаевны: вотъ, говоритъ, дѣвица, такъ дѣвица. А Лизавету Гавриловну такъ и покоробило, — своихъ вѣдь пять дочерей въ дѣвкахъ сидятъ, меньшей-то съ Маріи Египетской двадцать восьмой годъ пошелъ, — такъ даже глаза чуть-чуть у нея не выскочили, побагровѣла вся и говоритъ: Еще пошла ли и она-то за васъ, опоздали, говоритъ немножко… ужь голубка голубчика нашла. А Осипъ-то Степанычъ и спрашиваетъ: а развѣ, говоритъ, женишокъ къ ней присватался? Да, говоритъ Лизавета-то Гавриловна, — женишокъ, а сама смѣется этакъ по змѣиному; только, говоритъ, не знаю, какой попъ будетъ вѣнчать. А Гривцова-то и поддакнула: да уѣдутъ, говоритъ, за границу, тамъ и обвѣнчаются по-басурмански; вишь, говоритъ, нынче мода все въ Парижъ ѣздить. Я такъ и обомлѣла, да ужь молчу себѣ, думаю, что еще злодѣи будутъ говорить.

— Напрасно вы разказываете мнѣ это, перебила Надежда Николаевна: — что мнѣ за дѣло, что бы ни выдумывали.

— Нѣтъ, красавица моя, не забуду я никогда всѣхъ вашихъ благодѣяній; долгъ мой разказать вамъ все, предупредить васъ, моя голубица чистая, чтобы не заклевали васъ эти коршуны проклятые. Вотъ-съ и спрашиваетъ Осипъ-то Степанычъ: что это, говоритъ, матушка все въ толкъ я не возьму: кто же этотъ женишокъ-то? Вотъ и видно, что вы въ оба смотрите, Осипъ Степанычъ, а у себя передъ носомъ ничего не видите, говоритъ ему хозяйка-то: — весь, говоритъ, околотокъ знаетъ, а вы ничего не вѣдаете какой женишокъ. Извѣстно, Петръ Алексѣевичъ Луговскій.

Пелагея Васильевна снова остановилась, чтобы посмотрѣть какое дѣйствіе произвели слова ея на Надежду Николаевну; но молодая дѣвушка продолжала смотрѣть на нее такъ спокойно, какъ и прежде: ни одинъ мускулъ лица ея не дрогнулъ при этой низкой клеветѣ, ничто не выдало тайной борьбы и негодованія. Пелагея Васильевна стала въ тупикъ отъ этого невозмутимаго равнодушія: «шалишь, подумала она, притворяешься.»

— Осипъ Степанычъ, продолжала она вслухъ, — такъ и вскочилъ съ мѣста. Бога, говоритъ, вы не боитесь, Мавра Петровна: виданное ли это дѣло? Вѣдь онъ былъ женатъ на ея родной сестрѣ. Не виданное въ наши времена, отвѣчаетъ она ему, а нынѣшнія-то ваши умницы, примѣрныя-то дѣвицы, ученыя, это ни по чемъ считаютъ. Такъ я, матушка моя, Надежда Николавна, ужь не могла и слушать какъ они всѣ мою голубушку чернили; не докончивши игру, говорю: извините Мавра Петровна, очень, говорю, поясницу разломило, позвольте, говорю, наверхъ пойдти. Да всю ночь о васъ, моя красавица, и проплакала.

— Напрасно вы плакали, Пелагея Васильевна: стоитъ ли тратить слезы? замѣтила Надежда Николаевна. — Однако, вы, я думаю, устали съ дороги, вамъ пора отдохнуть, да и мнѣ нужно заняться дѣлами; комната вамъ готова; Глаша проводитъ васъ. Покойной ночи.

И молодая дѣвушка уже хотѣла удалиться, но Пелагея Васильевна снова заключила ее въ объятія, и пожелавъ всѣхъ благъ въ мірѣ, прибавила:

— Вотъ что красавица моя: Рождество у насъ на дворѣ, всякая тварь радуется, а моя бѣдная Машенька безъ платьишка сидитъ, сироточка-то моя горемычная, и на маленькихъ глазкахъ вдовы показались слезы: — не будетъ ли какой милости вашей, моя добрѣйшая, обносочекъ какой-нибудь… за честь будетъ считать она съ вашихъ плечиковъ носить.

Надежда Николаевна была поставлена въ самое непріятное положеніе: не жаль ей было платья, но возмущало ее это низкое выпрашиваніе, эта лесть передъ тою, чье имя Пелагея Васильевна съ такою радостью готова была очернить, въ кого такъ равнодушно бросала грязью; но обдумавъ, что молоденькой дѣвушкѣ дѣйствительно пріятно будетъ имѣть обновку къ празднику, и что дочь не виновата въ поступкахъ матери, она сказала: