Введение в археологию. Часть I (Жебелёв)

СОДЕРЖАНИЕ

1. Зарождение и первые шаги археологии.

2. Винкельман и его время.

3. Терминология.

4. Археология в 19 и 20 в.в. на Западе.

5. Археология в России.

Предисловие

Предисловие.

Введение в археологию преследует те же задачи, что и составленные мною для общей серии „Введение в науку“ книжки но истории древних Греции и Рима: представить обзор основных проблем, вопросов и направлений археологической науки, определить ее содержание, дать наиболее существенные библиографические указания. Относительно последних должен теперь же предупредить читателя о следующем. При указании археологической литературы на иностранных языках я, считаясь с ее обширностью, придерживался такого правила: а) указывал сочинения, хотя и устаревшие, но, в свое время, являвшиеся руководящими; б) из сочинений, не утративших значения и теперь, отмечал наиболее важные; в) приводил указания на все такого рода сочинения и справочные пособия, в которых имеются подробные и обстоятельные библиографические данные в виде ссылок как на источники, так и на литературу предмета. При помощи этих библиографических данных каждый читатель сам в состоянии будет выбрать то, что является для него наиболее нужным, важным и интересным. При указании русской археологической литературы об особенной экономии я не заботился и приводил то, чем располагал, считаясь с тем, что археологические работы, написанные по-русски, сравнительно в очень редких случаях упоминаются в иностранной литературе, мало же мальски систематической библиографии русской археологической литературы не существует. Тем не менее, даваемые мною сведения о русских археологических изданиях, книгах и статьях далеко не претендуют даже на относительную полноту, выбор же их более или менее субъективен, за что я несу полную ответственность.

Введение в археологию не является ни обычного типа учебным руководством, ни справочным пособием. Для того, чтобы стать первым, оно должно было бы быть гораздо более пространным и содержательным; для того, чтобы стать вторым, ему следовало бы быть значительно более полным, особенно в своей библиографической части. Между тем, как всем хорошо известно, знакомство наше с археологической литературой, появившейся за военное и время, случайного характера. При таких обстоятельствах пришлось отказаться от мысли дать сведения о новейших явлениях в области археологической литературы и ограничиться очень немногими случайными указаниями, сообщением за которые автор обязан любезности своих коллег, главным образом, О. А. Добиаш-Рождественской. И за полноту археологической литературы, появившейся за последние годы на русском языке, автор также слагает с себя ответственность: он мог воспользоваться только тем, что ему, более или менее случайно, становилось известным. От недавней войны и вызванного ею потрясения все пострадало; пострадала, конечно, и наука. А из всех наук, как правильно было недавно отмечено в одном журнале, едва ли не пострадала всего больше археология, „столь зависимая всегда от нормальных международных связей“.

Невольно возникает вопрос: своевременно ли и целесообразно ли было, при создавшихся условиях, составлять введение в археологию? Смею дать на этот вопрос ответ утвердительный. Я твердо убежден, что 1 августа 1914 г. проведена была демаркационная линия между прошлым и будущим в жизни культурного человечества, что возврата к прошлому нет и быть не может. Как сложится будущее, гадать бесполезно; людям моего поколения не суждено это будущее узреть и оценить. Эта задача выпадет на долю, главным образом, теперешнего молодого поколения. Работа людей моего поколения прошла в прошлом, и мы должны дать отчет в этом прошлом, каждый по своей специальности, отчет как самим себе, так и тем, кто идет и пришел уже нам на смену. Своим отчетом о прошлом мы обязаны, по мере сил и умения, помочь им в их настоящей и будущей работе. И вот, этому-то „помочь“ и предназначено, прежде всего, служить введение в археологию. Оно основано исключительно на тех данных, которые накоплены и продуманы были автором до 1914 г., а систематизированы преимущественно после этого года. Но не только это соображение заставило меня не отказаться от давно задуманного намерения составить введение в археологию. Было и иное соображение, которое основывалось на убеждении, сложившемся у меня, в результате многолетней практики университетского преподавателя, о главной роли этого последнего. Я — правильно или неправильно, другой вопрос — стою на той точке зрения, что невозможно вообще науке другого. Всякий должен сам науку. Обязанность же того, кто является более сведущим и более опытным в науке, заключается в том, чтобы занятиями „другого“ и, по мере возможности, направить и облегчить эти занятия указаниями и теоретического и практического свойства. Выступая в роли такого — пожалуй, и непрошенного — руководителя и помощника, я не считаю себя очень виновным в том, что сам, за последние годы, в силу обстоятельств, „отстал“ от новейшей археологической литературы. Если бы даже последняя и была мне доступна, все же, думается, она не изменила бы в чем-либо существенном того фундамента, на котором мое введение построено. Ведь в нем я имею в виду сообщить только „элементы“ археологической науки, которые, независимо от новейшей археологической литературы, остаются, да, вероятно, и останутся еще на ближайшее, по крайней мере, время незыблемыми в своих основах. Эти „элементы“ — им посвящена, главным образом, вторая часть введения, хотя кое-что из вопросов, касающихся теории и практики археологии, затронуто и в первой части, исторической, — при помощи тех библиографических указаний, какие в книге приводятся, помогут желающему „войти“ в изучение археологии, устроить самому себе занятия так, как он сочтет это наиболее для себя пригодным и целесообразным.

Приходится коснуться еще одного — щекотливого — обстоятельства: pro domo mea. Книга моя, как показывает ее заглавие, претендует на то, чтобы служить введением в археологию вообще. А имею ли я на это право? Ведь, по ходу своих работ и занятий, я мог бы считать себя „дома“ лишь в одном из отделов археологии — в археологии Эллады и Рима, т.е. классической. Чтобы, если не оправдать себя в столь дерзком и недопустимом, для всякого ученого, поступке, как вторжение в те области, где этот ученый не чувствует себя компетентным, то, хотя бы, об‘яснить свою дерзкую решимость, я вынужден сослаться на два соображения.

Одно из них, к счастью, вполне об‘ективного характера и, как таковое, имеет для автора решающее значение. Соображение это зиждется на том, что вся, сложная теперь, археологическая дисциплина, со всеми ее разветвлениями, выросла — с этим вряд ли кто будет спорить — на тех основах, на которых сформировалась археология классическая. Те методы, которые вырабатывались в классической археологии, постепенно были переносимы и усваиваемы прочими отделами археологической науки, так что, при обсуждении почти всех вопросов, касающихся теории и практики археологии, приходилось и приходится исходить из данных, доставляемых археологиею классическою, ранее и прочнее других отделов археологии сформировавшейся и укрепившейся. И в археологии „классицизм“ сыграл ту же роль, что и в истории, и в филологии, и в лингвистике. Каждый из отделов, входящих в состав этих дисциплин, пошел в своем развитии своею дорогою, но каждый из них, вместе с тем, отправлялся, как от исходного пункта, от греческой и римской истории, греческой и римской — классической — филологии, греческого и римского языкознания и пр. Это соображение давало автору смелость надеяться, что его введение, построенное на данных, главным образом, классической археологии, может принести, хотя бы некоторую пользу всем лицам, желающим „войти“ в изучение любого отдела археологии, в зависимости от интересов каждого из них. Исполненную автором работу он в праве назвать „первым опытом“, так как в тех рамках, в каких введение задумано, у автора предшественников ие было. Уже одно это дает ему право рассчитывать на снисхождение за допущенные им промахи и ошибки.

Другое соображение — характера субъективного. Оно побуждает автора просить снисходительного читателя уделить несколько мипут времени на то, чтобы ознакомиться со страничкой ученой автобиографии автора введения.

В годы студенчества я стоял далеко от занятий археологией, даже классической. Зато сразу, по окончании университетского курса, волею судеб, близко столкнулся с археологией и ее представителями. Уже в начале 1891 г. я получил доступ к богатейшему собранию археологической литературы, поскольку она сосредоточена в библиотеке университетского Музея Древностей. Разумеется, всех книг, находящихся в этой библиотеке, я не прочитал, но каждую из них я имел возможность хотя бы подержать в своих руках, перелистовать. Свою преподавательскую деятельность я начал в Центральном училище технического рисования бар. Штиглица. где, в течение 13 лет, состоял преподавателем истории быта не только древнего, но и средневекового и эпохи Возрождения и русского. Эти занятия заставляли меня постоянно обращаться к памятникам искусства и старины, на которых бытовая история преимущественно основывается. Еще глубже мне пришлось „окунуться“ в археологию в те одиннадцать лет, когда я состоял профессором истории искусств в Академии Художеств, где, в течение двух лет, когда тяжело был болен мой коллега по преподаванию, покойный мой друг А. Н. Щукарев, я читал лекции по истории искусства не только классического, но и средневекового и эпохи Возрождения. Наконец, с конца 1894 г. и вплоть до минувшего лета, я стоял в самых тесных отношениях к Русскому Археологическому Обществу и ко всем его деятелям и принимал в жизни Общества самое близкое участие, в качестве члена Совета, секретаря Отделения археологии древне-классической, византийской и западно-европейской, редактором „Трудов“ и „Записок“ которого был в течение более 20 лет. Благодаря этой редакторской работе многому я научился, равно как много полезных сведений приобрел я также при редактировании всех статей, относящихся к области изящных искусств и археологии, помещенных в 29 томах „Нового Энциклопедического Словаря“ Брокгауза-Ефрона. Так, в течение всей после-университетской жизни, судьба приковывала меня все время, так или иначе, к археологии и стоящей с ней в тесной связи истории искусств. Все это давало мне смелость и в моей университетской преподавательской деятельности неоднократно объявлять курсы на темы, связанные с классическою археологиею. Свою вступительную лекцию я читал на тему „Классическая археология, как предмет университетского преподавания“, а мой первый университетский курс был посвящен, как раз, введению в классическую археологию.

Но, конечно, неизмеримо важнее и ценнее для моего археологического образования, чем занятия в Музее Древностей, работа в качестве редактора, преподавательская деятельность, ознакомление с главными заграничными и русскими музеями, было то, что я постоянно поддерживал ученые связи со многими русскими археологами. Судьба послала мне неиз‘яснимое счастье пользоваться, в течение 30 лет, самым близким общением с такими русскими археологами, как Н. П. Кондаков, покойные И. И. Толстой, Я. И. Смирнов, Вл. К. Мальмберг. В всегда интересных и плодотворных, касающихся самых разнообразных тем и вопросов, беседах с ними об археологии и исторіи искусства, я прошел — правильнее сказать, должен был пройти — достаточную „археологическую школу“. И если — как покажет читателю и настоящее введение — из меня выработался заурядный археолог, то виноваты тут не учителя, а ученик.

Январь 1923 года.

01

1.

1. Платон в своем диалоге „Гиппий Больший“ (p. 258 D) спрашивает, устами Сократа, софиста Гиппия, о чем лакедемоняне слушали Гиппия с особенным удовольствием, и получает такой ответ: „О родословиях героев и людей, о переселениях, т.е. о том, как в старину основывались города, и вообще о всей археологии“ (πάσης τῆς ἀρχαιολογίας). Это первое упоминание в памятниках письменности термина „археология“. Употребляется он, однако, Платоном не в том значении, какое ему усвоятся теперь, а в гораздо более широком: из контекеста ясно видно, что под термином „археология“ Платон разумеет рассказы, или исследования обо всем, имеющем отношение к прошлому, притом к отдаленному прошлому, о седой старине, противополагаемой близкому прошлому. Понятие „старина“ взято у Платона безотносительно к тому, в чем старина находит свое внешнее выражение — в памятниках ли слова человеческого, или в произведениях рук человеческих, или вообще в каких бы то ни было остатках, имеющих отношение к отдаленному прошлому. Употребленный Платоном термин „археология“ мы должны были бы перевести, по аналогии с такими терминами, как „геология“ — наука о земле, „зоология“ — наука о животных (правильнее: о живых существах) и т. п., просто как „наука о старине“.

В эпоху императора Августа термин „археология“ получает более определенное значение, и область представлений, с ним связанная, является уже более ограниченною. Писатели Августова времени пользуются термином „археология“ для обозначения древнейшего периода истории того или иного народа. Диодор Сицилийский говорит об „эллинских археологиях“ (1, 4), причем понимает под ними историю Греции до Троянской войны, — события, бывшего в глазах древних историков, первым событием. Таким образом, Диодор с понятием „археология“ связывает то представление, которое мы применяем теперь к понятию „доисторический период“, „первобытная история“ и т. п. Историк и географ Страбон (12, p. 565) заявляет, что остров Скирос прославили, главным образом, его „археологии“, т.-е. его древнейшая история. Дионисий Галикарнасский, задавшийся целью изложить своим соплеменникам, грекам, начало и постепенное развитие могущества римского государства до возникновения Пунических войн, назвал свое произведение „Римской археологией“, понимая под „археологией“ вообще первобытную, начальную историю Рима, и обозначая последнюю даже термином „археологическая история“ (1, 74). По образцу Дионисия Галипарнасского, иудейский писатель, современник разрушения Иерусалима в 70 г. по Р. Х., Флавий Иосиф, озаглавил свой труд, в котором давалось изложение судеб иудейского народа от сотворения мира до Нерона, „Иудейская археология“.

Итак, греческие писатели понимали под археологиею изучение всего, относящегося к далекому прошлому, не имеющего непосредственного отношения к настоящему. Сюда входила вся древнейшая история народа, или государства, как внешняя, так и внутренняя; сюда же, под понятие „старина“. должны были подходить и всякого рода вещественные ее памятники.

В римской письменности термину „археология“ соответствовал термин antiquitates „древности“, вошедший в обиход со времени, в особенности, Варрона (1 в. до Р. Х.), которым написано было сочинение под заглавием „Antiquitates humanae et divinae“, где шла речь о древнейших римских государственных и религиозных установлениях и обычаях. У римлян же создался и термин „антикварий“ (antiquarius), обозначавший собою вообще любителя всякого рода старины, во всех ее видах и формах. Позже, особенно в Средние века, „антикварием“ стали называть человека, умеющего искусно переписывать древние рукописи. Но уже с эпохи Возрождения „антиквариями“ называлась любители и исследователи памятников вещественной старины, преимущественно классической. Первым „антикварием“ в таком смысле был, повидимому, Кириак (или Чириако) Анконскйй, итальянский гуманист первой половины 15 в., родоначальник, или один из родоначальников и основоположников археологии в теперешнем ее понимании. Наблюдения и впечатления Кириака, вынесенные им из его путешествий по Греции, Малой Азии и Египту, изложены были в его путевом дневнике, озаглавленном „Записки о старине“ (Antiquarum rerum commentarii), снабженном также и рисунками некоторых античных памятников.

Современник первых великих гуманистов, Кола ди Риенци, в своих смелых планах возрождения Римской республики, очень интересовался античными памятниками Рима и положил начало их охране. Тогда же гуманисты стали собирать попадавшиеся там и сям древние надписи, а один из них, Помпоний Лэт, организовал на Квиранале, в Риме, в 1478 г., Академию „антиквариев“ — своего рода прообраз имевших появиться, правда, много позднее археологических академий, институтов и обществ. Римскою стариною, преимущественно монументальною, стали живо интересоваться художники, напр., архитекторы Брунеллески и Л. Б. Альберти, скульптор Гиберти и др.

16 век, век „Высокого Ренессанса“, и в области искусства и в области гуманитарных знаний вообще, представлял богатую почву для развития антикварных занятий, направленных, главным образом, в сторону великого прошлого Рима. Открытое в конце еще предшествовавшего века, в библиотеке Сан-Галленского монастыря, сочинение римского архитектора Витрувия (см. ниже), где давалась теория и, отчасти, история древней архитектуры, оказало большое влияние на итальянских архитекторов 16 в., особенно Виньолу и Палладио, пытавшихся, на основании данных, сообщаемых Витрувием, воскресить прошлое в настоящем. Самое исследование римской, по преимуществу, старины получило значительный толчок вперед, благодаря все увеличивавшимся и увеличивавшимся находкам памятников этой старины, поведшим, в свою очередь, и к первым собраниям ее. Антикварные занятия встретили большую поддержку в лице тонкого ценителя искусства, папы Льва 10, который поручил верховный надзор за остатками античной скульптуры Рафаэлю, энергично принявшемуся за порученное ему дело. С этого времени художники вообще стали проявлять оживленный интерес к памятникам старины. Одни из них, и итальянцы и иноземные художники, приехавшие в Италию с севера, зарисовывали в свои альбомы сохранившиеся памятники прошлого. Другие воспроизводили античные памятники в гравюре, достигая в этом отношении иногда высокого художественного совершенства. Уже во второй половине 16 в. стали появляться издания, содержащие воспроизведения римских памятников. Таковыми были, например, альбомы Лафрери (Lafréry, Speculum Romanae magnificentiae), Кавальери (Cavallieri, Antiquae Statuae Urbis Romae) и пр. Главная заслуга таких малоценных, впрочем, и в научном и в художественном отношениях, альбомов заключалась в том, что они способствовали распространению интереса к старине среди широких слоев публики. Находились, однако, люди, которые уже тогда понимали, какое важное значение имеет возможно точное воспроизведение памятников старины, и некоторые старались достигнуть здесь наивозможиого совершенства. Особенно широкую известность снискал тут уроженец Нидерландов, Пигий (Pighius), который, за время своего долголетнего пребывания в Италии, затем в Германии, исполнил много рисунков с памятников старины в хороших , давших много ценных сведений при последующих занятиях ими. Наконец, большую услугу изучению старины оказало и то, что, уже с начала 16 в., памятники ее, рассеянные там и сям на почве Рима, стали более или менее систематически собираться и помещаться в особых собраниях. Этим положено было начало будущему развитию музеев.

02

2. По сравнению с широким и оживленным интересом к памятникам старины, какой характеризует 16 в., следующее столетие дало сравнительно мало. В производившихся тогда — и не в малом количестве — антикварных исследованиях не видно планомерности. Интерес не сосредоточивается на чем-нибудь определенном; во всяком случае, интересы мелочные, детальные, преобладают над интересами существенными, более или менее крупными. Среди многих лиц, тративших не мало сил и времени и на поиски и на изучение памятников старины, немного можно указать таких, труды которых для последующего времени не пропали бы даром. Рим и в 17 в. продолжал, понрежнему, стоять во главе антикварных занятий и интересов. Количество вновь открываемых памятников старины увеличивалось, новые собрания их росли, причем они стали принимать характер настоящих больших музеев. В самом начале 18 в. папа Климент 11, происходивший из фамилии Альбани, устроил в восточной части Капитолийского дворца, насупротив так называемого Дворца Консерваторов (Palazzo dei Conservatory, где хранились найденные ранее памятники римской старины, новый музей, Капитолийский (Museo Capitolino), получивший дальнейшее развитие и блестящее убранство при преемниках Климента 11. Много услуг аитнквариым занятиям в Риме оказала шведская королева Христина. Перейдя в католичество, она, в течение двадцати лет, проживала в Риме и находилась в постоянном общении с наиболее значительными учеными и художниками того времени. Между прочим, в средине 17 в., группою художников исполнено было очень много рисунков с памятников римской старины для Кассиано дель Поццо; эти рисунки, образовавшие, в конечном результате, огромный альбом, состоявший из 23 фолиантов, хранятся, в настоящее время, в значительной своей части, в Виндзоре и использованы были, и то отчасти, для строго научных занятий лишь в 19 в.

Мало-по-малу антикварные интересы начали выходить и за пределы Вечного Города. Стала привлекать к себе внимание древняя Этрурия (теп. Тоскана). В 30-х годах 18 в. флорентийский исследователь Гори (Gori) издал замечательный труд, посвященный ее древностям („Museum Etruscum“). В Верхней Италии, в то же время, работали Муратори над собиранием надписей, Маффеи и

— предметов старины. К сожалению, вся эта антикварная работа производилась без определенного плана, единоличными силами и обусловлена была интересами и вкусами отдельных лиц. Это не была работа, в строгом смысле слова, ученая, но работа дилеттантская: в ней было много искреннего воодушевления, непочатый запас энергии, но почти совершенно отсутствовал какой-либо научный фундамент.

03

3. Он был заложен в той стране, которая в 17 в. играла руководящую роль в науках гуманитарных вообще — в Нидерландах, где интерес к научному обследованию памятников старины пробудился отчасти под влиянием знакомства с памятниками ее италийского происхождения, отчасти благодаря местным находкам. Из Нидерландов интерес к антикварным занятиям перешел в Англию, король которой, Карл 1, должен быть признан одним из самых тонких ценителей и ревностных собирателей — из числа монархов — памятников искусства и старины. В его царствование граф Томас Арундель положил начало блестящему собранию памятников скульптуры из мрамора, носящему его имя („Marmora Arundeliana“), значительная часть которых хранится теперь в Оксфорде. В качестве воспитателя своего сына Арундель вызвал пз Голландии известного ученого своего времени. Франциска Юния (Junius), который, по желанию Арунделя, приступил к составлению обширного „Каталога Художников“ (Catalogue artificum). Впервые в этом труде, к которому Юний присоединил еще рассуждение „О живописи древних“ (De pictura veterum), не только были собраны все свидетельства из древних писателей, касающиеся памятников искусства, но они были подвергнуты и критическому анализу, чем заложен был фундамент для будущей истории античного искусства.

Особое положение между Италией, с одной стороны, и северными странами — с другой заняла но отношению к памятникам старины Франция. Здесь мы встречаем, наряду с интенсивною и охватывающею широкие области работою отдельных ученых, и практическую организацию в виде объединенной деятельности, причем, благодаря политической роли, какую играла тогда Франция, оказалось возможным привлечь в сферу научного обследования и культурное достояние, оставленное новой Европе классическим Востоком. Из числа отдельных французских ученых, много и с успехом потрудившихся над изучением далекого прошлого, нужно поставить па первом месте провансальского уроженца, Клода Пейреска (Claude Peiresq). В начале 17 в. Пейреск много путешествовал по Италии, Англии, Нидерландам, завязал связи с тамошними учеными и любителями старины, находился в оживленной переписке с Рубенсом и другими выдающимися лицами своего

. Обладая тонко развитым художественным вкусом, Пейреск, вместе с тем, представлял собою и незаурядного ученого, отличавшегося удивительною трезвостью мысли. Он первый, можно сказать, вполне ясно понял все важное значение вещественных памятников прошлого, не делая между ними какого-либо различия в зависимости от того, принадлежат ли они к памятникам „большого“ или „мелкого“ искусства. Пейреск первый указал на важное значение точного обмера памятников архитектуры, точных копий памятников скульптуры в гипсовых их слепках. С одинаковым рвением собирал Пейреск памятники старины родного Прованса, Италии, греческого Востока, в том числе Египта и Месопотамии. Он пробовал даже разбирать иероглифы и клинопись. К сожалению, всю массу своих знаний и практической опытности Пейреск не удосужился, или не пожелал, изложить в виде какого-либо общего, связного труда, для которого обильные материалы должно было доставить оставленное им богатое ученое наследие, хранящееся ныне в библиотеке в Карпантра (Carpentras).

Поколением спустя после Пейреска (ум. в 1637 г.) выступил на ученое поприще Жан Спон (Spon), уроженец Лиона. Это был человек чрезвычайно разносторонних интересов, восторженный поклонник старины, неутомимый исследователь. Свою первоначальную профессию врача Спон скоро променял на занятия ученого антиквария. Сначала он заинтересовался древностями Лиона, а затем, в 70 гг. 17 в., все свое внимание обратил на Восток, в частности на Грецию. В сопровождении нескольких англичан, Спон посетил многие из островов Архипелага, Константинополь, Смирну, Эфес, Афины и другие места Греции и с богатою собранною им добычею, преимущественно в виде тщательно скопированных им надписей, вернулся на родину, где и занялся обработкою своего главного труда „Miscellanea eruditae antiquitatis“, пока, из-за начавшихся религиозных гонений, не был вынужден покинуть Францию.

Спон работал на свой страх и риск. Но уже во второй половине 17 в. во Франции положено было начало организованной коллективной работе, в виде основанных там „Академии архитектуры“, „Академии живописи и скульптуры“ и, в особенности, „Академии надписей“ (Académie des inscriptions et belles-lettres). Предпринимались французами и большие экспедиции на Восток. Из них особенно важною оказалась экспедиция маркиза Нуантеля (Nointel), во время которой исполнены были рисунки с Парфенона, стоявшего тогда, в 1670 г., еще не поврежденными (см. ниже).

К началу 18 в. разрозненного антикварного материала накопилось столько, что являлась потребность об‘единить его в одном, более или менее связном, труде. Эту задачу с большим успехом выполнил бенедиктинец Монфокон (Montfaucon), задавшийся грандиозным планом — иллюстрировать весь античный быт, за исключением государственного, воспроизведениями с сохранившихся памятников. Потребность в таком обобщающем труде была тогда настолько велика, что появившееся, в 1719 г., в количестве 1800 экземпляров, десятитомное (in folio) издание Монфокона „Antiquité expliquée et représentée en figures“ разошлось в течение двух месяцев — факт, и не только для того времени, совершенно исключительный. Совершив много разнообразных путешествий, находясь, подобно Пейреску, в постоянной корреспонденции с учеными всех культурных стран, Монфокон сопоставил в своем монументальном труде результаты антикварных занятий, производившихся в течение целого поколения, и дал в руки и исследователей и любителей старины такое пособие, которое всегда пользовалось почетною известностью.

И еще на деятельность третьего француза, относящуюся, к первой половине 18 века, следует указать. Это — граф Кэлюс (Caylus). После кратковременной военной службы, Кэлюс отдал все свои силы, все свои обширные материальные средства антикварным занятиям, причем принимал близко к сердцу и чисто художественные интересы своего времени, руководя и покровительствуя молодым художникам. Кэлюса интересовала и египетская, и греческая, и этрусская, и римская древность, памятники которой он старался классифицировать по их материалу, по их художественным формам; в особенности дороги были ему мелкие предметы старины: геммы, монеты и т. п. В семи огромных томах Кэлюс дал богатое „Recueil d'antiquités Egyptiennes, Etrusques, Grecques et Romaines“ (1752 сл); очень ценные для своего времени ученые трактаты Кэлюса напечатаны, в значительной своей части, в „Мемуарах Академии надписей“.

Политическое и экономическое положение Германии 16 и, отчасти, 17 вв. не могло благоприятствовать развитию в ней антикварных занятий. Тем не менее, среди немецких князей и аристократов уже и тогда встречаются ревностные собиратели памятников старины. Так, баварский курфюрст Максимилиан 1 положил начало в Мюнхене антиквариуму. Саксонские князья 15 и 16 вв. энергично собирали предметы местной старины. В 16—17 вв. возникла кунсткамера в Готе, к которой позже присоединен был значительный минцкабинет. Такой же интерес к предметам древности можно отметить и в других местах Германии. Из ученых антиквариев, работавших в Германии в 17 в., нужно, в особенности, отметить женевского уроженца Шпангейма (Spanheim), который, во время своих путешествий по Италии, Франции, и Англии, приобрел основательные антикварные сведения и явился в своем труде „Dissertationes de praestantia et usu nnmismatnm antiquorum“ основателем научного изучения нумизматики. Нужно также отметить, что впервые в германских университетах, уже в первой иоловине 18 в., читались курсы по греческим и римским „древностям“.

04

4. Было бы несправедливо преуменьшать значение той ученой работы над памятниками старины, какая выполнена была в 17 и в начале 18 в. Если в течение двух предыдущих веков, 15 и 16, в связи с так называемым Возрождением наук и искусств, обращаемо было главное внимание на собирание памятников древности, исключительно классической, т.е. греческой и римской, правильнее сказать греко-римской, потому что памятники собственно греческие тогда были мало известны; если критического отношения к этим памятникам не существовало, и просвещенные люди того времени охвачены были лишь энтузиазмом „возродить“ классическую древность в возможно большем, при имеющихся тогда средствах, размере, то, начиная с 17 в., мы вступаем в эпоху, когда стремятся не только продолжать дело собирания памятников старины, но и использовать открытые вновь памятники для ученых целей, чтобы, при их помощи, иллюстрировать наглядно жизнь и быт древних. В параллель 15 и 16 вв., которые можно назвать периодом художественно-артистическим в истории дисциплины, получившей позже название археологии, 17 и первую половину 18 в. можно наименовать периодом учено-аитикварным, когда не только собирался, но отчасти уже и систематизировался тот материал, на основе которого впоследствии было возведено строго научное здание. Ревностным собирателям и прилежным ученым 17 и первой половины 18 в. не хватало двух необходимых качеств, при помощи которых только и могло быть возведено это здание: с одной стороны, у них не было широкого полета ученой мысли, с другой стороны, их ученость, приводящая нас и теперь еще в изумление, лишена была того художественного вкуса, без которого понять и надлежащим образом оценить памятник старины невозможно и который в такой сильной степени был свойственен их предшественникам. Вследствие всего этого антикварная наука 17 и первой половины 18 в., неизбежно, должна была попасть в тупик, а ее представители, несмотря на всю проявленную ими исключительную энергию, достигли лишь таких результатов, которые ныне, в большинстве случаев, подлежат сдаче в архив и могут представлять лишь исторический интерес.

05

5. Прежде, чем говорить о том человеке, который вывел антикварную науку из ее тупика и заложил для нее прочный , следует упомянуть, что в Англии и во Франции, в 18 в., народилось течение, которому суждено было освежить антикварные занятия, начавшие принимать все более и более кабинетный характер, и возродить вновь упавший было интерес к старине в широких кругах общества. Это течение можно назвать течением эстетическим. Ученые и художники различных национальностей выступают теперь в роли ценителей изящного, своего рода „эстетов“, памятников искусства и старины и с этой точки зрения, делают их предметами как специальных обсуждений, так и остроумных салонных разговоров.

Интересно отметить, что „практическая“ Англия дала в 18 в. первый путеводитель по Италии, предназначенный для любителей искусства: в 1722 г. Джонатан Ричардсон (Richardson), брат известного романиста, составил свой „Account of Statues, Basreliefs, Drawings and Pictures in Italy“ (Лондон). Это была предварительная работа к большому труду Ричардсона, составляющему третий том его „Essay on the theory of painting“, вышедший, в проверенном автором французском переводе, под заглавием: „Description de divers fameux tableaux, dessins, statues, basreliefs etc. qui se trouvent en Italie (1728). Ричардсон подошел к обсуждению предметов старины, как глубокий знаток и тонкий ценитель их, как человек, обладающий большим художественным вкусом и здравым смыслом. Ричардсои первый признал и определенно высказал, что вся масса хранившихся в Италии античных статуй является только копиями, на основании которых лишь можно подойти к восстановлению (теоретическому) утраченных оригиналов. Ричардсон первый признал всю важность точного установления места происхождения и судьбы памятников старины, их точного описания и обследования. Такого же глубокого и вдумчивого исследователя, каким был Ричардсон, но в более узкой области, Англия дала в лице писателя Джозефа Аддисона (Addison), который в своих диалогах „Upon the usefulness of ancient medals“ указал на важное значение древних монет при об‘яснении поэтических произведений греков и римлян и выступил решительным противником распространенного в его время аллегорического толкования памятников искусства.

Во Франции должно быть отмечено появление замечательного трактата Дидро „Essai sur la peinture“, переведенного по-немецки Гёте. Энциклопедические познания Дидро дали ему возможность обсуждать проблемы живописи не только с эстетической, но и с историко-филологической точки зрения. Дидро был в оживленной переписке с своим другом, скульптором Фальконе (Falconet), который, после ревностного изучения памятников античного искусства, выступил критиком дошедшего до нас о них литературного и усматривал большую опасность от чрезмерного увлечения ими для искусства творимого. С противоположной, чисто ученой, точки зрения подошел к памятникам старины аббат Бартелеми (Barthélémy). В изучение их он вошел благодаря общению с Кэлюсом и долголетнему пребыванию в Италии. Вернувшись в Париж, Бартелеми, на склоне дней своих (1788), издал замечательное сочинение „Voyage du jeune Anacharsis en Grèce“, в котором, правда, в идеалистической форме набросал в первый раз общую картину древне-греческой жизни.

Эстетическая точка зрения на старину из Франции проникла и в Германию, не вытеснив, однако, там антикварных занятий. Даниил Липперт (Lippert), интересовавшийся, но преимуществу, резными камнями, в своем труде „Dactyliotheca Lippertiana“ (1755—63), дал тщательные воспроизведения 3.000 античных гемм, расположенных систематически и снабженных об‘яснениями. Таким же ревностным собирателем античных гемм, приобретенных впоследствии Фридрихом Великим и образовавших основное ядро берлинской коллекции гемм, был барон Филипп Штош (Stosch), разобравший в своем труде „Gemmae antiquae celatae sculptorum nominibus insignitae“ (1724) геммы, снабженные именами резавших их мастеров. Наконец, известный художник Антон Рафаэль Менге не столько своим трактатом „Ueber die Schönheit und den Geschmack in der Malerei“ (1761), сколько тщательно подобранным им собранием гипсовых слепок с античных статуй (вошло впоследствии, в значительной своей части, в Дрезденский музей) оказал большие услуги зарождающейся науке.

Первая половина 18 в. ознаменована была многими счастливыми открытиями памятников старины, преимущественно опять-таки на почве Италии. Эпоху составило в этом отношении открытие засыпанных лавою, при извержении Везувия, в 79 г. по Р. Х., городов Геркуланея и Помпей (1748). Приблизительно в то же время последовали открытия древностей в Южной Италии и в Сицилии (между прочим, развалины храмов в Пестуме и Акраганте). С большою энергиею производились исследования в Этрурии, приведшие к открытию скрывавшихся до того времени в этрусских могилах ваз, зеркал, погребальных урн, саркофагов и пр.

Деятельное участие в открытии и в собирании памятников древности принимали англичане. Английский посланник в Неаполе, Вилльям Гамильтон (Hamilton), успел составить себе богатую коллекцию древностей, изданную затем Гарканвиллем (d'Harcanville, Antiquités Etrusques, Grecques et Romaines du Cabinet de Mr. Hamilton, 1767). Англичане же первые обратили самое серьезное внимание на изучение греческого мира, причем делали это и методически. В 1733 г. основано было в Лондоне „Общество дилеттантов“ (Society of Dilettanti), к числу членов которого принадлежали любители старины, обладавшие большими денежными средствами, что дало возможность Обществу привести в исполнение дорого стоющие предприятия. К кружку этих „дилеттантов“ принадлежали, между прочим, два лица, оказавшие своими работами неоцененные услуги исследованию прошлого Греции: живописец Джемс Стюарт (Stuart) и архитектор Николай Реветт (Revett). Ознакомившись предварительно с памятниками древности, хранившимися в Риме, Стюарт и Реветт составили план путешествия в Грецию. Более двух лет (1751—53) провели они в Афинах, дважды совершили поездки по Кикладским островам. Результаты работ Стюарта и Реветта обнародованы были позднее в изданиях „Antiquities of Athens“ (1761—62) и „Unedited antiquities of Attica“ (1817). Эти монументальные труды впервые познакомили Европу с памятниками греческого искусства лучшей эпохи его развития. „Общество дилеттантов“ субсидировало также экспедицию Вуда (Wood) в Сирию, во время которой открыты были величественные остатки Пальмиры и Баальбека.