"Дневник социал-демократа" № 5

К аграрному вопросу в России

В ноябрьской книжке «Правды» товарищ Маслов спорит с товарищем Ю. Назаровым об аграрном вопросе. Это интересный спор. Аграрный вопрос имеет теперь у нас огромное значение не только в социальном, но также и в политическом смысле; а товарищ Маслов, несомненно, обладает значительными знаниями в этой области. Вот почему полезно будет взвесить доводы спорящих сторон.

В конце своей статьи тов. Маслов говорит:

«Итак, резюмирую: конференция и третий съезд не поставили точку над „i“. Я ставлю эту точку».

Это — неудачное резюме. С внешней стороны оно, — пусть извинит меня названный товарищ, — немножечко напоминает известное восклицание: "Нет, Петр Иванович, это я сказал «э»! А по смыслу оно далеко не передает содержания не бедной мыслями статьи тов. Маслова. Да и сам этот товарищ в другом месте своей статьи иначе определяет отношение свое к решениям конференции и съезда. Он говорит там

«Ни конференция, ни съезд не дали конкретного содержания аграрной программе, а без такого содержания в сущности нет и программы. Сказать, что аграрный вопрос решат комитеты или Учредительное Собрание, — значит ничего не сказать».

Это уже гораздо строже. Тут уже выходит, что конференция и съезд не сказали ничего, т. е. не только не поставили точки над «i», но не написали даже и самой этой буквы, так что тов. Маслов вынужден был сказать все. Если бы это было так, то конференция и съезд заслуживали бы большого порицания за празднословие, а тов. Маслов заслуживал бы большой похвалы за «трудолюбие и искусство». Однако так ли это? По-моему, не так. Но пусть продолжает тов. Маслов.

«Потому что член каждой партии должен уяснить себе, как он должен действовать или относиться к тем или иным действиям в крестьянском комитете или в Учредительном Собрании».

Что верно, то верно! Каждый член каждой партии действительно должен выяснить себе это. Но выяснить себе это еще не значит «дать конкретное содержание аграрной программе». Это может показаться странным, но это неоспоримо. И последователю Маркса это должно быть ясно само собой.

Под словами: «конкретное содержание аграрной программы», тов. Маслов понимает, как это видно из его статьи, определенное требование, относящееся к аграрному вопросу, как он стоит перед партией в нынешней России, при нынешних русских условиях. Желательное для тов. Маслова требование должно представить собой нечто вроде нашего, социал-демократического, проекта решения нынешнего нашего аграрного вопроса. Можем ли мы теперь же выработать подобный проект?

И да, и нет. Проект выработать, разумеется, можно; но сам тов. Маслов согласится с тем, что осуществление этого проекта будет зависеть от соотношения русских общественных сил в ту историческую минуту, когда станет решаться наш аграрный вопрос. Если мы не окажемся господами положения в эту решительную минуту, то мы рискуем остаться при одном проекте.

Из этого нимало не следует, что нам не нужно никакого проекта. Вовсе нет! Но я спрашиваю тов. Маслова, что же поможет тогда «каждому члену партии» выяснить себе, как он будет «действовать или относиться к тем или иным действиям» тех партий, которые будут решать аграрный вопрос? Все тот же проект? В этом весьма и весьма позволительно усомниться.

Конечно, если у меня только и света в окошке, что данный проект, то мне нечего задумываться над тем, как я буду действовать в том случае, когда этот проект окажется неосуществимым. Тактика у меня тогда будет очень простая: я стану с одинаковым отрицанием относиться ко всем другим проектам. Но такая анархически-прямолинейная тактика редко бывает разумна.

Возьмем пример из другой области. Представим себе, что вопрос о так называемом нормальном рабочем дне обсуждается в парламенте такой страны, в которой рабочий день до сих пор равнялся 11 часам. Представим себе далее, что социал-демократы требуют восьмичасового дня; буржуазные демократы стоят за девятичасовой; партия крупных землевладельцев, — чтобы насолить капиталистам и ввиду того, что речь идет не о земледелии, — соглашается на десять часов, а промышленники отстаивают прежний, одиннадцатичасовой день. Наконец, представим себе, что предложенный социал-демократами проект провалился. Теперь скажите, как следует им отнестись к остальным проектам? Голосовать против каждого из них? Иногда, при исключительных обстоятельствах, как демонстрация, это может оказаться небесполезным для рабочих; но в огромном большинстве случаев это будет вредно для них, по крайней мере в возможности, т. е. это принесет им действительный вред в том случае, если, — благодаря этой тактике социал-демократов, — буржуазные демократы окажутся не в состоянии провести свой проект, так что победят землевладельцы или даже промышленники.

А это значит, что тактика, выражаемая формулой: «или наш проект, или никакого другого», в большинстве случаев окажется негодной. Какою же тактикой нужно заменить ее? Понятно — какой! Тактика, сообразная с интересами рабочего класса, должна быть более гибкой; она должна соображаться с комбинацией общественных сил в каждую данную минуту для того, чтобы, опираясь на эту комбинацию, извлекать наибольшую пользу для рабочего класса. А что нужно для того, чтобы тактика приобрела подобную гибкость? Нужно, чтобы она опиралась не на приверженность партии к тому или другому определенному («конкретному») проекту, а на правильное понимание партией всей совокупности интересов представляемого ею класса. А правильность понимания ею этой совокупности интересов зависит от правильности тех общих принципов, которые лежат в основе ее практической деятельности. Кажется, что это ясно само собою: если такие принципы существуют и если партия умеет безошибочно применять их в своей оценке общественных явлений, — это последнее условие есть conditio sine qua non, без него и правильные принципы не ведут ни к чему, кроме ошибок, — то и «каждый член» ее в отдельности, и вся она вообще уже без труда решат, как следует действовать в данном отдельном случае.

Стало быть, мы пришли к следующему, — для некоторых, может быть, довольно неожиданному, — выводу. В деле правильного обоснования партийной тактики не столько важны «конкретные» проекты решения тех или других общественных вопросов, сколько общие руководящие принципы.

Переводя это на язык тов. Маслова, мы можем сказать, что в деле правильного обоснования партийной тактики не столько важна точка над «i», сколько само «i».

Повторяю, этот вывод может кому-нибудь, — а, пожалуй, и самому тов. Маслову, столь гордому своей «точкой», — показаться довольно неожиданным. Однако он вполне соответствует всему духу нашего учения.

Больше того. Он представляет собой лишь повторение того, что сказал Энгельс в начале своей литературной карьеры об отношении метода к получаемым с его помощью результатам. Метод, это — самое главное; если он верен, то по необходимости верны будут и те результаты, к которым он приводит. Кто забывает об этом, тот лишается возможности понять и результаты, которые, таким образом, теряют в его руках почти всякое значение. Энгельс говорит, — заимствуя это свое выражение у Карлейля, — что в таком случае результаты уподобляются моррисоновым пилюлям (считавшимся тогда некоторыми эмпириками за средство от всех болезней). Но «моррисоновы пилюли» должны иметь в наших глазах так же мало значения, как имели в глазах Энгельса.

Пусть не подумает тов. Маслов, что я совсем не интересуюсь «результатами» и потому совсем не дорожу его «точкой». Истинно говорю: у меня к ней большая слабость. А что касается «результатов», то еще Энгельс справедливо заметил: «Результаты все-таки должны принять определенную форму; развитие должно вывести их из туманной неопределенности и сделать из них ясные мысли». Результаты интересны для всякого общественного деятеля, как были они интересны и для самого Энгельса, посвятившего всю свою жизнь борьбе за освобождение пролетариата. Но если общественный деятель — не эмпирик, довольствующийся «моррисоновыми» или какими-нибудь другими пилюлями, то он смотрит на «результаты» с высоты метода, на «конкретное содержание» различных пунктов своей программы — с точки зрения основных принципов своего учения. И когда он сам или кто-нибудь из его товарищей неясно понимает связь метода с результатами, «конкретного содержания программы» с основными принципами учения, то он прежде всего старается осветить этот темный пункт.

Где же надо искать ту точку зрения, с высоты которой мы должны оценивать как все вообще наши «результаты» и «точки», так и, в частности, нашу аграрную программу? Во взгляде на социализм, как на следствие развития производительных сил в капиталистическом обществе. Говоря это, я не имею ни малейшего намерения разогревать старый спор о том, должны ли все народы пройти через капитализм. Если австралийские племена доживут в своей дикости до того времени, когда восторжествует социализм в цивилизованном мире, то они непременно минуют «фазу капитализма». Но они минуют ее, — т. е. войдут мало-помалу в социалистическое общество, — все-таки потому, что производительные силы капиталистических стран достигнут такой степени развития, на которой сделается совсем невозможным их сосуществование с капиталистическими отношениями производства, с капиталистической собственностью. К тому же для России указанный спор потерял теперь всякое значение: ведь она уже вступила в «фазу капитализма».

Но, совсем не желая возобновлять этот спор, я считаю необходимым напомнить о нем.

Было время, когда он имел огромное значение в глазах наших социалистов. «Конкретное содержание» русских социалистических программ в своих главных чертах определялось тем, к каким выводам приходила каждая из спорящих сторон. Народники семидесятых годов и их эпигоны двух последующих десятилетий держались того убеждения, что Россия может миновать капиталистическую фазу; поэтому они выставляли целые ряда таких требований, которые должны были помешать развитию у нас капитализма. Наоборот, социал-демократы утверждали, что говорить о миновании Россией капитализма не приходится по той простой причине, что русский капитализм представляет собой не гипотезу, а факт, не ожидание, а действительность; поэтому указанные требования народников казались им реакционными. Наши социал-демократы говорили, что мешать развитию капитализма значит стремиться повернуть назад колесо истории. И в то время, когда спор еще продолжался, с ними соглашались в этом отношении все социал-демократы Запада. Теперь, когда на Западе появились так называемые ревизионисты, русским социал-демократам пришлось бы, пожалуй, выслушать некоторые возражения на этот счет: гг. Бернштейн, Давид и проч. сказали бы, может быть, — я пишу «может быть» потому что я не уверен в этом, — что народники «отчасти» правы. Но ведь то ревизионисты! Серьезные же социал-демократы Запада и теперь безусловно согласятся с нами. На Бреславльском съезде 1895 г. Бебель сказал, что когда ему приходится обдумывать какое-нибудь практическое требование своей партии, то он прежде всего спрашивает себя: не помешает ли оно дальнейшему развитию капитализма, и если убедится, что помешает, то отвергает его, как несогласное с духом социал-демократии. И это — единственное правильное отношение к вопросу. Отстаивать меры, задерживающие развитие капитализма, прилично только реакционерам и антисемитам, которые, впрочем, тоже — самые несомненные реакционеры.

Подобно Бебелю, русские социал-демократы никогда не согласились бы отстаивать меры, мешающие развитию капитализма. Они держались правильного принципа. Но я уже сказал, что правильного принципа недостаточно: нужно еще умение правильно пользоваться им. А это умение, к сожалению, не всегда было свойственно русским социал-демократам. К числу реакционных, а потому и нежелательных, мер они относили многие из тех, которые на самом деле не только не имели ничего общего с реакцией, но и в случае своего осуществления дали бы новый толчок экономическому развитию России. Это сообщало их воззрениям узкий, сектантский характер. Вот замечательный пример. Во время голода 1891 г. я, в брошюре «Всероссийское разорение», высказал ту совершенно естественную и, можно сказать, неизбежную мысль, что социал-демократам следовало поднять агитацию с требованием от государства самой серьезной помощи голодающим крестьянам. И что же? Часть наших работавших в России товарищей увидела в этом измену моим прежним взглядам и написала мне, что она остается при «старой» программе группы «Освобождение Труда». Эти наши товарищи были убеждены, что помогать голодающим значило задерживать разложение нашего старого экономического порядка. Как ни старался я разубедить их, но я до сих пор не уверен в том, что они согласились со мной и перестали считать меня отступником. И надо сознаться, — стыдно сказать, а грех утаить, — что это было вовсе не единичное явление. «Крестьянский вопрос» вообще решался большинством наших товарищей до крайности прямолинейно. Всякая мысль о повышении уровня крестьянского благосостояния, — если можно применить к быту нашей крестьянской массы слово: благосостояние, — пугала многих из них, как уклонение от марксизма, как угроза экономическому прогрессу. Ввиду этого неудивительно, что когда приступлено было в 1902 г. к выработке проекта нашей нынешней программы, то больше всего затруднений встретилось именно со стороны «аграрного вопроса». Недаром прозаический Ленин почти поэтически, — во всяком случае образно, — представил читателям те затруднения, с которыми встречается социал-демократ, взявшийся за решение этого вопроса в России. Главная трудность заключалась именно в том, что переход помещичьих земель в руки крестьянства вызывал большие споры по части «судеб капитализма в России». Знаменитые «отрезки» потому и понравились очень многим, что казались такой мерой, которая могла бы, с одной стороны, хоть немного помочь крестьянству, а с другой — не только не задержала бы развития капитализма, но даже содействовала бы ему, устраняя кабальные отношения между землевладельцами и земледельцами. Поэтому за «отрезки» держались у нас многие даже тогда, когда крестьяне принялись по-своему разрешать аграрный вопрос, не отличая отрезков от других помещичьих земель и не задумываясь о «судьбах капитализма». В этом я окончательно убедился на конференции «меньшевиков». Некоторые из присутствовавших на ней товарищей нисколько не скрывали тех опасений, которые внушало им крестьянское движение. Эти товарищи считали, что они обнаруживают большую уступчивость, соглашаясь «не противиться» этому движению. Как будто для людей, не служащих в министерстве внутренних дел, — я уже не говорю: для социал-демократов, — мог существовать вопрос: «противиться» или «не противиться»!

Слушая речи этих товарищей, я мог приписать единственно только их снисходительности то обстоятельство, что они не заподозрили меня в измене марксизму на основании моих еретических взглядов на этот счет, высказанных в «Заре», на втором съезде, в первом номере моего «Дневника» и, наконец, на той же конференции.

«Ортодоксов» этого образца было на конференции не много, и они оказались в меньшинстве. Но это не помешало им повлиять на ход и исход происходивших на ней прений. Благодаря им эти прения должны были сосредоточиться главным образом вокруг вопроса о возможных экономических последствиях «черного передела». В интересах партии, для того, чтобы она не совершила огромнейшей исторической ошибки и не покрыла себя позором комического и в то же время жестокого педантизма, необходимо было настаивать на признании конференцией того, что социал-демократия обязана не только «не противиться» но и действовать. И этим приходилось довольствоваться. Добиться более точного определения оказалось невозможным вследствие сопротивления вышеупомянутых блюстителей уродливо понятой «ортодоксии». Вот почему «i» осталось без точки.

На съезде «большевиков» дал себя почувствовать, — как это видно из его протоколов, — тот же экономический предрассудок. Поэтому его «i» тоже вышло без точки.

Читатель видит теперь, что тов. Маслов строг, но… несправедлив. Это неверно, что съезд и конференция ничего не сказали. Они сказали: надо поддержать крестьян, не смущаясь опасением за участь капитализма; мысль о том, что торжество нынешнего нашего аграрного движения возродило бы к новой жизни наши старые экономические «устои», есть не более, как старый народнический предрассудок. И сказать это было бы безусловно необходимо.

А теперь поговорим о «точке», о которой собственно и спорят между собой тт. Назаров и Маслов.

Тов. Назаров, пожалуй, даже и не спорит, а просто просит тов. Маслова рассеять некоторые его сомнения, а тот отвечает со свойственной ему строгостью.

Аграрная программа тов. Маслова, требующего передачи помещичьих земель областным земствам, которые со своей стороны будут отдавать их в аренду, вызывает в тов. Назарове вот какое сомнение:

«Крестьянин будет видеть, что как прежде он арендовал землю у барина, так точно и при предлагаемой вами реформе он будет арендовать ее у какой-то „областной“ организации. Но он не хочет этого… Вопреки ламентациям „социалистов-революционеров“, он хочет иметь свою землю, свою собственность. Это мой первый вопрос».

Тов. Маслов отвечает на это: «Даже допуская, что в крестьянском движении преобладает тенденция раздела земель, социал-демократ не может выставить демагогических мещанских лозунгов, чтобы приспособиться к темной массе крестьянства». Далее, указывая на то, что пролетарская программа должна ставить в свое основание интересы рабочего класса, тов. Маслов продолжает:

«Раздел земли между крестьянами в собственность или между отдельными общинами (социализации земли) является нежелательным с точки зрения интересов рабочего класса, так как передает результаты народной и, главным образом, рабочей революции в руки частных собственников. Поэтому тот, кто, увлекаясь „реалистической“ политикой, будет рекомендовать раздел земли, будет действовать против интересов рабочего класса, будет высказываться за лишение пролетариата права принять участие в распоряжении земельным фондом, так как раздел исключает какое бы то ни было участие в распоряжении землей всех, кроме собственников земли».

Я не знаю, удовлетворился ли тов. Назаров этим ответом. На его месте я не счел бы себя удовлетворенным.

В самом деле, насколько я мог понять тов. Назарова, для него речь идет не о том, что представляется ему наиболее желательным, а о том, что именно следует признать наиболее возможным. Тов. Маслову этот вопрос кажется оппортунистическим; но это совершенно напрасно.

Лично я признаю, что передача земель областным сеймам наиболее желательна с точки зрения социал-демократа. Стало быть, я полностью воздаю масловской «точке» то, что ей принадлежит. И тем не менее я утверждаю, что «точка» оставляет неясными многие «пункты», относящиеся к вопросу о том, как должен социал-демократ «действовать или относиться к тем или иным действиям в крестьянском комитете или» и т. д. А ведь этот вопрос задает нам тот же тов. Маслов, автор «точки».

Я возьму пример, подобный вышеприведенному примеру с нормальным рабочим днем. Представьте себе, что в «комитете», — или другом подобном учреждении, — социал-демократам не удалось провести свой законопроект, выработанный в духе масловской «точки». Остаются три других законопроекта: 1) «социализация» социал-народни-ков; 2) раздел конфискованных земель в частную собственность и 3) национализация земли. Как следует отнестись к каждому из них? Какой из них предпочесть?

«Точка» молчит. А это показывает, что с ней не все обстоит благополучно, что над ней тоже нужно поставить какую-то новую «точку». Но какую же именно?

Тов. Маслов говорит: «Пролетарская программа должна ставить в свое основание интересы рабочего класса». Это правильно, хотя не совсем ново. Но это не все. Интересы рабочего класса должны стать основой не только пролетарской программы, но также и пролетаркой тактики. И вот, именно во имя пролетарских интересов, я спрашиваю тов. Маслова, что лучше: социализация земли? ее национализация? или же, наконец, ее раздел в частную собственность?

Ты можешь, ближнего любя,

Давать нам смелые уроки,

А мы послушаем тебя.

Как ни велико мое уважение к «точке», но я должен признать, что она не дает нам «прямых ответов» на эти «проклятые вопросы».

Где же искать таких ответов? Очевидно, что искать их нужно не в той или другой отдельной «точке», а в каком-то общем принципе, могущем охватить в одной формуле многие «точки», многие частные случаи. Известно, что одна точка не определяет направления линии.

Когда «каждому члену партии» будет ясен этот общий принцип, тогда, — и только тогда, — он уяснит себе, как он должен «действовать или относиться к тем или иным действиям в комитете» и проч. А «точки» для этого недостаточно. «Точка» хороша, но тов. Маслов преувеличивает ее значение, подобно тому, как родители преувеличивают достоинства своих детей.

Прежде чем указать, — вернее, напомнить, — в чем заключается этот общий принцип, я сделаю еще несколько замечаний на статью тов. Маслова.

Он говорит, что переход помещичьих земель в руки крестьян «может иметь огромное прогрессивное значение и может иметь огромное реакционное значение в зависимости от того, в чьи руки перейдут земли. Во Франции переход конфискованных революцией земель в собственность мелкой буржуазии создал из нее реакционные кадры многочисленных сторонников бонапартизма и буржуазного „порядка“. Раздел или распродажа земель вместо десятка тысяч помещиков может только создать сотни тысяч вновь испеченных помещиков, что, разумеется, будет только на руку реакции».

Прежде всего о Франции. Справедливо то, что мелкая буржуазия, в руки которой попала часть земель, конфискованных революцией, — а не все эти земли, как это думает, по-видимому, тов. Маслов, — справедливо, говорю я, что эта буржуазия нередко играла впоследствии реакционную роль. Но раз уже зашла речь о ней, то я полагаю, что тов. Маслову следовало выяснить «каждому члену партии», какую именно роль играла она во время революции. В данном случае это важнее. Кроме того, этот товарищ хорошо сделал бы, если бы объяснил нам, каково же собственно было историческое значение конфискации земель, совершенной французской революцией?

Следует ли считать его реакционным? Если — да, то нам придется изменить весь свой взгляд на экономический смысл великой французской бури. Нам придется пожалеть о том, что совершилась конфискация, нанесшая такой жестокий удар экономической основе старого порядка. Нам придется пожалеть о том, что мелкая буржуазная собственность заменила собою крупные феодальные владения. Нам придется, пожалуй, пожалеть о том, что вообще произошла эта революция. Но ведь это несомненно «будет только на руку реакции».

Или, может быть, нам следует пожалеть совсем о другом? Именно о том, что Великая французская революция была буржуазной революцией? Что в ее, довольно уже отдаленное от нас, время не было ни тов. Маслова, ни его «точки»? Но ведь это «будет только на руку»… утопическому взгляду на историю.

Переворот, совершившийся в конце XVIII века во Франции, имел огромное прогрессивное значение как в городе, так и в деревне. И там, и здесь он устранил отжившие производственные отношения, свойственные «старому порядку», и заменил их новыми, буржуазными отношениями. Это дало сильнейший толчок всему экономическому, — а через посредство экономики и политическому, — развитию Франции. Тов. Маслов не реакционер, — вряд ли нужно говорить это, — и не утопист. Стало быть, он и сам понимает, «почему сие важно». А если понимает, то должен будет согласиться и с тем, что если бы теперь какая-нибудь страна оказалась в положении, подобном тому, в котором находилась Франция конца XVIII века; если бы история поставила перед ней ребром великую дилемму: или производственные отношения, свойственные «старому порядку», или переход помещичьих земель в руки мелкой буржуазии, то ни один социал-демократ ни на одну минуту не мог бы поколебаться в выборе и не имел бы права, подобно Понтию Пилату, умыть себе руки. Он обязан был бы всеми зависящими от него средствами способствовать крушению полуфеодальных производственных отношений и замене их буржуазными.

А что, если Россия окажется именно в таком положении? Мне возразят, пожалуй, что Россия, в отличие от Франции XVIII века, имеет пролетарскую партию, в аграрной программе которой тов. Маслов поставил точку над «i». Я этого не забываю. Но ведь я предположил, что в «комитете» или вообще в инстанции, решающей аграрный вопрос, предложение представителей пролетарской партии провалилось, так что остается выбирать между предложениями других, непролетарских партий. Теперь я, ради еще большего упрощения вопроса, предполагаю на минуту, что провалилась также и пресловутая «социализация». Вопрос стоит, значит, так: или национализация, или переход конфискованных земель в частную собственность крестьян. Вы как будете решать этот вопрос, тов. Маслов? Что внушит Вам ваша «точка»?

В той же книжке «Правды» г. Николай Валентинов высказывается против национализации, но не считает нужным перечислять имеющиеся против нее «солидные аргументы», так как это сделали Каутский и Маслов. Г-н Н. Валентинов, как видно, не знает, что «солидные аргументы», имеющиеся против национализации, были указаны в «Заре» раньше, чем о них заговорил тов. Маслов. Но это мимоходом. Главное дело в том, что аргументы, имеющиеся против национализации, действительно солидны и что их с убеждением повторяет сам тов. Маслов. Что же ему остается? Остается, — позабыв о своей «точке», — высказаться за раздел помещичьих земель в частную собственность.

Остается только это, если не предпочесть нынешнее положение дел. Слова тов. Маслова о том, что раздел земель был бы только на руку реакции, потому что заменил бы крупных помещиков мелкими, дают некоторое основание думать, что он предпочел бы нынешнее положение разделу. Если у него в самом деле есть такое предпочтение, то выходит, что при указанной альтернативе он должен будет перейти в лагерь консерваторов. Это будет «реальной политикой» самого изумительного свойства. Думать, что тов. Маслов может увлечься подобной политикой, значит незаслуженно обижать его. А между тем ведь мы пришли к нашему выводу совершенно логичным путем. Что же это показывает? Это показывает, что посылка; взятая нами у тов. Маслова, неправильна, т. е. что он неточно выразил свою мысль, т. е. что и по его мнению раздел помещичьих земель между крестьянами вовсе не был бы шагом назад сравнительно с нынешним положением дел.

Да иначе и не может быть. Ведь сам же он признает, что право собственности помещиков на их земли выражается только в эксплуатации арендаторов. Но если это так, то экспроприация помещиков может повести только к поднятию уровня благосостояния крестьян, арендующих помещичьи земли. А такое поднятие не только ровно ничему не повредит в экономической жизни страны, но, напротив, будет очень сильно способствовать ее дальнейшему развитию.

Итак, еще раз. Если нам придется выбирать между национализацией и разделом, то нам следует выбрать раздел.

Раздел имел бы бесспорно много неудобств с нашей точки зрения. Но сравнительно с национализацией у него было бы то огромное преимущество, что он нанес бы окончательный удар тому нашему старому порядку, при котором и земля, и земледелец составляли собственность государства и который представляет собой не что иное, как московское издание экономического порядка, лежавшего в основе всех великих восточных деспотий. А национализация земли являлась бы попыткой реставрировать у нас этот порядок, получивший несколько серьезных ударов уже в XVIII веке и довольно сильно расшатанный ходом экономического развития в течение второй половины XIX столетия.

Если нынешнее наше крестьянское движение представляет опасность для дальнейшего экономического развития России, то именно лишь в той мере, в какой оно могло бы привести к реставрированию указанного порядка. И поскольку в нем есть такая тенденция, постольку были правы товарищи, опасавшиеся его последствий. К счастию, эта несомненно существующая тенденция имеет мало шансов на победу.

Это надо разъяснить.

Случилось ли вам прочесть в VII томе географии Элизэ Реклю страницы, посвященные Китаю? Если случилось, то вы, наверно, помните курьезный рассказ о том, как, «после различных перипетий, повлекших за собой революции и перемены династий», китайские «социалисты» покинули идею общинной собственности («как она существовала прежде») и «сделали попытку применить новую систему». В 1069 г. Ван-ган-че, друг и советник тогдашнего китайского императора Че-у-цунга, издал декрет, отменявший частную собственность. В силу этого указа государство сделалось единственным собственником и взяло на себя распределение всех продуктов, производство которых должно было находиться в заведовании государственных чиновников. Эта мера вызвала сильнейшую оппозицию со стороны мандаринов и прежних крупных феодальных землевладельцев, однако Ван-ган-че, сумел, — говорит Э. Реклю, — поддержать свою систему государственного коммунизма в течение 15 лет. «Но достаточно было перемены царствования, чтобы низвергнуть новый режим, который так же мало соответствовал желаниям народа, как и стремлениям высокопоставленных лиц, и который к тому же создал целый класс инквизиторов, сделавшихся настоящими землевладельцами».

Реклю говорит, что этот «коммунистический» опыт китайского царедворца представляет собою величайшую из всех попыток, когда-либо предпринимавшихся правительствами в целях, общественного переустройства. Это его замечание сделано не спроста. Анархист Реклю метит здесь в социал-демократов, стремления которых принимают в анархических головах вид китайского «коммунизма». Да и самая история попытки Ван-ган-че рассказана, как видно, с целью привести новый довод против будто бы государственного социализма международной социал-демократии. Жаль только, что довод этот совсем не выдерживает серьезной критики.

Я уже не говорю о том, что те способы, которыми надеются осуществить свои стремления социал-демократы, не имеют ничего общего с декретами, издаваемыми более или менее народолюбивыми царедворцами. Но самая «попытка» уподобить внутреннюю историю Китая истории западноевропейского общества XIX века свидетельствует о большой наивности. Реклю был очень хорошим географом, но очень плохим социологом. Он без всякой критики взял, — если не ошибаюсь, у Захарова, — рассказ о китайской «коммунистической» революции XI века. А между тем в его собственном изложении было достаточно материала для того, чтобы свести к надлежащим размерам заключающуюся в этом рассказе истину.

Из его изложения видно, что в продолжение более чем тысячи лет внутренняя история Китая «совпадала с историей землевладения» и что главной отличительной чертой этой последней была борьба за землю между народом и «феодальными» землевладельцами. Из того же изложения видно, что уже в 9 г. нашей эры был издан указ, в силу которого вся земля была объявлена собственностью государства. Это такая же «коммунистическая» революция, как и «попытка» министра Ван-ган-че. Правда, эта последняя распространялась, по словам Реклю, также и на движимую собственность. Но это более чем сомнительно. Вернее всего, что известие о совершенной Ван-ган-че революции относится к предприятиям вроде тех общественных запашек, которые иногда вводились у нас начальством, к большому неудовольствию крестьян, на удельных землях. Только эти предприятия были затеяны, по-видимому, в гораздо бòльших размерах, и предшествовал им, вероятно, передел земель во всем государстве, сильно затронувшей интересы землевладельцев, державших землю на поместном праве. Во всяком случае, по хозяйственным условиям Китая, эта революция могла быть только аграрной и должна быть рассматриваема лишь как один из эпизодов в истории государственного хозяйства Китая. А как мало привлекательного для социал-демократа в «попытках» подобного рода, читатель может видеть из нашего резко отрицательного отношения к национализации земли. Пушкин говорит, не помню сейчас в каком стихотворении:

На генерала Киселева

Не положу своих надежд…

Мы, как Пушкин, не полагаем своих надежд «на генерала Киселева», которого, кстати сказать, некоторые наши «передовые» публицисты до недавнего времени изображали чуть ли не всероссийским Гракхом. Мы не только не ждем ничего, кроме зла, от затей русских Ван-ган-че, но употребим все усилия для того, чтобы сделать такие затеи экономически и политически невозможными.

Надо признать, однако, что в аграрной истории Московской Руси было, к сожалению, слишком много китайщины. Под влиянием многих неблагоприятных исторических условий, — в числе которых экономическая отсталость этой части России и монгольское иго играли не последнюю роль, — право собственности на землю из рук земледельцев постепенно перешло к великому князю, — впоследствии к царю, — который и стал распоряжаться ею как фондом для удовлетворения потребностей государства. Петербургский период нашей империи закончил и привел в систему то, что начато было московским. Через знаменитое «окно в Европу» не пришло никаких существенных перемен в аграрной политике правительства, поскольку она затрагивала интересы земледельцев. В том, что касалось землевладельцев, произошла, напротив, весьма существенная перемена, имевшая несомненное влияние на психологию крестьянства. Но прежде чем говорить об этой перемене и для того, чтобы понять ее влияние, необходимо вспомнить, что в течение продолжительного времени рядом с закрепощением государству земледельцев шло сокращение прав землевладельцев, вотчинников, которые были мало-помалу поставлены на одну доску с помещиками, т. е. с лицами, обязанными службой. Таким образом, население страны разделилось, по выражению, Костомарова, на государственных сирот (крестьяне и вообще тяглые люди), государевых холопов (служилые люди) и государевых богомольцев (духовенство). «При тогдашнем положении народного и государственного хозяйства землевладение было необходимым условием исправного отбывания ратной службы, как она была тогда устроена», — говорит Ключевский в своих чтениях по истории сословий в России. Это верно в применении не только к ратной, но и ко всякой другой службе. Так же верно и то, что при тогдашнем положении народного хозяйства земля была необходимым условием исправного отбывания «тяглыми людьми» своих повинностей по отношению к государству.

И вот русское государство постепенно сделалось тем Левиафаном, о котором мечтал Томас Гоббс и который наделяет каждого участком земли, смотря по его занятию и положению. Вряд ли нужно указывать здесь на то, что наша пресловутая сельская община с переделами возникла, как естественный плод закрепощения государству земли и земледельца. Старый предрассудок относительно сельской общины с переделами теперь уже разрушен в русской и западноевропейской науке. Но совсем не излишне указать на следующее важное обстоятельство.

Если земля составляет необходимое условие исправного отбывания тяглыми людьми своих обязанностей по отношению к государству, то совершенно естественно, что «государевы сироты» требуют, — по-своему, по-«сиротски», но все-таки требуют, — нового земельного передела всякий раз, когда им дает себя чувствовать «земельное утеснение». Естественно также, что государство в своих собственных интересах старается по возможности исполнить это требование, наделяя крестьян новыми, «порожними» землями, выселяя их «на новые места» или же устраняя посредством переделов возникающее между ними земельное неравенство. Известно, какое значение имели в жизни государственных крестьян ревизии. После уничтожения крепостной зависимости, крестьяне во многих местах не считали себя в праве раньше ревизии приступить к переделу своей общинной земли. А когда они местами переделили, наконец, свои земли, не дожидаясь новой ревизии, то оказалось, что передел совсем не устранил тяжелого земельного утеснения. Тогда истощилось веками испытанное терпение «государевых сирот», и они заволновались…