Журнальные сатирические и полемические статьи (Екатерина II) — ДО

Front matter

Журнальныя сатирическія и полемическія статьи

Сочиненія императрицы Екатерины II.

Произведенія литературныя. Подъ редакціей Apс. И. Введенскаго.

Предисловіе (къ «Былямъ и Небылицамъ»).

Великое благополучіе! Открывается поле для меня и моихъ товарищей, зараженныхъ болячкою бумагу марать перомъ, обмокнутымъ въ чернила. Печатается «Собесѣдникъ» — лишь пиши, да пошли, — напечатано будетъ. Отъ сердца я тому радъ. Увѣряю, что хотя ни единаго языка я правильно не знаю, грамматикѣ и никакой наукѣ не учился, но не пропущу сего удобнаго случая издать «Были и Небылицы»; хочу имѣть удовольствіе видѣть ихъ напечатанными.

Опытъ самолюбія.

Да будетъ свѣту извѣстно, что я зналъ человѣка, который имѣлъ домъ деревянный, на каменномъ фундаментѣ, половина вросшій въ землю, а другая съ наклонностью къ паденію; внутри весьма посредственно убранный. Но ему казался тотъ домъ великолѣпенъ, понеже былъ его; той же причины ради, хотя жена его отъ утра до вечера брюзжала и слыла глуповатой, дѣти же были сущіе шалуны, но онъ имъ цѣны не ставилъ и приписывалъ имъ душевныя и тѣлесныя безсчетныя дарованія. У него была лошадь рыжая, съ бѣльмомъ на глазу, другая вороная, короткошея, кургузая, которыхъ зимою впрягалъ онъ въ сани, а лѣтомъ, поперемѣнно, въ одноколку, и тѣмъ красоту и добродѣтели приписывалъ. Однимъ словомъ: все, что ему принадлежало: мамы, няни, бани, вѣники, собаки, огородъ, пиво, полпиво, поваръ, — все ему казалось отмѣнными качествами снабдено, для того только, что ему принадлежало, и любилъ онъ себя и никого иного.

Есть у меня сосѣдъ, который въ младенчествѣ слылъ умницею, въ юношествѣ оказывалъ желаніе умничать; въ совершеннолѣтствіи каковъ? — увидите изъ слѣдующаго. Онъ ходитъ бодро; но когда два шага сдѣлаетъ направо, то, одумавшись, пойдетъ налѣво; тутъ встрѣчаемъ онъ мыслями, кои принуждаютъ его идти впередъ, потомъ возвращается вспять. Каковъ же путь его, таковы его и мысли. Сосѣдъ мой отъ роду своего не говаривалъ пяти словъ и не дѣлалъ ни единаго шагу безъ раскаянія потомъ объ ономъ. Поутру вспомнитъ, что у васъ столъ хорошъ; отъ утра до обѣда мучится нерѣшимостью: ѣхать ли, или не ѣхать къ вамъ? рѣшится, къ обѣду къ вамъ поѣдетъ, сядетъ съ вами за столъ; тутъ вдругъ нападаетъ на него воздержаніе отъ пищи: сколько ни будутъ потчивать, не станетъ ѣсть, подъ отговоркою, что желудокъ или животъ болитъ, и отъ того сдѣлается уторопленнымъ; къ концу стола опомнится, когда кушанье начнутъ прибирать: начнетъ тогда съ застылыхъ блюдъ что-нибудь хватать, и окончаетъ обѣдъ закусками, позабывъ, что животомъ жаловался за полчаса предъ тѣмъ. Мой сосѣдъ двадцатью въ день скупъ и мотъ, богатъ и бѣденъ, хорошъ и дуренъ, доволенъ и недоволенъ, и все что изволишь; только счастливъ не бываетъ, для того что слѣдуетъ всѣмъ своимъ мыслямъ на часъ, и не имѣетъ ни единой, которая бы не перебита была другою.

Когда я гляжу на него, тогда онъ, утупя глаза въ полъ, передо мною важничаетъ, труся, однако, мнѣ мысленно. Часто я смѣюсь надъ нимъ; говоря съ нимъ дружески, привожу его въ чувство; но тѣмъ не поправляется его состояніе; лишь ропщетъ противу меня заочно, а въ глазахъ мнѣ льститъ. Бывъ съ нимъ въ размолвкѣ на Святой недѣлѣ, встрѣтилъ я его нечаянно на улицѣ, спросилъ: куда идетъ? «къ вечернѣ», отвѣтствовалъ онъ; но вмѣсто того, нѣсколько минутъ только спустя, завелъ меня къ танцовщицѣ; сія, стоя предъ зеркаломъ, пляску твердила; тутъ сосѣдъ мой тотчасъ вздумалъ поволочиться, началъ нравоучительныя проповѣди; пока говорилъ, пляска продолжалась передъ зеркаломъ безпрерывно; въ отвѣтъ же ему сказано было: «куда, мой свѣтъ, ты скученъ!» Съ тѣмъ мы и вышли.

На сихъ дняхъ ѣздилъ я въ деревню посѣтить дѣдушку (1) своего; онъ человѣкъ глубокомыслящій и словоохотный. При первомъ свиданіи разсказывалъ онъ мнѣ много случившагося съ нимъ, и что онъ въ свѣтѣ живучи видѣлъ. Я же спѣшу мнѣ сказанное сообщить для внесенія въ «Были и Небылицы».

Во-первыхъ, сказалъ онъ мнѣ, что знавалъ онъ человѣка страннаго, котораго нравъ склонялъ его сердиться въ такихъ случаяхъ, которые другихъ людей приводили къ жалости и сожалѣнію; что тотъ же человѣкъ любилъ лгать и что произносимыя имъ лжи онъ такъ часто повторялъ, что, затвердивъ оныя, самъ вѣрилъ онымъ какъ истинѣ; лыгалъ же нерѣдко самому себѣ въ поношеніе смѣло и не краснѣя. Дѣдъ (2) мой приписывалъ сіе робкому нраву и живому воображенію того человѣка, который давно уже умеръ.

NB. Сіе прибавлено мною, дабы читатель не имѣлъ труда искать его между живыми.

Брать двоюродный мой человѣкъ веселый я проказливый; онъ былъ бы мотъ, еслибъ жена его отъ того не удерживала; она бережлива до того, что и должникамъ не платитъ. Съѣстные припасы въ долгъ забираетъ, мужнины векселя, когда до ея рукъ дойдутъ, въ лоскутки издираетъ и чрезъ то долгъ безъ платежа уничтожить старается. Дѣдушка (3) дивится, коей ради причины купцы ни мужу, ни женѣ не вѣрятъ, хотя они очень достаточны.

Примѣчаніе. Дѣдушка (4) мой обыкновенно чрезвычайно остеръ и уменъ, а иногда непонятно какъ недогадливъ.

NB. Вышеписанное примѣчаніе не къ слѣдующему приключенію относится.

Дѣдушкѣ (5) моему случилось нѣкогда имѣть довѣренность мужа и и жены, кои были въ ссорѣ отъ того, что смертельно ревновали другъ къ другу; и не безъ причины то было, ибо у мужа была любовница, а у жены хахаль; оба они любили на тотъ часъ дѣдушку (6), какъ лучшаго ихъ друга, и у обоихъ онъ вторую ролю игралъ; показывали ему получаемыя письма, не скрывали отъ него, гдѣ свиданія бывали, какъ другъ другъ обманывали и кто повѣренные у нихъ были; все шло изрядно для дѣдушки (7), которому по мѣсту своему искать въ нихъ нужда была; но сего онъ не выговаривалъ. Нечаянно мужъ занемогъ; жена сидѣла у кровати. Дѣдушка (8), вошедъ въ комнату, нашелъ, что они бранятся; мужъ выпѣваетъ женѣ ея невѣрности, сказываетъ ей, гдѣ она свиданія съ любовникомъ имѣетъ, ссылаяся въ томъ на дѣдушку (9), какъ на человѣка о томъ свѣдущаго; жена же оправдываетъ свой поступокъ невѣрностью мужа и ссылалась равномѣрно на дѣдушку (10). Онъ одинъ былъ ни въ чемъ неповиненъ, и, сохраняя совершенно обоюдную тайну, краснѣетъ, молчитъ, прерваннымъ голосомъ и словами мнется, и мучимъ мыслію, чтобъ каждый изъ супруговъ не подумалъ, что онъ пересказчикъ. Дѣдушка (11) мой разныя имѣлъ причины блюстись, чтобъ ни того, ни другого не раздражить, и весьма опасался, чтобъ громъ не оборвался на него; по счастью, прискакалъ за нимъ отъ одного генерала ординарецъ. Дѣдушка (12) сѣлъ въ карету и ускакалъ; мужъ потомъ скоро умеръ, а жена вышла вторично замужъ. И такъ, дѣдушка (13) унырнулъ отъ грозящей ему напасти.

Онъ же сказывалъ, что у него была кума, которую онъ весьма любилъ. Кума была высока и толста; отецъ ея у города Архангельскаго производилъ торговлю и разные промыслы: онъ терся около голландскихъ купцовъ; потрушивалъ то тому, то другому; всѣмъ кланивался рукою до земли и цѣловалъ въ полы. Наживъ нарочитый достатокъ, вздумалъ дочь воспитать на иностранный образецъ, для чего и отдалъ ее въ какой-то пансіонъ, гдѣ обвертки съ двѣ ума она получила; оттуда вышедъ, была выдана замужъ за отставного дворянина. Кума, бывъ дородна, скрывала тягость притворнымъ проворствомъ и легкостью, однакожъ не летающихъ. Предпріятію сему противоборствовала толщина ногъ ея, которыя въ лучшихъ дѣйствіяхъ подвертывались, отчего нерѣдко аки свинецъ на землю падывала. Сему причиною дѣдушка (14) сказываетъ то, что кума пальцы ногъ своихъ вершка по 2 стѣсняла узкими башмаками; а какъ за тѣмъ оставалась еще отъ ногъ четверть аршина безъ обуви, то ножки, вертясь туда и сюда, на высокихъ и тонкихъ, какъ на куликовой шейкѣ, каблучкахъ, не сносили безъ наклоненія наставленнаго на нихъ вѣса. Дѣдушка (15) говоритъ, что кума его была щеголиха, любила по модѣ одѣваться, другимъ женщинамъ завидовала, хорошихъ не хвалила, красавицъ не любила, съ мужемъ была брюзглива, съ людьми нравна и скупа; въ красотѣ, въ умѣ и знаніи мѣры себѣ не ставила, во всѣ разговоры вступалась, все знала лучше прочихъ людей, за все принималась; но рѣдко что ей удавалось. Дѣдушка (16) говоритъ, что она пріятности не имѣла. Онъ ей мѣры не ставятъ за то, что мужа любила, хотя исподлобья на другихъ изрѣдка глазѣла не весьма таясь. Дѣдушка (17) говоритъ, что инымъ удается, поступая такъ, оберегать столицу добродѣтели. Я на сихъ дняхъ спрошу у него, что онъ подъ тою рѣчью разумѣлъ; неужели это какое ни на есть масонское слово, незамыкающее въ себѣ никакого смысла, a выдумано только для закрытія?

NB. Дѣдушка (18) меня жестоко бранилъ, что я записываю его разсказы; что-то мнѣ за то будетъ, какъ онъ ихъ увидитъ въ печати? Я думаю изъ его экземпляра «Собесѣдника» выдрать листъ; авось-либо онъ не узнаетъ.

Онъ же говоритъ, что онъ ничего такъ не любитъ, какъ кого смѣшить; что онъ въ томъ однакожъ находитъ разныя затрудненія, не для того, чтобъ онъ не говорилъ смѣшного; но для того, что не всякій въ смѣшномъ расположеніи. Дѣдушка (19) говоритъ, что когда онъ въ своемъ намѣреніи не успѣваетъ, и тотъ не смѣется, кого онъ смѣшить хочетъ, тогда онъ тотчасъ оборотитъ рѣчь на что-нибудь для того человѣка пріятное, чрезъ что, не могши принудить къ смѣху, производитъ легкую улыбку, подобно какъ искусный врачъ производитъ испарину, и на тотъ часъ тѣмъ удовольствуется. Дѣдъ (20) мой искусный человѣкъ. Я часто его нахожу, что онъ, сидя одинъ, смѣется; не всегда онъ сказываетъ чему; но я иногда догадываюсь, не отъ хорошей ли погоды онъ бываетъ въ улыбательномъ духѣ.

NB. Мнѣ добрый человѣкъ говорилъ, чтобъ я не такъ часто упоминалъ о дѣдушкѣ, опасаясь, что частыя повторенія одного слова ушамъ непріятны будутъ. Сіе принудило меня перечесть, въ угожденіе ему, много ли разъ упомянуто о прародителѣ; я нашелъ не болѣе, какъ десятка два слишкомъ; я уже нѣсколько вычернилъ, a прочихъ по совѣсти выкинуть не могу; но только номеры поставилъ, дабы во второмъ тисненіи можно было исправить то, что спѣшу отдать въ печать, дабы радоваться печатанному.

Дѣдушка мой говоритъ, будто въ молодости его люди лучше знали цѣну вещамъ и людямъ, нежели нынѣ знаютъ, и будто въ то время болѣе умными разговорами занимались и веселонравнѣе были. Въ третій день пріѣзда моего къ нему, онъ насъ, внучатъ своихъ (числомъ 15 человѣкъ), собралъ, и часа съ три о семъ велъ рѣчь. По счастію, мы всѣ предъ нимъ (за неимѣніемъ въ той горницѣ стульевъ) стояли; сему только и приписываю, что мы отъ сей проповѣди не задремали, однакожъ глаза протирать часто нужду имѣли; зѣвалъ ли же кто, я точно не примѣтилъ; но всѣ, шляпой, картузомъ, или колпакомъ, у кого что въ рукахъ случилось, уста своя нерѣдко закрывали. Кончилъ дѣдушка разговоръ свой сравненіемъ, который, сокративъ для памяти, я записалъ: «Когда мы молоды были», говорилъ онъ, «тогда праздность, въ конюховой одеждѣ закутанная, подъ видомъ прогулки для здоровья, по улицамъ не шаталась. Сіе тогда почитали безчинствомъ. Сонъ нашъ продолжался до полудня; оставшую часть дня провождали, сидя у окошка, играніемъ въ карты до разсвѣта и долѣе; должность, къ которой невольно наряжены бывали, немного съ лѣнцою отправляли; но понеже казалось, что въ свѣтѣ кое-что поправки требовало, то люди охотнѣе упражнялись нынѣшняго въ разговорахъ, касающихся до поправленія того-сего; разговоры же сія вели въ полголоса, или на ушко, дабы лишней какой бѣды оные кому изъ насъ не нанесли; слѣдовательно громогласіе рѣдко между нами слышно было; бесѣды же получали отъ того нѣкоторый блескъ и видъ вѣжливости, которой слѣды не столь примѣтны нынѣ, ибо разговоры, смѣхъ, горе и все, что вздумать можешь, открыто и громогласно отправляется». Дѣдушка примѣчаетъ, что вообще чистосердечіе отъ того въ людяхъ выиграло, потому, что скрытаго за пазухой мало остается; для изъясненія своей мысли употребляетъ онъ сравненіе, говоря, «будто мысли и умы, долго бывъ угнетенны подъ тягостью тайны, вдругъ, яко плотина отъ сильной водополи, прорвались, а накопленная вода стекаетъ до тѣхъ поръ, пока, не осушивъ дна, онаго не откроетъ». Выговоря сіе, дѣдушка имѣлъ, мнѣ казалось, голову разгоряченную, взглядъ его казался мнѣ быстрѣе обыкновеннаго, на щекахъ его игралъ румянецъ. Онъ всталъ съ креселъ своихъ и, возвысивъ голосъ, сказалъ: «припомните моя слова: всѣ теперешніе пороки ничего не значатъ; они схожи на стекающее полноводіе; вода же, пришедъ въ прежнія границы и берега своя, возъимѣетъ теченіе естественнѣе прежняго; берега суть воспитаніе». Проговоря сіе съ жаромъ, онъ паки сѣлъ, какъ будто отдыхать хотѣлъ, и углубился въ задумчивость. Мы думали, что онъ кончилъ рѣчь свою, и хотѣли откланяться, но онъ, не примѣтя того и бывъ въ восхищеніи (Богъ вѣсть отъ чего), паки началъ говорить, но съ вельми степеннымъ видомъ и голосомъ, тому виду приличнымъ: «Ни чему я такъ не радовался послѣдніе сіи годы, какъ тому, что къ совѣстному разбирательству повсюду оказалось много охотниковъ. Маятникъ сей подаетъ о общемъ расположеніи добрую надежду, подобно какъ пульсъ врачу о состояніи больного.»

Примѣчаніе. Дѣдушка, посредствомъ Совѣстнаго Суда въ семи намѣстничествахъ, помирился съ сосѣдьми своими, съ коими тягался лѣтъ болѣе тридцати.

NB. Въ Смоленскѣ имѣлъ онъ распри по наслѣдству.

Въ Великихъ Лукахъ ябедою продолжившееся дѣло.

Въ Ингерманландіи вексельный искъ.

Въ Курскѣ споръ по стариннымъ отказнымъ книгамъ.

Въ Москвѣ судное по крѣпости дѣло.

Въ Нижегородской губерніи хлопоты по рыбнымъ ловлямъ.

Въ Новѣгородѣ прадѣдовскіе поемные луга, кои у него отнять хотѣли.

Зналъ я одну женщину, которая слыла разумною, ученою и благонравною. Читатели сами опредѣлятъ, сколь справедливо она названія сіи заслуживала. Правда, что имѣла она природную остроту, но не имѣла столько разсудка, чтобъ восчувствовать, что безпрестанное ея во всемъ притворство наконецъ откроется, и что она часто онымъ осмѣянію подвергается; учености жъ, не вопреки будь сказано болтливой богинѣ Славѣ, много имѣть она не могла: училъ ее Гасконецъ одинъ по-французски; въ зрѣлыхъ уже лѣтахъ стала она учиться пѣть, на клавикордахъ играть и по-итальянски говорить; чтеніе романовъ и французскихъ театральныхъ сочиненій потомъ довершило всю глубину премудрости, въ кою она когда-либо снисходила. Добродѣтель же ея состояла въ щедро изливаемыхъ слезахъ, коими она изобильно во всякомъ случаѣ наградить была готова, и кошелекъ друзей своихъ часто для бѣдныхъ раскрывала; но щедрость относила всегда на свой счетъ. Благонравіе же ея состояло въ томъ, что она оказывала горячую любовь ко всѣмъ, считала до двухъ сотъ друзей, до четырехъ сотъ пріятелей и пріятельницъ. Переписку вела съ 60 человѣками; съ людьми же, не очень съ нею короткими, она на все соглашалась; напротивъ, съ любезными ей друзьями обо всемъ спорила, и съ равнымъ жаромъ и рвеніемъ легкаго своего не щадила (ибо голосъ свой при такихъ случаяхъ октавою цѣлою возвышала): о туфляхъ, о собакѣ, о дорогѣ, или о цвѣтѣ волосъ бороды армянскаго архимандрита она оспаривала любезныхъ друзей мнѣніе. Дѣвушкамъ ея и друзьямъ ея принадлежащимъ, кучеру, лакею, дворецкому, равно какъ и любезному мужу, доставалось слышать громогласныя ея поученія, кои бывали непріятными нарѣчіями, бранными словами и угрозами наполнены. Ничто ей не было нравно, и чѣмъ болѣе тотъ другъ, у кого она за столомъ находилась, желалъ, чтобъ она кушала, и выхвалялъ которое ей блюдо, тѣмъ крѣпче предавалась она воздержанію, и не только отказывала все, но иногда благосклонно соглашалась отвѣдать съ иного блюда, для того только, чтобъ имѣть удовольствіе — взятое на тарелку выплюнуть. Къ умиленію склонный ея нравъ наклонялъ ее къ снисхожденію — споры и противорѣчія свои смягчать нѣжными приговорами, какъ напримѣръ: «душа моя, ты не понимаешь; ты, любезный другъ, говоришь неправду; я все для тебя потеряла, и я бы знатнѣе и счастливѣе была за другимъ, когда бы чортъ меня съ тобою не снесъ; меня всѣ, душа моя, обожаютъ за то, что я не такого дурнова нрава, какъ ты». Ѣхавъ въ дальнюю свою деревню, проѣзжалъ я черезъ одну изъ губерній обширной нашей имперіи, гдѣ мужъ ея начальствовалъ; онъ былъ въ отлучкѣ, и она объ отсутствіи его была въ безпрестанныхъ слезахъ. Я не вытерпѣлъ ей старинную пословицу напомнить: «розно, такъ тошно, а вмѣстѣ, такъ тѣсно». — О, дивное благонравіе!

Дѣла тяжебныя, кои, за грѣхи мои, родственникъ со мною завелъ, принудили меня, перенеся оныя на апелляцію, ѣхать въ Петербургъ. Тамъ, по обыкновенію, старался я найти покровителя, и успѣвъ въ ономъ, къ благосклонному мнѣ вельможѣ нерѣдко ѣздилъ. Я встрѣчался часто съ чужестранными и съ большими нашими боярами; и какъ въ домѣ моего благодѣтеля между иностранными я примѣтилъ одну особу отмѣннаго нрава и заботливости, я тогда же у себя не карандашемъ, но перомъ его портретъ написавъ, нынѣ здѣсь сообщаю. Онъ всегда чувствовалъ и скрывать не могъ нетерпѣнія своего, когда кто тихо говорилъ съ кѣмъ-нибудь, для того что онъ все знать и слышать желалъ. Изъ дома въ домъ переѣзжалъ для того только, чтобъ слышать новости, а услышавъ оныя, давалъ имъ смыслъ собственной своей выдумки, прибавляя къ нимъ важность, которой онѣ никакъ въ себѣ не содержали, и выводилъ изъ оныхъ заключенія, кои одна его заботливая голова или старая сплетница дѣлать можетъ. Безпокоился также очень, когда куды-нибудь товарищей его созовутъ обѣдать или ужинать, а его не пригласятъ. Себя и санъ свой ставилъ онъ очень высоко, отчего часто былъ недоволенъ, думая, что не все ему должное почтеніе воздается; выдумывалъ басни, и потомъ, съ важнымъ видомъ и будто по отличной довѣренности, ихъ разсказывалъ за слышанную имъ быль. Самыя бездѣлицы вывѣдывать желалъ такъ охотно, что наконецъ не только остерегъ всѣхъ противъ себя, но пронырливость и мелкости, кои въ его нравѣ такъ видимы были, содѣлывали его не только непріятнымъ, но и возбуждали противъ его отвращеніе.

Къ «Былямъ и Небылицамъ» примѣчанія не маловажныя.

Я того мнѣнія, что воздушныя происшествія болѣе надъ нами дѣйствуютъ, нежели обыкновенно думаютъ.

Напримѣръ. Когда я грущу безъ дѣла, или слишкомъ печаленъ, не имѣя на то причины, тогда вѣрно знаю, что будетъ перемѣнная погода.

Когда любовница моя бранитъ меня безъ основательной причины или ревнуетъ попустому, то я безошибочно знаю, что назавтра ненастье будетъ.

Когда жена разворчится и брюзжитъ, то навѣрное ожидать можно бурной погоды.

Во время жъ сильнаго вѣтра отлично во мнѣ дѣйствуетъ воображеніе.

Изъ града Святаго Петра, іюня 30 дня 1783 года.

Отъ самаго дня изданія «Собесѣдника», примѣчена повсюду великая перемѣна и поправленіе во нравахъ; да какъ тому и быть иначе? Прибавилось въ рукахъ покупающихъ рубли на полтора шутки, проповѣди, нравоученія. Будучи занятъ сею мыслію, вставъ на сихъ дняхъ рано, пошелъ я прохаживаться по улицамъ; вѣтрено было, несло по городу пыль, щепки, известь, перья, мочалки и, между прочимъ, упала къ ногамъ, обернясь нѣсколько разъ около башмаковъ моихъ, печатная бумажка. Я великій охотникъ читать, и обыкновенно не пропускаю ни единой вывѣски, ни прибитаго листа къ дому о наймѣ или продажѣ, ни мастероваго щита, чтобы не прочесть оныхъ; давно бы я всѣ наизусть сказать могъ, буде бы не перемѣняли ежедневно своего пребыванія. Наклонясь, я поднялъ для прочтенія печатную бумажку, которую вѣтеръ повергнулъ къ стопамъ моимъ. При первомъ взглядѣ не вѣрилъ я глазамъ своимъ, когда увидѣлъ, что та бумажка не что иное было, какъ папиліотъ, сдѣланный изъ листа «Собесѣдника»; съ ужасомъ читалъ я точныя слова «Были и Небылицы»; прочее передрано и припекальными щипцами сожжено было! Я остолбенѣлъ на улицѣ и, стоя, впалъ въ размышленіе, какъ бы то случиться могло? Въ самое то время мимо меня прошелъ разнощикъ съ лоткомъ апельсиновъ и сушеныхъ французскихъ лакомствъ; взглянувъ на оныя, усмотрѣлъ я паки обертки печатныя. Любопытство принудило меня, подошедъ къ разнощику, притвориться, будто бы покупать хочу; разглядя поближе, получилъ я полное свѣдѣніе обширнаго употребленія той драгоцѣнной книги, которая издается для исправленія нравовъ, очищенія языка и пользы общества: что не только апельсины и сушеные фрукты были листами оной обвернуты, но оные служили имъ еще сверхъ моха, листа въ три толщины, постилкою. Не утерпя, спросилъ я, откуда взялись сіи листы, и разнощикъ, улыбаясь, сказалъ, что нашелъ онъ ихъ на крыльцѣ, между соромъ, въ одномъ знатномъ домѣ, куда ходилъ онъ, дня два тому назадъ, для требованія долгу съ барыни, которая ему три года четыре рубли пятьдесятъ коп. не платитъ за апельсины; но онъ не могъ ея видѣть инако, какъ сквозь двери передней, которыя часто растворялъ слуга ея, бѣгая взадъ и впередъ съ горячими щипцами, кои спѣша пробовать, припекалъ къ печатнымъ тѣмъ листамъ, понеже барыня тогда завивала волосы. Соображая сіе съ летавшимъ по вѣтру папиліотомъ, несомнѣнно почитаю, что оные одному принадлежали хозяину. Я, свѣдавъ сіе, тотчасъ пошелъ домой, и, написавъ такое достойное примѣчанія происшествіе, спѣшу отдать оное въ печать, дабы доброе употребленіе книгъ извѣстно быть могло. Я же тѣмъ удовольствіемъ заплаченъ, что изданіе мое прочту къ печатной книгѣ, а тамъ желаю ему счастливый путь, и да употребитъ его красавица какъ ей самой угодно.

Проснулся я поутру рано, повернулся съ боку на бокъ, колпакъ съ меня упалъ; мнѣ до него дѣла нѣтъ. Не могши заснуть, сѣлъ я на постелѣ, правую ногу спустя на землю, надѣлъ туфлю на босую ногу. Лѣвою ногою насилу отыскалъ другую туфлю (засунулась подъ кровать), всталъ одесную, зѣвнулъ протяжно, такъ что слезы изъ глазъ покатились; чихнулъ трожды.

NB. Сіе значитъ сырую погоду. Взялъ чистый бумажный платокъ.

NB. Сей кладется обыкновенно возлѣ кровати моей, когда я тутъ ночую, а не индѣ; развернулъ его и утерся.

Собака моя, отродія лягавыхъ, видя, что пріуготовляюсь къ походу, спрыгнула съ кожанаго канапе, гдѣ всегдашній ея ночлегъ, пошла лѣнивымъ шагомъ къ дверямъ, лапою толкнула въ дверь.

NB. Замокъ съ годъ какъ шатается; починить его трудно, понеже мѣсто, гдѣ онъ прежде привинченъ былъ, а нынѣ гвоздями прибитъ, въ щепы крошится.

Дверь отворилась, собака вышла; сквозной вѣтеръ, задувъ изъ переходовъ въ сѣни, затворилъ паки дверь, чрезъ что избавился я отъ сего труда. Того ради пошелъ я налѣво за отгородку, гдѣ пишу, сидя на черномъ волосяномъ треножномъ креслѣ, подлѣ окна, откуда теперь вижу пестраго пѣтуха, который, бодро и отмѣнно высоко подымая ноги и разиня ротъ, поетъ кукуреку. Сіе привело мнѣ на память желаніе дѣдушки моего, чтобъ кто ни на есть, и чистосердечно, написалъ одинъ день, съ утра до вечера, свои мнѣнія и поступки; онъ надѣется отъ того нѣкотораго исправленія нравовъ, какъ-то: убавленія высокомѣрія высокомѣрныхъ, гордости гордыхъ, и проч., и проч., и проч. Я сѣлъ и взялъ листъ полубѣлой бумаги, положилъ передъ собою и, обмакнувъ перо въ желтобурыя чернила, написалъ сіе, выполняя чрезъ то часть желанія прародителя. Часы адмиралтейскіе бьютъ (слава Богу, что въ послѣдній пожаръ не сгорѣли; если бы сгорѣли, сей строкѣ не быть бы написанной), часы бьютъ семь часовъ. Что бишь вчерась я думалъ написать? Нѣчто хорошо было. Не знаю, въ которомъ ящикѣ памяти моей отыскать теперь; вотъ уже критики скажутъ, что у памяти ящиковъ нѣтъ. Чего не критикуютъ! И пѣтухъ мой пестрый, и кукуреку его не уйдетъ отъ нихъ. Пусть его критикуютъ; онъ для того тутъ и приведенъ, чтобы его ощипали. Скучны только грамматическіе критики на И, на Ы, на Я, на Е, на ОЙ, наипаче намъ, неграмотнымъ людямъ. Сомнительно, сомнительно, чтобъ многіе такія критики читали. Признаюсь, что, раскрывъ вторую часть «Собесѣдника» и отыскавъ «Были и Небылицы», оныя прочелъ въ угодность самолюбію, какъ водится, хотя почти оныя наизусть знаю, а грамматикальныя поправки я не читалъ, и отнюдь ими не исправленъ. Надѣяться можно, что наши грѣшные падежи никому вреда не нанесутъ. Дѣдушка мой говорить, будто бы онъ во всякомъ писаніи ищетъ не И, не Ы, не Я, не Е, не ЫЙ, и не ОЙ, но полномыслія и густомыслія, которыхъ онъ болѣе любитъ, нежели плодородіе словъ безъ полномыслія и густомыслія. Что онъ называетъ полномысліемъ и густомысліемъ, я позабылъ у него спросить, но при первомъ свиданіи не пропущу о томъ освѣдомиться. Вообще дѣдушка мой имѣетъ и употребляетъ израженія, кои трудно разумѣть. Вопросы же не всегда за благо пріемлетъ, и отвѣтствуетъ коротко: «Я самъ себя разумѣю, а вы старайтесь понимать, что я говорю.»

Пока моего пестраго пѣтуха щиплютъ, я впалъ въ глубокія размышленія и говорилъ самъ себѣ: «Свѣтъ мой! (такъ я всегда себя называю, когда самъ съ собою говорю, а къ тому имѣю я нѣкоторыя сокровенныя причины, кои со временемъ, можетъ быть, изъясню) пишешь ты много, не учась ничего, и не зная ниже правилъ грамматики; страницъ двадцать твоего сочиненія уже напечатано въ „Собесѣдникѣ“, исключая то, что не тобою прибавлено». Сіи слова были увѣщательныя, я ихъ принялъ съ терпѣніемъ. За симъ слѣдовали вопросные пункты, кои очистить слѣдовало. Первый былъ: для чего ты такъ трудишься? Тутъ отвѣтъ на начальныя слова опоздалъ, a отвѣтъ на послѣднее слово поспѣлъ прежде. Я молвилъ сквозь зубы, съ малымъ наклоненіемъ головы: труда нѣтъ. А какъ дошло до для чего? тогда во мнѣ разныя чувства стали тѣсниться, какъ будто у воротъ; ни одно изъ нихъ не упреждало другое, построились фрунтомъ, и нѣкто изъ нихъ, какъ молнія, проскакалъ мимо всѣхъ, дабы рядовые не выпучились, и волненія нигдѣ непримѣтно было. Между тѣмъ остался вопросъ: для чего? — безъ отвѣта; авось либо объяснится лучше впредь, и для того поступилъ я съ собою до второго отвѣта, спрося не строго: чего ты ожидаешь отъ того, свѣтъ мой? По совѣсти сказать, барыша я не ожидаю и за барышемъ не гоняюсь. Поправленія чего-нибудь? Охъ, нѣтъ! все пойдетъ по старому. Не моему перу перемѣнять что ни на есть въ естествѣ. Для чего же ты пишешь? Въ забаву себѣ, что ли? Такъ, такъ, сударь, такъ, такъ. Симъ «такомъ» не трусишь ли? Нѣтъ, сударь. Кто же тѣ, кои при первомъ вопросѣ тѣснились у воротъ? Кто проскакалъ мимо фрунта, чтобы рядовые не выдались? Какъ ихъ зовутъ? Всякая вещь имѣетъ свое названіе. Охъ сударь! какъ четыре вопроса разомъ очистить! У воротъ тѣснился цѣлый полкъ разныхъ движеній; напримѣръ: я не могу видѣть чистаго пера, чтобъ не пришла мнѣ охота обмакнуть онаго въ чернила; буде же еще къ тому лежитъ на столѣ бумага, то, конечно, рука моя очутится съ перомъ на той бумагѣ. Начавъ же, не знаю я никогда что напишу, а какъ рукою поведу я по бумагѣ, то мысль сматывается, какъ нитка съ клубка; но какъ пряжа не всегда ровна, то попадается и потолще, и потонѣе, а иногда и узелокъ, или что-нибудь и совсѣмъ не принадлежащее къ пряжѣ, ниткѣ и къ клубку, но совсѣмъ постороннее и къ другимъ вещамъ слѣдующее. Вы сами, сударь, видите, сколько времени и бумаги занимаетъ подобное описаніе; неужели еще цѣлый полкъ движеній поимянно описывать? — Хорошо; а кто проскакалъ? ну, сударь, ну, ну! всѣмъ знакомый, большимъ, среднимъ, меньшимъ, толстымъ, тонкимъ, имущимъ, неимущимъ, счастливымъ, несчастливымъ, однимъ словомъ, тотъ, безъ кого никто не живетъ. Кто же таковъ? — Маіоръ. — Какъ его зовутъ? — Прозваніе его С:М:Л:Б:Е.

NB. Для закрытія выпущены буквы: одинъ А, одинъ О, одно Ю и одно I. Тотъ, кому сей болѣе знакомъ, безъ труда и скоро узнаетъ.

Продолженіе, можетъ быть, впредь будетъ.

Перушко, забава моя! позабавь меня чѣмъ ни на есть сегодня; не смотри на то, что другъ мой И. И. И., который болѣе плачетъ, нежели смѣется, мнѣ недавно говорилъ, будто не должно издавать въ печать, кромѣ достойнаго изданія; отчего, правду сказать, ты былъ нѣсколько дней отторгнутъ отъ бумаги, подобно какъ дитя, отнятое отъ кормилицы; но сіе воздержаніе никому добра не принесло, ни другу моему И. И. И., который попрежнему плачетъ и груститъ о «Быляхъ и Небылицахъ», ни перу моему, которое отъ того разсохлось, ни мнѣ, ибо между тѣмъ отъ стекающихся мыслей, кои повадились свободно выходить, удушье мнѣ было сдѣлалось. Во время сей болѣзни посѣтилъ меня пріятель мой A. A. A.; сей много меня утѣшилъ, твердя передо мной лишь: «пиши да пошли», чрезъ что онъ развязалъ узелъ, которымъ И. И. И. опуталъ было мое перо. Совершенную жъ свободу отъ припадка своего я получилъ посредствомъ одной боярыни, которой я за то много обязанъ. Она на сихъ дняхъ изволила у меня спросить, съ убѣдительною улыбкою, и ей одной свойственнымъ умнымъ и быстрымъ взглядомъ: какой ради причины, говоря я самъ съ собою, себя называю: «мой свѣтъ»? Ободренъ будучи симъ вопросомъ, не смотря на И. И. И. (который очутиться возможетъ посреди КР Т К такъ, какъ A A A, съ своимъ веселымъ свойственникомъ X X X), начну удовлетворять любопытныхъ и нелюбопытныхъ. Но всякій разъ. что я самъ у себя требую отчета въ томъ или семъ, я примѣтилъ, что дѣло идетъ весьма туго, и что истина скорѣе въ ясность приводится околичностями, нежели прямымъ трактомъ… Сіи строки написаны были мною съ недѣлю назадъ; тогда я въ духѣ былъ обнародовать, чего ради самъ себя называю: «мой свѣтъ»; но между тѣмъ приключились нѣкоторыя замѣшательства, кои не допустили желаемаго окончить. Въ недѣлю столь много мыслей чрезъ голову проходитъ (какъ то всякому извѣстно), сколь каплей водяныхъ мимо невскихъ береговъ протекаетъ; се же и буря была на то время. Воистину, воистину не могу связать оторванныхъ концовъ того глубокомысленнаго испытанія. Но между тѣмъ видѣлся я съ дѣдушкой; онъ ѣхать хотѣлъ въ уѣздный городъ на ярмарку. Насъ, внучатъ своихъ, числомъ троихъ, съ собою взять хотѣлъ; на ту бѣду мы были неготовы; вошедъ къ намъ въ горницу, дѣдушка сказалъ намъ: «кубари! долго ли вамъ кубарить?» Тутъ я осмѣлился спросить: почему мы кубари? На что, на сей разъ, получилъ благосклонный сей отвѣтъ: что всѣ тѣ, кои мѣшкаютъ на одномъ мѣстѣ, не дѣлая ничего, или то, въ чемъ нужда не настоитъ, тогда, когда предпріяли или опредѣлили дѣлать что-нибудь иное, какъ-то: ѣхать, идти, спать, писать, кушать, или чтобъ то ни было такое, а вмѣсто того сидятъ, говорятъ, изъ комнаты въ комнату бродятъ или съ лѣстницы на лѣстницу входятъ безъ дѣла, — всѣ тѣ люди поступкомъ своимъ походятъ на кубаря; кубарь же кубаритъ. Сіе новое сравненіе и изысканіе показалось мнѣ столь рѣдко, и такой для свѣта важности и пользы, что, не мѣшкавъ ни мало, спѣшу сообщить оному, бывъ увѣренъ, впрочемъ, что между соотчичами моими нѣту кубаря и мало кто кубаритъ.

Къ издателю или издательницѣ «Былей и Небылицъ».

Господинъ, или госпожа издательница «Былей и Небылицъ»! напрасно изволите думать, что въ описаніяхъ вашихъ закрытые лики остаются сокрытыми. Я и моя семья знаемъ и угадываемъ, кто они таковы; да и не мы одни столько догадливы, знакомые намъ тоже угадываютъ. Я сіе вамъ сообщаю для осторожности вашей, ибо на васъ многіе сердятся; пребывая вамъ

всепокорнѣйшій слуга

Петръ Угадаевъ.

Господину Петру Угадаеву всенижайшій отвѣтъ.

Буде вы и семья ваша между знакомыми вашими нашли сходство съ предложенными описаніями въ «Быляхъ и Небылицахъ», то сіе доказываетъ, что «Были и Небылицы» вытащены изъ обширнаго моря ЕСТЕСТВА. Хотя не имѣю чести знать ни васъ, ни семьи, ниже знакомцевъ вашихъ, но какъ они, равномѣрно какъ и всѣ, плаваютъ въ той же стихіи, то, статься можетъ, что попались нѣкоторые изъ васъ ненарокомъ въ рукавъ. «Были и Небылицы» наполнены тѣмъ, что въ людяхъ водится, но люди тутъ безъ имени, а описывается умоположеніе человѣческое; до Карпа и Сидора тутъ дѣла нѣтъ. Буде же Карпъ или Сидоръ сердится и желаетъ быть описанъ лучше, пусть пришлетъ описаніе своей особы: слово отъ слова внесемъ въ «Были и Небылицы» съ прописаніемъ имени, полуимени, три четверти имени, или съ начальною только буквою, или и безъ имени, какъ кто пожелаетъ; пребывая, и проч.

Вопросы*) и отвѣты.

) Фонвизина, приславшаго ихъ въ редакцію «Собесѣдника» для напечатанія. Помимо «отвѣтовъ», въ слѣдующихъ продолженіяхъ «Былей к Небылицъ» императрица нерѣдко обращается къ нимъ съ намеками и сатирическими стрѣлами. (См. ст. о лит. дѣят. Екатерины II).

1. Отчего у насъ спорятъ сильно въ такихъ истинахъ, кои нигдѣ уже не встрѣчаютъ ни малѣйшаго сомнѣнія?

На 1. У насъ, какъ и вездѣ, всякій споритъ о томъ, что ему не не нравится или непонятно.

2. Отчего многихъ добрыхъ людей видимъ въ отставкѣ?

На 2. Многіе добрые люди вышли изъ службы, вѣроятно, для того, что нашли выгоду быть въ отставкѣ.

3. Отчего всѣ въ долгахъ?

На З. Оттого въ долгахъ, что проживаютъ болѣе, нежели дохода имѣютъ.

4. Если дворянствомъ награждаются заслуги, а къ заслугамъ отверзто поле для всякаго гражданина, отчего же никогда не достигаютъ дворянства купцы, а всегда или заводчики, или откупщики?

На 4. Одни, бывъ богатѣе другихъ, имѣютъ случай оказать какую ни на есть такую заслугу, по которой получаютъ отличіе.

5. Отчего у насъ тяжущіеся не печатаютъ тяжебъ своихъ и рѣшеній Правительства.

На 5. Для того, что вольныхъ типографій до 1782 года не было.

6. Отчего, не только въ Петербургѣ, но и въ самой Москвѣ перевелись общества между благородными?

На 6. Отъ размножившихся клубовъ.

7. Отчего главное стараніе большей части дворянъ состоитъ не въ томъ, чтобъ поскорѣй сдѣлать дѣтей своихъ людьми, а въ томъ, чтобъ поскорѣе сдѣлать ихъ, не служа, гвардіи унтеръ-офицерами?