Русские вольнодумцы в царствование Екатерины II (Екатерина II) — ДО

РУССКІЕ ВОЛЬНОДУМЦЫ ВЪ ЦАРСТВОВАНІЕ ЕКАТЕРИНЫ II.

Секретно-вскрытая переписка.

1790—1795.

Самою темною и необъясненною эпохою въ исторіи, такъ-называемыхъ, московскихъ мартинистовъ остается донынѣ время отъ назначенія въ Москву главнокомандующимъ князя Прозоровскаго (февраль 1790 г.) до ареста Новикова (апрѣль 1792 г.).

Это была эпоха усиленнаго за ними надзора, окончательнаго раззоренія «Типографической компаніи», разрушенія новиковскаго кружка и безгласности относительно послѣднихъ его дѣйствій.

Пробѣлъ, о которомъ здѣсь говорится, въ значительной степени восполняется слѣдующими за симъ копіями съ писемъ, которыя снималъ московскій почтъ-директоръ И. Б. Пестель для московскаго главнокомандующаго кн. Александра Александровича Прозоровскаго. (1790—1795 гг.)

Главный центръ, къ которому тяготѣютъ свѣдѣнія, заключающіяся въ этихъ письмахъ, составляетъ маіоръ Алексѣй Михайловичъ Кутузовъ, Розенкрейцеръ (Velox, по прозванію), отправленный орденомъ въ Берлинъ еще въ началѣ 1787 года для изученія алхиміи, причемъ съ нимъ отправился мекленбуржецъ — баронъ Шредеръ (по прозвищу Sacerdos), прибывшій въ 1783 году въ Россію и сдѣлавшійся въ Москвѣ вліятельнымъ лицомъ между масонами. Письма, писанныя Кутузовымъ къ московскимъ друзьямъ и получавшіяся имъ отъ нихъ, составляютъ обширнѣйшую часть печатаемой нынѣ корреспонденціи. Въ нихъ рисуются сами собою портреты дѣйствовавшихъ въ розенкрейцерствѣ лицъ, коллекція которыхъ пополняется и нѣкоторыми другими письмами.

Передъ нами теперь, какъ живые, возстаютъ эти давнишніе покойники. Вотъ саигвиническій Лопухинъ (Philus), всегда готовый на помощь ближнему, пылкій, «съ засученными рукавами» шагающій безъ устали по московскимъ улицамъ и закоулкамъ, готовый иногда и «подпить», но измышляющій всякія средства, чтобы достать денегъ, когда дѣло идетъ о подачѣ милостыни, о посылкѣ денегъ другу Кутузову, или учившимся на его счетъ за границей — Невзорову и Koлокольникову. Вотъ робкій князь Н. Н. Трубецкой, котораго письма похожи часто на молитвы. принимающій смиренно дерзкія выходки барона Шредера, знающаго, къ кому можно писать такимъ тономъ, склонный отмалчиваться въ затрудненіяхъ или обходить ихъ какъ-нибудь, но добрый и довѣрчивый до конца, не смотря на явные поводы къ разочарованію. Вотъ легкій абрисъ И. П. Тургенева, рисующійся самимъ отсутствіемъ его писемъ, которыхъ отъ него и не ждутъ, зная его лѣность, какъ корреспондента, столько же какъ и его неумѣлость, какъ сельскаго хозяина. Самъ благородный, слишкомъ довѣрчивый и слабохарактерный Кутузовъ выливается наружу съ прекраснодушіемъ, какого лишь можно ожидать отъ переводчика и обожателя «Мессіады». Всѣхъ ихъ обманываетъ до конца плутъ, хотя и жалкій своей нищетою, баронъ Шредеръ, ненавистникъ Новикова (Collovion), открывшаго еще въ Москвѣ продѣлки этого пришлеца. Черты характера Шварца. князя Энгалычева и другихъ розенкрейцеровъ и ихъ друзей также не могутъ не обратить на себя вниманія. Что поражаетъ болѣе всего въ письмахъ этихъ людей, которыхъ такъ скоро ожидало преслѣдованіе, какъ бы какихъ-либо преступниковъ? Не будемъ говорить о чувствахъ христіанскихъ, бывшихъ всегдашнимъ и всѣмъ извѣстнымъ достояніемъ ихъ. Но посмотрите на то, что ихъ волнуетъ, радуетъ, огорчаетъ прежде всего въ дѣлахъ мірскихъ. Люди эти на столько проницательны и безпристрастны, что, жалуясь на притѣсненія нѣкоторыхъ вельможъ, они не смѣшиваютъ съ ними монархиню, до которой не всегда можетъ доходить истина. Но они благоговѣютъ передъ Екатериной, которой царствованіе было первымъ кроткимъ у насъ и отдѣляется цѣлою бездною отъ всѣхъ предшествовавшихъ эпохъ. Люди эти, обремененные на родинѣ горемъ и заботами, страждущіе на чужбинѣ отъ бѣдности и униженіи (какъ Кутузовъ), слезно горюютъ о всякомъ обстоятельствѣ, кажущемся вреднымъ для блага Россіи; ликуютъ и забываютъ невзгоды, утѣшаясь добрыми вѣстями объ ея успѣхахъ. Килія, Измаилъ, Мачинъ — заставляютъ радостно биться ихъ сердца. Потемкинъ, Репнинъ, будущій спаситель отчизны Михаилъ Илларіоновичъ Кутузовъ — вотъ имена, которыя восхищаютъ ихъ! Все это искренно и живо, — и, читая ихъ имена, вы, ради такихъ чувствъ, прощаете имъ ихъ простодушіе, ихъ довѣрчивость, съ которою они, не смотря на часто испытанные обманы, ожидаютъ успѣховъ алхимическихъ работъ, сочѵвствуютъ какому-нибудь уличенному шарлатану Шредеру, толкуютъ о путешествующихъ важныхъ масонахъ, говорятъ о собраніи въ Персіи высокихъ и таинственныхъ начальниковъ ордена и т. п. Прочтите эти письма — и вы полюбите тѣхъ, кто писалъ ихъ, не смотря на эти простодушныя увлеченія я заблужденія.

Въ ряду этихъ писемъ мелькаютъ образы женскіе, любезные и оригинальные. Въ нѣсколькихъ изъ нихъ вся на лицо, какъ живая. эта любезная, добродѣтельная Е. В. Хераскова — жена автора «Россіяды», этого «мужа добра», мало знакомаго позднѣйшему потомству: Хераскова, о которой сами мы слыхали отъ стариковъ, говорившихъ о ней не иначе, какъ съ умиленіемъ. А вотъ для противоположности — графиня Анна Борисовна Апраксина, рожденная княжна Голицина. тоже добрая, умѣющая утѣшить и развлечь страдальцевъ, но «веселаго нрава», какъ сама о себѣ говоритъ, не смотря на свой седьмой десятокъ. Эта беззаботная и беззавѣтная женщина, истинное дитя своего времени, была другомъ молодости знаменитой тогдашней красавицы княгини Елены Степановны Куракиной, благодаря кредиту которой и графа П. И. Шувалова, она еще при Елисаветѣ Петровнѣ получила разводную отъ мужа, съ правомъ даже называться, буде пожелаетъ, по прежнему, дѣвичьимъ именемъ княжны Голицыной. Не имѣвши дѣтей, будучи одна на свѣтѣ, Анна Борисовна шутя провела жизнь; но немногихъ уцѣлѣвшихъ отъ нея строкъ довольно, чтобы видѣть, что сердце ея осталось открытымъ для добра, для друзей и внушило ей, что говорить и что дѣлать, когда ихъ постигали жизненныя невзгоды, — и многое да простится ей за это.

Едва-ли не въ первый разъ еще представляются намъ въ этой обширной корреспонденцій черты, довольно рельефно изображающія Настасью Ивановну Плещееву — предметъ первой привязанности юноши-Карамзина, нѣжно любившую его и близь которой онъ иногда проводилъ дни въ литературныхъ работахъ и въ бесѣдахъ. Страстная натура ея высказывается на всякомъ шагу: она и любитъ беззавѣтно, и ненавидитъ безгранично. Явная холодность къ ней Еарамзина, по возвращеніи его изъ-за границы, не измѣняетъ нисколько ея чувствъ къ нему, — и всякое вниманіе его, хотя бы случайное, принимается ею чуть не съ умиленіемъ. Письма ея и отчасти ея мужа, играющаго роль не болѣе какъ статиста, открываютъ намъ прелюбопытныя вещи. Оказывается, что Н. И. Плещеева, когда-то вдохновлявшая Карамзину стихи и которой, вмѣстѣ съ ея мужемъ, онъ посвятилъ свои «Письма Русскаго Путешественника», всѣми силами старалась отклонить его отъ заграничной поѣздки, проклинала: «злодѣевъ», подговаривавшихъ его ѣхать въ чужіе краи, — и, по возвращеніи его въ Москву, всячески противилась тому, чтобы онъ издавалъ «Московскій Журналъ»; наконецъ возненавидѣла окончательно «мартинистовъ» за то, что они оказывали ему, по прежнему, будто бы лицемѣрныя ласки, не смотря на то, что начали не терпѣть его. Враждебное расположеніе къ Карамзину окончательно утвердилось въ мартинистахъ вслѣдствіе напечатанія имъ объявленія о «Московскомъ Журналѣ», провозгласившаго, что издатель не будетъ помѣщать въ немъ статей теологическаго и мистическаго содержанія, въ чемъ высказался явный разрывъ его съ ними, принявшими эти выраженія, не безъ основанія, прямо на свой счетъ. Вообще вѣсть объ изданіи Карамзинымъ журнала была встрѣчена неблагосклонно. Мартинисты просто считали его незрѣлымъ и неспособнымъ для такого дѣла и видѣли въ его рѣшимости только упрямство въ исполненіи предвзятой, наперекоръ всему, мысли сдѣлаться немедленно авторомъ, съ которою онъ и ѣздилъ за границу, чтобы приготовиться скорѣе къ дѣятельности, для которой не было у него ни жизненной опытности, ни познаній. А. М. Кутузовъ, огорченный объявленіемъ о журналѣ, но не переставшій любитъ сердечно Карамзина, прислалъ Плещеевой изъ Берлина особое письмо, иронически выражающее самонадѣянныя упованія неизвѣстнаго юноши, выступающаго на журнальное поприще, причемъ ясно намекалъ на своего молодаго друга. Онъ даже удивлялся, что солидный Херасковъ обѣщалъ свое сотрудничество легкомысленному его предпріятію. Плещеева и другіе друзья Карамзина боялись неуспѣха его, насмѣшекъ и проч. Немногія письма самого Карамзина, нынѣ печатаемыя, носятъ на себѣ отпечатокъ какой-то сдержанности и недовольства, не смотря на дружескія увѣренія, и выражаютъ то, что онъ понималъ неестественность и натянутость новыхъ своихъ отношеній къ старымъ друзьямъ.

Въ нихъ есть что-то такое, что французы называютъ «guindé» и «compassé», свойственное юношѣ, побывавшему даже въ Лондонѣ (что было рѣдкостію) я входящему въ роль писателя (тоже въ*то время рѣдкость). Но, слава Богу! Карамзинъ не поддался ни на что; ему что-то говорило: «son anch’io pittore», и творенія его прославили его имя.

Таковы черты, съ которыми не лишнимъ будетъ познакомиться читателю, приступающему къ чтенію обнародуемыхъ нынѣ писемъ.

Копіи секретно-вскрытыхъ писемъ, вмѣстѣ съ подлинными рапортами Пестеля и реэстрами, писанными его же рукою, расположены имъ въ подлинномъ дѣлѣ по мѣсяцамъ (не совсѣмъ исправно) и, такимъ образомъ, всѣ бумаги составляютъ сборникъ изъ 415 перенумерованныхъ листовъ, начиная съ 19-го іюля 1790 по 1800 г. Каждая тетрадь озаглавлена годомъ (1790, 1791 и т. д.). Донесенія Пестеля писаны на листкахъ почтовой бумаги (въ четвертушку); копіи — четкимъ почеркомъ сняты на листахъ сѣроватой, золотообрѣзной бумаги съ водянымъ знакомъ, изображающимъ льва и рыцаря, съ надписью pro patria (за отечество). Замѣтимъ, что этотъ же самый сортъ бумаги употреблялся и при дворѣ Екатерины II — при докладахъ императрицѣ. О характерѣ и значеніи секретнаго вскрытія писемъ въ царствованіе Екатерины II мы здѣсь не говоримъ, такъ какъ объ этомъ въ «Русской Старинѣ» была уже подробная статья профессора А. Брикнера: «Вскрытіе чужихъ писемъ и депешъ при Екатеринѣ II» (перелюстрація). «Рус. Ст.» 1873 г., т. VII, стр. 75—84.

Собраніе нынѣ печатаемыхъ писемъ редакція «Русской Старины» получила еще въ 1871 г. отъ А. А. Бородулина, жителя одной изъ за-Московныхъ губерній. Г. Бородулинъ увѣдомилъ насъ, что эти документы были имъ кушгены лѣтъ восемь предъ тѣмъ, послѣ смерти одного умершаго купца вмѣстѣ съ конторскими старыми бумагами, которыя били употребляемы для завертки разныхъ товаровъ въ лавкѣ; только благодаря тому обстоятельству, что письма 1790—1800-хъ годовъ были переплетены, купецъ не успѣлъ ихъ растрепать и уничтожить, но уничтоженіе уже началось: изъ сборника вырвано довольно много листковъ. Ред.

1790.

Сіятельнѣйшиі князь, милостлвыя государь. У сего имѣю честь представить извѣстную вашему сіятельству копію, съ покорною просьбою о возвращеніи мнѣ вчерашней таковой же на поясненіе только. Считая, что ваше сіятельство, по прочтеніи, оную ко мнѣ обратить изволите для сохраненія, не оставилъ у себя копію, которую непремѣнно мнѣ должно имѣть; но сличеніи оной, не премину вашему сіятельству вторично представить.

Важнымъ себѣ долгомъ поставляю употребленіе всевозможнаго старанія по сей корреспонденціи.

Съ непремѣннымъ высокопочитаніемъ и таковою-жъ преданностью пребыть счастіе имѣю, сіятельнѣйшій князь, вашего сіятельства всепокорнѣйшій слуга Иванъ Пестель.

19-го іюля 1790 1).

Реестръ копіямъ съ писемъ къ Алексѣю Михайловичу Кутузову, въ Берлинъ. № 1-й — отъ Настасьи Плещеевой, № 2-й — Алексѣя Александровича Шещеева, оба отъ 22-го іюля 1790 г. изъ села Знаменскаго. Оригиналы съ первою почтою, по ихъ надписямъ, отправлены быть имѣютъ. Иванъ Пестель.

Москва, 31-го іюля 1790.

1) При подобныхъ отношеніяхъ препровождаены были почтъ-директоромъ Пестелемъ и послѣдующія копіи съ секретно вскрываемыхъ имъ писемъ, Это — тотъ самый Иванъ Борисовичъ Пестель, который впослѣдствіи, въ 1806 г., былъ назначенъ генералъ-губернаторомъ Сибири и о которомъ недобрая память живетъ въ этомъ краѣ и по сіе время. Помощникъ его, по дѣятельности въ московскомъ почтамтѣ, Трескинъ былъ переведенъ имъ въ Иркутскъ губернаторомъ. Въ 1809 году Пестель уѣхалъ въ Петербургъ и отсюда-то съ помощью такихъ сподвижниковъ, какимъ былъ Трескинъ, правилъ Сибирью. Сынъ Пестеля — полковникъ П. И. Пестель, декабристъ, умеръ 13-го іюля 1826 г. Извѣстно, что онъ презираль своего родителя. Ред.

1.

Настасья Плещеева — Алексѣю Михайловичу Кутузову, въ Берлинъ.

22-го іюля 1790 г. Знаменское.

Ежели-бъ вы знали, сколько ваше письмо меня разогорчило, вы бы вѣрно лучше желали обмануть меня, нежели сказать, что вы долго не будете. Я какъ радовалась, дѣлала планы въ головѣ своей, какъ бы васъ уговорить сюда въ деревню погостить. Вы бы здѣсь были такъ уединены, какъ вамъ угодно. Но всѣ сіи воображеніи вашимъ письмомъ разрушились — и я горько заплакала. Право, вы такъ не можете меня любить, какъ я васъ люблю. Ежели бы вы столько-жъ любили, все бы вы оставили. Кто три года чего не могъ сдѣлать, то уже хотя десять живи, такъ все то-жъ будетъ. Я вамъ сіе пророчествую и, истинную правду сказать, я никакого успѣха вамъ не желаю, потому что пользы никому быть не можетъ. Вольно вамъ мучиться и жить въ чужой землѣ ни почто, и никто не скажетъ спасиба. Я сколько-нибудь всѣхъ вашихъ друзей знаю и лучше хочу для нихъ остаться при моемъ недовѣрчивомъ нравѣ, нежели съ на~ шею легковѣрностью.

Вы очень хорошо разсуждаете и совѣтъ вашъ полезенъ, ежели бы я его уже сто разъ не употребляла. Какая была польза тѣмъ людямъ, которые прежде васъ увѣряли меня въ дружбѣ, обманывать меня, однако-жъ, очень долгое время они сіе продолжали и нынѣ , есть нѣкоторые — также продолжаютъ, да я уже знаю, какъ мнѣ съ ними вести себя, то что-жъ вы на сіе скажете? Я вамъ точно докажу это, что сіе со мною было, есть и будетъ. Я не хочу тѣхъ людей именовать. Ежели бы я говорила съ вами, не было бы у меня тайнаго отъ васъ ничего, а то я пишу и осуждена на долгое время писать. А мнѣ тысячу вещей желается вамъ сообщить, но писать ни какъ не могу рѣшиться. Первое для того, что письмо можетъ пропасть; второе и для того, какъ вы не захотите отвѣчать, то кто васъ принудитъ, а я только разсержусь, — и опять выйдетъ ссора, которая и такъ мнѣ очень дорого стоила.

А что вы пишете про нашего общаго друга — милорда Рамзея то, къ несчастію, я почти всего того-жъ ожидаю. Вы такъ написали, какъ бы вы читали въ моемъ сердцѣ; но, къ счастію, что не всѣ, напримѣръ, вы знаете причины, которыя побудили его ѣхать. Повѣрите-ль, что я изъ первыхъ, плакавъ предъ нимъ, просила его ѣхать; другъ вашъ Алексѣй Александровичъ — второй. Знать, что сіе было нужно и надобно. Я, которая была вѣчно противъ онаго вояжа, и дорого, дорого мнѣ стоила оная разлука. Да, таковы были обстоятельства друга нашего, что сіе непремѣнно было должно сдѣлать. Послѣ этого скажите, возможно-ли мнѣ било и будетъ любить злодѣя, который всему почти сему главная причина? Каково разставаться съ сыномъ и другомъ, и тогда, когда я не думала уже увидѣться въ здѣшнемъ мірѣ. У меня тогда такъ сильно шла горломъ кровь, что я почитала себя очень близкою къ чахоткѣ. Послѣ сего скажите, что онъ изъ упрямства поѣхалъ. Я все бы вамъ порядочно описала, но, право, силъ нѣтъ писать въ страхѣ, что письмо пропадетъ.

Вы пишете, что онъ будетъ навсегда презирать свое отечество, и сама сего смертельно боюсь. А какъ я составляю часть того-жъ, то и меня, стало, будетъ ненавидѣть. Горько мнѣ сіе думать. Вы говорите, чтобы я ему простила сію слабость. Это уже не слабость, а болѣе; чувствую, къ стыду моему, что я на него буду сердиться и мучить себя стану. А того, кто причиной сего вояжу, вообразить безъ ужаса не могу, сколько я зла ему желаю! О, Тартюфъ!

Что еще болѣе вамъ скажу, что я въ себѣ и за добродѣтель не почитаю, но сіе родилось со мною, что я отъ роду моего никому зла не желала, знать, что мнѣ больно! Полно мнѣ о семъ писать; а скажу вамъ только то, что я, увидѣвъ Рамзея, не стану съ нимъ говорить о его вояжахъ. Вотъ ноя сатисфакція за его рѣдкія письма; и ежели онъ начнетъ, то я слушать не стану. Ежели будетъ писать — читать не стану, и первое мое требованіе, дабы онъ не отдавалъ никакъ въ печать своихъ описаній.

Прости, мой любезный Алексѣй Михайловичъ! Бросьте свои гужи и не стыдитесь, что дюжи. Я вашими словами говорю. Право, тяжело съ вами такъ долго быть розно. Я же столько вамъ сказать хочу. Прощайте, любите; я хотя и мало достойна по моимъ всѣмъ недостаткамъ, но по любви моей, право, я стою вашей дружбы. Будьте увѣрены, что вы имѣете всегда вѣрноистиннаго друга въ Настасьѣ Плещеевой.

А жена ваша иначе никакъ не подписывается, какъ Кутузова, а теперь было не захотѣла; однако, отдавъ письмо, вздумала непремѣнно подписаться, и поспѣшила. Прощайте еще. У насъ два уже письма впереди этого къ вамъ, и теперь, не получа отвѣта, къ вамъ писать не буду.

Mon cher ami. Je vous aime et vous aime beaucoup, beaucoup. Je souhaite vous voir bientôt. Je vous suis toujours fidèle, votre fidèle ami Alexandre (sic) de Pleschejeff-Coutousoff.

[(Переводъ). Мой милый другъ, я васъ люблю и люблю много, много. Желаю вскорѣ свидѣться съ вами. Я вамъ всегда вѣрна, вашъ вѣрный другъ Александра Плещеева-Кутузова].

2.

Плещеевъ — А. М. Кутузову.

22-го іюля 1790 г. Знаменское.

Письмо, любезный другъ, мы отъ тебя получили, которое насъ обрадовало и огорчило. Обрадовало тѣмъ, что мы давно отъ тебя не получали писемъ, а огорчило, что нѣтъ по письму твоему ни малой надежды скоро тебя видѣть въ Россіи. Ты справедливо, любезный другъ, завидуешь моему состоянію, особливо, когда я въ деревнѣ. Здѣсь подлинно я имѣю время помышлять о самомъ себѣ, если бы только имѣлъ на то истинное желаніе; та бѣда, что не мѣсто и не уединеніе побуждаютъ быть съ самимъ собою, но твердое и неослабѣвающее намѣреніе, которымъ я не достаточествую; однако-жъ, любезный другъ, не закраснѣвшись могу сказать, что я болѣе провождаю полезныхъ часовъ въ деревнѣ, нежели въ городѣ. Думаю, уже тебѣ извѣстно, что мы въ началѣ нынѣшняго мѣсяца на морѣ одержали надъ шведами совершенную побѣду, какъ надъ большимъ, такъ и надъ галернымъ ихъ флотомъ, ибо взяли болѣе пяти тысячъ плѣнныхъ. Дай Боже, чтобъ эта побѣда намъ принесла миръ. Нашъ Николай Михайловичъ уже, надѣюсь, возвращается отъ англичанъ къ русскимъ. Нетерпѣніе мое велико видѣть этого любезнаго мнѣ человѣка.

Ты меня въ письмѣ твоемъ обрадовалъ, что надѣешься на пользу его путешествія. Дай Боже, чтобы онъ, пріѣхавъ сюда, сказалъ намъ, что люди вездѣ люди, а ученые его мужи ни на одну минуту не сдѣлали его счастливѣе прежняго.

Прощай, любезный другъ! люби меня. Дѣти мои тебя помнятъ и цѣлуютъ, а жена моя сама къ тебѣ пишетъ.

Рэестръ. Копія съ письма Марьи Вилемсововой къ Алексѣю Михаиловичу Кутузову въ Берлинъ. По обстоятельвѣйшимъ вылравкамъ оное письмо прислано на почту отъ Семена Ивановича Гамалѣя и запечатано его печатью, также и надпись его руки.

Оригиналъ съ первою почтою отправленъ быть имѣетъ. Иванъ Пестель.

Москва. 14-го августа 1790.

3.

Марья Виленсонова — А. М. Кутузову.

22-го іюля 1790 г. 35 верстъ отъ Москвы.

Милый и любезный другъ Алексѣй Михайловичъ. Не знавъ вашего пребыванія, что вы находитесь въ Берлинѣ, писала къ вамъ въ Москву; но, по несчастію, пріѣхавъ сюда, узнала отъ Карла Христофоровича Недергофа, что васъ здѣсь нѣтъ. Жалѣла сердечно, что не могла васъ видѣть, — того человѣка, котораго мужъ мой покойный такъ страстно любилъ. Я привезла копію его сюда и хотѣла вамъ показать и оставляю его у крестнаго его отца — Карла Христофоровича Недергофа, который столь великодушенъ, что намѣренъ его самъ въ корпусъ отдать и у себя оставить до весны. Я симъ поступкомъ столь чувствительно тронута, что по гробъ мой благодарностію ему обязана буду, а прочіе покойнаго друзья всѣ замолчали. будто ихъ не было никогда. Но вы, любезный другъ, знаю, что изъ числа не тѣхъ молчаливыхъ. Вы. конечно, вспомните, что вы имѣете сына, который точная копія ваша, т. е., мой Петруша, и вы его, знаю, что возьмете къ себѣ и будете его воспитывать себѣ подобнымъ, любя свою старую и, въ теперешнее время, несчастную Пургу. Вы слово дали вотчиму его, т. е., любезному моему Вилемсону, когда сынъ вашъ только родился, такъ я въ той надеждѣ только остаюсь, что вы слово свое сдержите.

Желаю вамъ всякаго благополучія, наипаче здравія, и остаюсь, любезный мой другъ, ваша по гробъ мой несчастная пріятельница Марья Вилемсонова.

Копія съ письма изъ Москвы отъ 15-го августа къ Алексѣю Михайловичу Кутузову въ Берлинъ. Оное письмо писалъ князь Николай Никитичъ Трубецкой. Иванъ Пестель.

Москва. 19-го августа 1790.

4.

Князь Николай Никитичъ Трубецкой — А. М. Кутузову.

15-го августа 1790 г. Москва.

№ 23. Письмо твое, мой другъ, подъ № 18-мъ я получилъ; теперь жду съ нетерпѣніемъ Лихаса; удивляетъ меня Зенкбейль, видно онъ раздумалъ ѣхать въ Россію и нашелъ себѣ мѣсто. Теперь скажу о себѣ, что я здоровъ и что мы всѣ въ величайшей радости о заключенномъ мирѣ со Швеціею. Богъ, спаситель нашъ, да благословитъ любезное наше отечество примиреніемъ и съ турками. Ты знаешь, мой другъ, мой энтузіазмъ во всемъ, касающемся до отечества нашего, и слѣдовательно, не дивися, что я плакалъ, какъ баба, отъ радости, узнавъ, что мы со Швеціей примирились; колико-жъ я обрадуюсь, когда и турки принуждены будутъ примириться, — а мнѣ что-то сердце говоритъ, что и сіе не умедлитъ. Соединимъ, мой другъ, молитвы наши и воззовемъ къ Богу, который самъ о себѣ сказалъ, что Онъ есть любовь, да изліетъ Онъ любовь въ сердца человѣческія и да изліетъ на всѣхъ насъ миръ, который Онъ обѣщалъ даровать всѣмъ. Прости, писать мнѣ нечего. Я тебя въ мысляхъ обнимаю, твой другъ Р.

Сіятельнѣйшій князь, милостивый государь. Благодѣтельное писаніе отъ 22-го сего мѣсяца, коимъ вашему сіятельству меня почесть угодно было, имѣлъ я счастіе вчерашняго числа получить. Упоминаемое письмо. въ копіи, которую я доставить имѣлъ честь, уповательно дошло подъ чьимъ-либо кувертомъ, ибо не чрезъ Петербургъ, не чрезъ Ригу, писемъ изъ Берлина на имя замѣчаемыхъ особъ получено не было. Важнымъ себѣ долгомъ поставляю я имѣть неослабное смотрѣніе за сею перепискою и совершенно удостовѣрить могу, что ничего замѣчанія достойнаго, чрезъ ввѣренный моей дирекціи почтамтъ, безъ уваженія пройти не можетъ.

Позвольте, сіятельнѣйшій князь, мнѣ воспользоваться симъ случаемъ, поручить себя продолженію милостиваго вашего сіятельства к.о мнѣ расположенію, коимъ вяще удостоиться важнымъ себѣ долгомъ почитаетъ пребывающій съ глубокимъ почтеніемъ, сіятельнѣйшія князь, милостивый государь, вашего сіятельства, всепокорнѣйшій слуга — Иванъ Пестель.

Москва, 24-го августа 1790.

Рэестръ. Переведенныя выписки изъ двухъ писемъ на нѣмецкомъ діалектѣ, полученныхъ изъ Лейпцига, на имя подмастерья книгопродавца Зандмарка Ивана Миллера.

1-я — отъ шурина его Карла Тирбаха.

2-я-отъ брата его Августа Миллера.

Оригиналы доставлены по ихъ надписямъ сего же числа. Иванъ Пестель.

Москва, 2-го сентября 1790.

5. Карлъ Тирбахъ — книгопродавца подмастерью Ивану Миллеру.

14-го августа 1790 г. Лейпцигъ.

Любезный шуринъ. Не намѣренъ я болѣе безпокоить тебя моими укоризнами, а скажу тебѣ только, что родительница твоя весьма о томъ сожалѣетъ, что ты предпочелъ лучше жить въ столь отдаленной странѣ, нежели между друзьями, тебя любящими и которые поставили-бъ себѣ въ удовольствіе всѣми силами споспѣшествовать къ содѣланію твоего счастія. Но какъ ты уже въ такихъ лѣтахъ находишься, въ которыхъ тебѣ лучше знать должно, что для тебя теперь и въ предбудущее время полезно быть можетъ, то, кажется, всуе было-бъ уговаривать тебя къ оставленію твоего намѣренія; однако-жъ, прошу тебя, какъ другъ, ради собственной твой пользы, разсуди, какой ты шагъ намѣренъ сдѣлать. Ты чрезъ то основываешь свое счастіе или несчастіе на всю твою жизнь, и что ты почитаешь счастіемъ теперь, можетъ подать тебѣ послѣ поводъ къ чувствительнѣйшему раскаянію. Великихъ сокровищъ ты тамъ не соберешь, чтобы съ ними, какъ ты пишешь, въ отечествѣ твоемъ прожить можно было. Но ежели ты намѣренъ послѣ нѣкотораго времени возвратиться, то здравый разумъ велитъ лучше теперь возвратиться, нежели по истеченіи нѣсколькихъ лѣтъ, когда тѣлесныя и душевныя силы начнутъ ослабѣвать. Еще разъ тебя прошу обо всемъ прилежно разсудить и сравнить настоящее съ будущимъ, Еще руки наши для принятія тебя готовы. Избери, что ты считаешь полезнѣе для всей твоей жизни, и напиши ко мнѣ съ первою почтою, на чемъ ты рѣшился. Между тѣмъ, постараюсь я накупить всего того, въ чемъ ты можешь имѣть нужду въ Москвѣ въ самомъ началѣ. Твой бывшій учитель, г. Дитрихъ, все уже себѣ написалъ и постарается тебѣ доставить; однако-жъ, говорилъ онъ, большей части надобныхъ тебѣ вещей не прежде накупить можетъ, какъ на будущей ярмаркѣ Тогда все уже будетъ готово и отвѣтъ твой рѣшитъ, здѣсь-ли или въ Москвѣ тебѣ въ томъ будетъ настоять надобность.

Прощай, любезный шуринъ. Остаюсь твой искренній другъ и зять — Карлъ Тирбахъ.

5.

Августъ Миллеръ — Ивану Миллеру.

17-го августа. Берлинъ.

Любезный нашъ зять прислалъ ко мнѣ послѣднее письмо твое съ тѣмъ, чтобы я изъ онаго могъ узнать о твоихъ обстоятельствахъ. По истинѣ, любезный братецъ, ты находишься въ худомъ положеніи; но когда получишь требуемыя тобою вещи для поселенія твоего въ Москвѣ, можешь-ли себѣ тѣмъ помочь? Любезный братецъ, я хочу откровенно и по-братски съ тобою говорить. Нашъ зять Тирбахъ и я самъ думаю (можетъ быть, безъ всякаго основанія), что ты имѣешь долги и дѣлаешь сей отчаянный шагъ въ надеждѣ полученія себѣ помощи; но ты, можетъ быть, будешь о томъ послѣ сожалѣть, для того, что долженъ будешь съ нами разстаться навсегда и что въ таковыхъ случаяхъ въ Россіи очень опасно. Буде же догадка моя справедлива, что ты находишься въ долгахъ и себѣ чрезъ то пособить желаешь, равномѣрно и усматриваешь мало для себя тамъ пользы, то лучше признайся мнѣ чистосердечно въ томъ и ничего не скрывай. Мы постараемся, въ таковомъ случаѣ, тебя освободить. Не лучше-ли тебѣ возвратиться къ своимъ друзьямъ, нежели быть во всю жизнь несчастнымъ и лишеннымъ помощи всѣхъ твоихъ родственниковъ. Я самъ хочу тебѣ пособить и избавить тебя отъ долговъ.

Я бы тебѣ того не говорилъ, еслибъ друзья твои не въ такомъ дальнемъ разстояніи отъ Москвы находились. Россія вообще въ таковомъ случаѣ, уповательно, весьма опасное государство; ежели кто придетъ въ упадокъ, то уже не можетъ опять себѣ пособить, до причинѣ господствующихъ тамъ строгихъ законовъ, и съ трудностію можетъ выйти изъ Россіи.

Итакъ, еще тебя прошу, любезный братецъ, подумай обо всемъ прилежно, прими во уваженіе твое будущее счастіе и несчастіе, — и когда надѣешься ты снискать себѣ тамъ честное пропитаніе, то останься. Все отдаю на твое благоразсужденіе. Усердный твой братъ Августъ.

Три копіи съ писемъ въ Берлинъ: 1-я — къ Алексѣю Михайловичу Кутузову. 2-я — включенная въ первой къ г. Кутузову, адресованная къ Сасердосу съ векселемъ на 100 луидоровъ; 3-я — къ Алексѣю Михайловичу Кутузову. Оныя всѣ три слѣдуютъ отъ князя Николая Никитича Трубедкаго. Оригиналы отправлены по ихъ надписямъ. Иванъ Пестель.

Москва, 19-го сентября 1790.

7.

Князь H. H Трубецкой — А. М. Кутузову.

12-го сентября. Москва.

Тебѣ уже извѣстно, мой другъ, изъ послѣдняго моего письма, что Поректусъ ѣдетъ въ Петербургъ, и я столь много занятъ его отправленіемъ, что почти не имѣю для себя ничего времени, чего ради и не жди отъ меня, безъ особливой нужды, длинныхъ писемъ до самаго возвращенія Поректуса, который будетъ, коли Богу угодно, въ январѣ. Я здоровъ; Лихасъ пріѣхалъ и я получилъ твою посылку, за которую благодарю. Прости. Приложенное письмо отдай Сасердосу. Я тебя въ мысляхъ обнимаю. Р.

8.

Князь Н. Н. Трубецкой — А. М. Кутузову.

Cher ami! Je me dépêche de vous envoyer une lettre de change pour 100 louis d’or, et puis vous assurer que si j'étais en état, ainsi mon amitié pour vous ferait l’impossible pour vous envoyer les 1,000 louis d’or, qui vous sont nécessaires, mais je ne le puis pas. Cependant pour ce qui concerne les 100 louis d’or, ainsi vous les recevrez tous les ans. Adieu, mon’ami, je vous embrasse et suis pour toujours votre ami. P.

[(Переводъ). Любезный другъ! Спѣшу послать вамъ вексель въ 100 луидоровъ и затѣмъ увѣрить васъ, что если бы только я былъ въ состояніи, то дружба къ вамъ совершила бы невозможное, и я бы прислалъ необходимые вамъ 1,000 луидоровъ, но сдѣлать этого не могу. Что же касается до 100 луидоровъ, то вы будете получать ихъ ежегодно. Прощайте, другъ мой; обнимаю васъ и есмь навсегда другъ вашъ P.]

9.

Князь Н. Н. Трубецкой — А. М. Кутузову.

1-го сентября. Москва.

№ 25. Любезный другъ! Поректусъ далъ мнѣ коммиссію къ тебѣ написать, что онъ, по причинѣ той, что его сынъ надѣется вступить въ службу, ѣдетъ съ нимъ на нѣсколько мѣсяцевъ въ Петербургъ, почему и проситъ тебя, чтобы ты, до возвращенія его, къ нему писалъ на имя Филуса, который уже будетъ къ нему доставлять твои письма. О себѣ скажу, что я и всѣ наши, благодаря Бога, здоровы. Новаго у насъ нѣтъ ничего къ твоему свѣдѣнію; итакъ, объемля тебя мысленно, есмь твой другъ Р.

Три копіи съ писемъ къ Алексѣю Михайловичу Кутузову. Первая отъ князя Николая Никитича Трубецкаго и другія двѣ, включенныя въ первой, неизвѣстно отъ кого. Оригиналы отправлены но ихъ надписямъ. Иванъ Пестель.

Москва, 19-го сентября.

10.

Князь Н. Н. Трубецкой — А. М. Кутузову.

Москва.

№ 26. Любезный другъ! Письмо твое подъ № 22 я получилъ и на оное скажу, что участь твоего бывшаго пріятеля еще никому неизвѣстна. Я здоровъ, слава Богу, и пишу теперь только для того, чтобы тебя предупредить, чтобъ ты не безпокоился, ежели долго отъ меня не будетъ писемъ, ибо сему будетъ причиною вояжъ Поректусовъ, который послѣ завтра ѣдетъ. Прости, мой другъ; будь здоровъ и пиши чрезъ Филуса чаще. Твой другъ Р.

11.

Неизвѣстный — А. М. Кутузову.

23-го сентября.

Здравствуй, любезнѣйшій другъ! Поректусъ, объ отъѣздѣ котораго другъ нашъ здѣсь пишетъ, уже уѣхалъ. Недѣли двѣ назадъ я къ тебѣ писалъ; теперь много писать не имѣю времени и новаго ничего нѣтъ. Всѣ твои друзья живутъ спокойно и здорово; у меня только очень теперь голова болитъ. Насморкъ сильный, однако-жъ, дѣло нестрашное. Приложеннное письмо, по коммиссіи отъ Поректуса, отдай по надписи. О Радищевѣ сказываютъ, что онъ, лишенный чиновъ и дворянства, отправленъ на 10 лѣтъ въ ссылку. Указа о семъ я еще не читалъ. О семействѣ его государыня, сказываютъ, взяла попеченіе, свойственное ея милосердію. Книгу его. по сіе время, не могу достать прочестъ для любопытства.

Копія со включенія, находившагося въ письмѣ къ Алексѣю Михайловичу Кутузову, изъ Москвы отъ 23-го сентября.

12.

Неизвѣстный — А. М. Кутузову.

Vous témoignant, très cher frère, mon amitié inviolable, je vous envoyé la 2 de la lettre de change du Prince Troubetzkoy et que Porrectus en partant d’ici m’a donné la commission de vous envoyer. Tous ceux des frères, qui vous ont toujours chéri, se feront plaisir de vous rendre service, et je m’en fais un d'être toujours de leur nombre. Que la recherche du Royaume de Dieu et de sa justice soit l’unique fondement de notre amitié, avec la quelle je suis et serai sans cesse votre très dévoué frère et très humble serviteur. Philus.

P. S. Quoique, mon cher ami, vous ne vous êtes jamais souvenu de moi dans vos lettres à Porrectus, mais j’espère que vous ne m’avez pas oublié.

[(Переводъ). Свидѣтельствуя вамъ, любезнѣйшій братъ, ненарушимую къ вамъ дружбу, посылаю вамъ второй вексель князя Трубецкаго, порученный мнѣ для пересылки вамъ Порректусомъ (Porrectus) предъ его отъѣздомъ отсюда. Всѣ изъ братьевъ, которымъ вы всегда были дороги, за удовольствіе себѣ поставятъ услужить вамъ: къ числу ихъ и я себя причисляю. Да будетъ исканіе царствія Божія и правосудіе Божіе единымъ основаніемъ дружбы нашей, съ которою есмь и непрестанно буду вашимъ преданнѣйшимъ братомъ и покорнѣйшимъ слѵгою. Филусъ.

P. S. Хотя, дорогой другъ, вы никогда и не воспоминали обо мнѣ въ важихъ письмахъ къ Порректусу, но я надѣюсь, что вы не позабыли меня].

13.

Неизвѣстный — А М. Кутузову.

30-го сентября. Москва.

И тебѣ желая сдѣлать удовольствіе дружескими извѣстіями, и себѣ доставить оное въ бесѣдѣ съ тобою, хотя чрезъ письма, нишу къ тебѣ, любезнѣйшій другъ! Друзья твои здѣшніе, сколько мнѣ извѣстно, живутъ спокойно и здорово. Я ожидаю отъ тебя писемъ ко мнѣ и для доставленія къ князю Николаю Никитичу. Ты, мой другъ любезный, скучаешь, сказываютъ, и весьма желаешь уединенія, что я и изъ писемъ твоихъ знаю. Часто и во мнѣ рождаются чувства такого-жъ желанія. Но я думаю, что для безвреднаго и достойнаго наслажденія уединеніемъ, нужно прежде гораздо устроить сердечную пустыню и утвердить въ Единомъ. Что-жъ тебѣ сказать новаго? Ничего интереснаго не знаю. Радищевъ, подлинно, сосланъ на 10 лѣтъ въ одно отдаленное мѣсто въ Сибири, слишкомъ за 5,000 верстъ отъ Москвы, чрезъ которую уже онъ и провезенъ. Онъ, сказываютъ, въ раскаяніи и многіе видѣли его. Я, совсѣмъ не зная его и даже лица его никогда не видавъ, по человѣколюбіи жалѣю о его судьбѣ и о заблужденіяхъ его, и не знаю, то или другое заслуживаетъ большаго сожалѣнія въ разсужденіи истиннаго его блага. Камердинеръ его, сказываютъ, желалъ неотмѣнно слѣдоватъ за нимъ въ ссылку и сіе позволено ему къ чести для него. Приключеніе сего несчастнаго, конечно, болѣзненно сердцу твоему, привыкшему отъ самой юности любить его. Жалѣніе твое о немъ, конечно, извиняютъ всѣ, имѣющіе сентименты честности. Впрочемъ, сіе мучительное, конечно, для тѣла состояніе, въ которомъ онъ нынѣ находится, можетъ быть полезно будетъ душѣ его, яко могущее ему поспособствовать увидѣть свои заблужденія, обратиться на путь христіанскій, на которомъ стоя, не можно дѣлать такихъ дѣлъ, за каковое онъ теперь страждетъ. Да, конечно, я думаю, не сдѣлалъ бы онъ сего, ежели бы онъ былъ тѣмъ, что называютъ здѣсь мартинистомъ О пріязни твоей съ нимъ здѣсь всѣ знаютъ. Но также знаютъ, кажется, и о разности твоихъ принципій съ нимъ. Книги его я никакъ не могъ достать прочесть по сіе время. Прости, любезнѣйшій другъ. Спѣшу застать почту. Ph.