Поль Бурже и пессимизм (Андреева) — ДО

ПОЛЬ БУРЖЕ И ПЕССИМИЗМЪ.

… Ce temps mauvais et fou je l’aime; il me tient, je me sens trop son ënfant moi-même. Paul Bourget. La vie inquiète.

Для иностранца, желающаго ознакомиться съ направленіями современной мысли во Франціи, не одинъ изъ ея писателей не представляетъ быть можетъ такого интереса, какъ П. Бурже. Писатель еще молодой, онъ печатается съ начала 70-хъ годовъ и проявляетъ свой талантъ въ разныхъ родахъ литературы и въ лирикѣ, и въ романѣ и въ повѣсти, и въ критикѣ, и въ путешествіяхъ.

Хотя нигдѣ этотъ талантъ очень сильнымъ, самобытнымъ характеромъ и не отличается, но за то въ" немъ легко прослѣдить и опредѣлить вліяніе всѣхъ теченій мысли, дѣйствующихъ на его поколѣніе. Это одинъ изъ тѣхъ талантовъ, личность которыхъ не настолько сильна, чтобы объединить всѣ противоположныя теченія мысли и слить ихъ своею творческою дѣятельностью въ одно оригинальное цѣлое; но вмѣстѣ съ тѣмъ они и не настолько безцвѣтны, чтобы служить безсознательнымъ отголоскомъ чужихъ мнѣній и настроеній. Поэтому они и даютъ наблюдателю наиболѣе благодарный матеріалъ. Но, кромѣ того, этими же свойствами и размѣрами таланта дорогъ такой писатель и своей собственной публикѣ: она видитъ въ немъ отраженіе собственныхъ мыслей и чувствуетъ въ немъ человѣка, живущаго ея интересами и страдающаго ея недугами. Этимъ лучше всего объясняется успѣхъ и популярность Бурже.

Бурже родился при второй имперіи и выступилъ на литературное-поприще въ годину страшнаго бѣдствія, — войны и коммуны — которая, по его выраженію, «изуродовала не одну только географическую карту родины и сожгла не одни только памятники милой сердцу столицы: она. отравила ихъ молодость и сдѣлала ихъ беззащитными противъ того душевнаго недуга, среди котораго они выросли». Это тяжелое испытаніе, перенесенное родиною, не только окрасило мысль молодежи въ мрачный цвѣтъ унынія и пессимизма, но и обратило ее на глубокіе вопросы о задачахъ и цѣляхъ человѣческой жизни. Сознательное отношеніе къ болѣзненному настроенію своего поколѣнія побудило и Бурже критически отнестись къ литературнымъ свѣтиламъ второй имперіи и у «отцовъ» потребовать отвѣта за то зло, что испытывали и видѣли кругомъ себя «дѣти», начинавшія жизнь въ эти тяжкія времена. Изученію тѣхъ писателей предшествующаго поколѣнія, которые пользовались наибольшимъ вліяніемъ на молодежь, — и посвящены Этюды Современной Психологіи. Ими Бурже обратилъ на себя вниманіе публики. Тутъ ему пришлось подойти очень близко къ причинамъ и источникамъ пессимизма и коснуться глубокихъ вопросовъ, выдвинутыхъ современною наукою и жизнью. Онъ поставилъ себѣ цѣлью, если не разрѣшить эти вопросы, то выяснить и опредѣлить ихъ значеніе. Широтѣ этого замысла не всегда соотвѣтствуетъ въ Этюдахъ выдержанность и компетентность выполненія: мысль Бурже не всегда очень послѣдовательна, изложеніе не всегда очень ясно; за то вопросы, затрагиваемые имъ, такъ обширны, писатели имъ разбираемые такіе крупные таланты, освѣщеніе, которое онъ имъ придаетъ, такъ ново и оригинально, что интересъ, возбуждаемый этими этюдами, совершенно понятенъ.

Такъ какъ эти писатели распространяли свое вліяніе не на одну только Францію, то судъ Бурже надъ ними интересенъ и для русской публики. Къ тому же, если въ нашей литературѣ прорываются пессимистическія ноты, отчасти и занесенныя съ Запада, — то къ вопросамъ связаннымъ съ пессимизмомъ, мы не можемъ оставаться равнодушными. Потому останавливаемся подробнѣе на критической дѣятельности П. Бурже, хотя популяренъ онъ у большой публики и характеренъ для нея и для своего времени, главнымъ образомъ, какъ романистъ.

Умъ, болѣе склонный къ анализу, чѣмъ къ непосредственному творчеству, онъ въ романъ внесъ тѣ же цѣли, что и въ критику, даже и въ стихотвореніяхъ своихъ онъ задается мыслями не исключительно поэтическими. Если лирика дала ему возможность высказаться прямо и откровенно, а критика шире и глубже разсмотрѣть сомнѣнія и порывы, общіе всему поколѣнію, то романъ позволилъ ему тѣ же вопросы популяризировать въ широкихъ кругахъ публики. Первые романы его своимъ большимъ успѣхомъ и обязаны той откровенности и рѣшительности, съ которыми онъ въ нихъ приступилъ къ разработкѣ нравственныхъ вопросовъ. Въ противоположность тѣмъ представителямъ французскаго романа, которые наблюденіе и воспроизведеніе реальнаго человѣка ограничивали одною бытовою, внѣшнею стороною его жизни, и для которыхъ реализмъ заключался въ изображеніи физіологическихъ процессовъ, — Бурже изучаетъ ту же дѣйствительность, того же современнаго человѣка, только въ проявленіяхъ его внутренняго душевнаго міра. Въ противоположность тѣмъ описаніямъ мѣстныхъ условій жизни, быта, среды, обстановки, которыми такъ щеголяютъ романисты старшаго поколѣнія, какъ Флоберъ, бр. Гонкуръ, Доде; Зола, мы находимъ у Бурже такое же подробное мелочное описаніе чувствъ и мыслей, ихъ оттѣнковъ, движеній и колебаній, — словомъ воспроизведеніе той внутренней дѣятельности человѣка, которая имѣетъ свое основаніе не въ одной только физической природѣ человѣка. Психологическій анализъ, замѣнившій бытовыя картины жизни, и новизна его пріемовъ въ беллетристикѣ — вотъ что создало успѣхъ Бурже въ романѣ и выдвинуло его въ рядъ модныхъ писателей. Хотя мысли автора не сразу были поняты критикою и подвергались иногда крайне превратному толкованію, — тѣмъ не менѣе ихъ своевременное появленіе въ ту минуту, когда натурализмъ въ романѣ начинаетъ надоѣдать, и искренній тонъ писателя, чуткаго и отзывчиваго на требованія читающей публики, обусловили популярность Бурже. Размѣрами его поэтическаго таланта или чисто-литературными свойствами его разсказа, объяснить этотъ успѣхъ было бы трудно: въ художественномъ отношеніи и темы романовъ его очень бѣдны, и изложеніе вяло, и дѣйствія въ нихъ мало и характеры однообразны; а въ общемъ, и лица и событія лишены той пластичности и яркости, которыми крупные таланты навсегда запечатлѣваютъ свои-созданій- въ памяти читателя.

Впрочемъ, обширный кругъ читателей, раскупающій его романы, наврядъ-ли цѣнитъ у Бурже его психологическій анализъ или его отзывчивость на требованія современной мысли. Я думаю, что та большая публика, которая ищетъ въ романѣ прежде всего забавы и развлеченія, полюбила Бурже за темы его первыхъ романовъ и повѣстей, исключительно эротическія, и за ту свѣтскую парижскую среду, въ которой онѣ разыгрываются. Дѣйствительно, въ большинствѣ его романовъ и повѣстей дѣйствуютъ тѣ кавалеры и дамы, для которыхъ любовь составляетъ единственное занятіе; любовь во всѣхъ оттѣнкахъ, начиная съ мечтательныхъ сантиментальныхъ порывовъ прекрасной женской души и кончая продажностью свѣтской женщины съ утонченными потребностями комфорта, изящества и роскоши. Обстановка этой любви, убранство комнатъ, туалеты, визиты, пріемы, выѣзды, — все сообразуется съ тою парижскою модою, которая быстро становится космополитическою, потому что царитъ въ высшихъ кругахъ всѣхъ европейскихъ столицъ. Тутъ психологъ, разбирающій мельчайшія тонкости любовныхъ чувствъ, становится въ то же время и свѣтскимъ хроникёромъ: изображая внутренній міръ своихъ героевъ, онъ также тщательно рисуетъ и нарядную показную сторону ихъ образа жизни. А эта сторона, т. е. блескъ великосвѣтскихъ салоновъ, не менѣе интересуетъ большинство, чѣмъ эротическіе сюжеты.

Впрочемъ, эти свойства свѣтскаго хроникера иногда у него и отсутствуютъ, да они и не обезпечили-бы надолго популярности романиста и конечно не пріобрѣли-бы ему серьезныхъ вдумчивыхъ читателей. А для таковыхъ романы его представляютъ несомнѣнный интересъ самымъ замысломъ: въ нихъ, такъ же какъ и въ критикѣ его, нельзя не видѣть искреннюю натуру, озабоченную сомнѣніями, и умъ, ищущій новаго разрѣшенія старымъ исконнымъ вопросамъ сердца человѣческаго. Интересъ его къ этимъ вопросамъ и желаніе, найти имъ разрѣшеніе въ томъ новомъ идеалѣ, который примирилъ бы основы нашей нравственности съ результатами науки и знанія — не можетъ не привлечь Бурже лучшихъ симпатій его современниковъ.

Конечно одни благія намѣренія не составляютъ еще крупной литературной силы: чистосердечность и искренность сужденія не замѣнятъ Бурже глубины и силы мысли въ критикѣ; а проповѣдь нравственнаго начала — непосредственности творческаго таланта въ романѣ. Но не какъ мыслитель и не какъ художникъ интересенъ намъ Бурже, а какъ выразитель общихъ стремленій французской мысли въ переживаемую нами эпоху. Его отзывчивость на требованія своего поколѣнія влечетъ за собою и воспріимчивость къ тому иностранному вліянію, которое въ послѣднее время пріобрѣло такое значительное распространеніе во Франціи. Патріоты упрекаютъ Бурже за усиленную англоманію; другіе указываютъ у него подражаніе надѣлавшимъ столько шуму русскимъ романистамъ". Въ его типѣ, напримѣръ, интеллигентнаго преступника хотятъ найти воспоминаніе о Раскольниковѣ. Но обыкновенно упреки въ заимствованіи и подражаніи основываются на весьма шаткихъ доводахъ, а въ данномъ случаѣ и подавно. Когда переводные романы пользуются успѣхомъ у публики, то не. значитъ-ли это, что они соотвѣтствуютъ тѣмъ настроеніямъ ея, которыя не были поняты ея родными писателями? Развѣ Бурисе и безъ подражанія Достоевскому и гр. Толстому не можетъ отзываться на тѣ же требованія общественной мысли, которымъ отвѣчаютъ и они? Я думаю, что успѣхъ нашихъ писателей въ французской литературѣ зависитъ не отъ одного ихъ литературнаго таланта. Мысль ихъ, недовольная существующимъ и ищущая новаго содержанія жизни, и ихъ отношеніе къ литературѣ, какъ къ выразительницѣ лучшихъ стремленій общества, — внесли свѣжую струю въ французскій романъ и, не вызывая прямого подражанія, должны были отразиться на работѣ молодыхъ пытливыхъ умовъ. Поэтому и у Бурже, любовь къ психологическому анализу могла быть вызвана тѣмъ же духомъ времени, отъ котораго зависѣлъ и успѣхъ русскаго романа; тѣмъ болѣе, что этотъ анализъ и между французскими модными авторитетами (Стендаль) имѣетъ образцы для подражанія. А съ нашими писателями, особенно съ гр. Толстымъ, сближаетъ Бурже не столько психологическій анализъ, сколько усиліе найти то нравственное начало, которое вернуло-бы бодрость и надежду въ измученную душу современнаго человѣка.

I.

Бурже родился въ 1855 году и въ литературѣ дебютировалъ стихами. Позже онъ собралъ эти стихи въ два тома.(1872—1882), гдѣ преобладаютъ мелкія лирическія пьесы, есть романъ Edel (1877) и нѣсколько небольшихъ поэмъ. Художественнаго значенія эти стихотворенія не имѣютъ и могутъ нравиться скорѣе отсутствіемъ крупныхъ недостатковъ, чѣмъ положительными достоинствами. Здѣсь не найдемъ того, что составляетъ преимущество сильныхъ талантовъ въ первую незрѣлую пору ихъ творчества — избытка фантазіи, горячности порывовъ, смѣлости мысли: общее впечатлѣніе ихъ довольно блѣдное. Если ученическими эти стихотворенія назвать нельзя, то и на большую самобытность они не указываютъ; напротивъ, очень замѣтно подраженіе любимымъ образцамъ: слышатся отголоски англійскихъ лириковъ, Мюссе, Тейне, а зачастую и все настроеніе отзывается то Бодлэромъ, то Сюлли-Прюдомомъ, или Леконтъ-де-Лиль. Впрочемъ, эстетическая сторона этихъ произведеній не имѣетъ особой важности, въ нихъ гораздо интереснѣе тѣ свойства и направленія молодого ума, которыя обусловили позднѣйшее міровоззрѣніе популярнаго романиста. Здѣсь, если еще не вполнѣ опредѣлились его взгляды, то открыто высказалось стремленіе его «въ просвѣщеніи стать съ вѣкомъ наравнѣ» и вмѣстѣ съ тѣмъ сохранить высокіе идеалы прошлыхъ временъ. Онъ самъ цѣнитъ въ своихъ стихахъ ихъ искренность; такъ въ заключеніи второго тома онъ говоритъ, что все сердце свое излилъ въ этихъ стихахъ: («A ces vers de jeune homme, où j’ai mis tout mon coeur…»); стихи должны, свидѣтельствовать о его надеждахъ, страстяхъ, капризахъ, тоскѣ и показать Верховному Судіи всю искренность сердца, съумѣвшаго уберечь свой христіанскій идеалъ.

Такъ какъ лирика имѣетъ предметомъ сердечное чувство, а ни одно не вдохновляетъ такъ сильно, какъ любовь, то и для Бурже очень характерно отношеніе его къ женщинѣ. Любви и природѣ посвящено у него не мало пьесъ; но ни океанъ (цѣлый отдѣлъ: Au bord de la mer), ни женщина не вызвали въ его лирѣ очень сильныхъ громкихъ звуковъ. Красота природы навѣваетъ большею частью созерцательное самозабвеніе, тихій трепетъ грусти, наслажденія, слезъ… а любовь — чувства очень тонкія, юныя, чистыя, нѣжныя. Это — идеальное преклоненіе передъ большою молодостью, невинностью и свѣжестью женской души; это — воспоминаніе счастливыхъ минутъ наслажденія природою, задушевныхъ разговоровъ, совмѣстныхъ чтеній и т. п. Первая муза Бурже, это — граціозная молодая дѣвушка, передъ серьезнымъ, вдумчивымъ взглядомъ которой поэтъ раскрываетъ свою душу, свои честолюбивыя мечты; онъ благоговѣетъ передъ ея не только внѣшнею, но и душевною, красотою и передъ ея отзывчивостью не на одни только любовныя чувства. Подобная же любовь составляетъ предметъ и цѣлаго романа въ стихахъ. Edel — имя той дѣвушки, которую встрѣтилъ въ свѣтѣ и полюбилъ молодой писатель; а ее плѣнило въ немъ его званіе поэта, вѣрнѣе тотъ романтическій ореолъ, который для юной фантазіи поднимаетъ писателя и какъ человѣка выше обыкновеннаго уровня людей. Встрѣчи въ свѣтѣ, два три разговора наединѣ и — любовь обрывается: уѣхавши на лѣто изъ Парижа, прочитавши книгу своего поэта, дѣвушка испугалась того взгляда на жизнь и людей, который нашла у него, одумалась и, вернувшись, отказалась отъ его любви. А онъ, хотя и привязался къ своей мечтѣ со всею силою страсти, но не могъ негодовать на нее за измѣну. При всемъ своемъ отчаяніи онъ обвинилъ не ее, а себя, свою испорченную молодость и тѣ книга — Бальзакъ, Стендаль, Мюссе, Гейне, Байронъ — которыя дали ему недовѣрчивый взглядъ на жизнь и развили въ немъ страдающее отъ анализа сердце. Впрочемъ, благодаря этому же анализу, онъ сохранилъ уваженіе къ дѣвушкѣ, обманувшей его надежды: такъ глубоко проникъ онъ во внутреннее существо ея, такъ понялъ руководившіе ею мотивы. Потому онъ и не проклинаетъ этой любви, углубившей и очистившей его душу (qui m’а creusé l’esprit et m’а laissé meilleur). Примиренный, онъ отдается работѣ, ожидая, какъ награды, что она будетъ читать его и нё будетъ краснѣть за прошлое. Въ эту рамку вставлено много лирическихъ отрывковъ того же характера, что и вся любовная лирика Бурже. Элегическое заключеніе повѣсти, чувство тихой покорности послѣ Того, какъ анализъ указалъ всю несбыточность мечты — даетъ разсказу очень симпатичный колоритъ. Но понятно, что съ такимъ настроеніемъ несовмѣстимы очень сильные и яркіе проблески страсти: порывы и желанія не сопровождаются рѣзкими контрастами и переходами чувствъ: если тутъ нѣтъ «бомогольнаго благоговѣнія передъ святынею красоты», то Нѣтъ и горечи и злобы на вѣроломную измѣну; такой любви нельзя отказать въ сочувствіи и уваженіи, но страданія ея не возвышаются до паѳоса и мало волнуютъ и трогаютъ читателя.

Подобное чувство французы склонны считать ребячливо-наивнымъ, быть можетъ потому, что оно лишено того весело-циническаго отношенія къ женщинѣ, которое составляетъ одно изъ свойствъ гальскаго характера (gauloiserie). Такое мечтательное, слегка сентиментальное настроеніе влюбленнаго человѣка болѣе свойственно германской расѣ и у Бурже оно навѣяно до нѣкоторой степени англійскими поэтами. Но кромѣ того оно коренится и глубже. Бурже не разъ высказывался за тотъ мистически-католическій взглядъ на женщину, который обусловилъ средневѣковой культъ Мадонны и любви: онъ утверждаетъ, и не безъ основанія, что взглядъ этотъ слишкомъ глубоко проникъ въ душу европейца и потому невольно у него сердечное влеченіе къ женщинѣ принимаетъ форму высоко-идеальнаго порыва. Въ средніе вѣка культъ женщины выросъ на почвѣ общей грубости и распущенности нравовъ; сантиментальность вообще легко уживается съ грубостью, потому идеальная возвышенная любовь встрѣчается рядомъ съ цинизмомъ. Такъ и у Бурже: не всегда его муза наивна и стыдлива. Какъ герой Edel хочетъ утопить свою любовь въ чувственныхъ удовольствіяхъ, такъ и у Бурже встрѣчаемъ цѣлый отдѣлъ (во 2-мъ томѣ) подъ заглавіемъ Spleen, навѣянный Бодлэромъ и тамъ не одна пьеса носитъ выразительное названіе Débauche. Ниже мы увидимъ, что эту замѣну мечтательной идеализаціи женщины — эгоизмомъ и грубостью, Бурже приписываетъ парижской дѣйствительности и духу научнаго анализа. Но въ его, лирикѣ преобладающимъ элементомъ остается все-таки любовь мечтательная: воспоминанія благороднаго чистаго чувства не покидаютъ его; они даютъ тонъ и его меланхоліи: когда мечта разрушена, онъ не можетъ не жалѣть о ней и не Скорбѣть о потерѣ своихъ иллюзій: счастливъ только тотъ, «чьи цѣломудренны мечты». (Nostalgie t. 1 р. 137, Parfum d’amour t. II p. 249).

Довольно характерно для Бурже, что героиня его — Edel не француженка, а датчанка. Быть можетъ, это фактъ совершенно случайный, изъ котораго не слѣдуетъ выводить никакихъ заключеній. Тѣмъ не менѣе, невольно является мысль: возможна-ли была бы любовная коллизія, основанная на умственномъ разладѣ, если бы Edel была дѣвушка французскаго монастырскаго воспитанія или замужняя женщина? Въ первомъ случаѣ она не разглядѣла бы, кого полюбила; а во второмъ — романъ свелся бы на болѣе или менѣе банальный адюльтеръ, безъ тѣхъ оттѣнковъ благородства и возвышенности, которые такъ нравятся Бурже.

Тою-же высотою мысли отличаются и взгляды Бурже на свое призваніе въ ущербъ пожалуй ихъ ясности и опредѣленности. Прежде всего конечно слава, этотъ блестящій призракъ, манящій фантазію молодыхъ поэтовъ, привлекаетъ и его: онъ задается цѣлью покрыть свое имя безсмертіемъ (L’Ard. р. 71, t. I), посвятить себя и всѣ свои силы тому великому дѣду, которое переживаетъ наше короткое существованіе. Дѣло это — служеніе искусству. Вѣкъ отрицанія упразднилъ боговъ, уничтоживъ прежніе культы, но сохранилъ служеніе красотѣ, поэзіи; искусство поэтому не есть праздная прихоть, какъ думаетъ толца не есть забава, а священнодѣйствіе, поглощающее всѣ душевныя силы человѣка, требующее для себя сильныхъ борцовъ съ серьезною мыслью и съ глубокимъ чувствомъ (Sincérité т. I стр. 72). Счастье не въ наслажденіи, а въ усиліи, въ трудѣ этого высокаго служенія «N’ayons pas d’autre plaisir qu’un dur effort sevère!» (Ambition t. I. p. 74). Художественное произведеніе это — выраженіе всей жизни художника (Vers écrits à Florence t. I p. 158): оно велико и сильно только тогда, когда художникъ жилъ героемъ. Вообще передъ молодымъ писателемъ носится идеалъ героическій: поэтъ долженъ стоять неизмѣримо выше толпы, занятой безславнымъ скоропреходящимъ дѣломъ: онъ долженъ служить высшимъ цѣлямъ. Поэтъ — избранная натура, чуждающаяся мелкихъ ремесленныхъ заботъ: если онъ знаетъ иныя наслажденія, чѣмъ толпа, то и страданія испытываетъ глубже и сильнѣе. Ему не до будничнаго горя, не до мелкой злобы дня, потому что онъ страдаетъ — страданіями всего человѣчества, его заблужденіями и иллюзіями за всю его многовѣковую жизнь. На вопросъ (Après la lecture de Sully-Prudhomme t. I p. 34), отчего въ молодыхъ умахъ тоска, горечь, нелюбовь къ жизни, поэтъ отвѣчаетъ: «мы слишкомъ многаго требуемъ отъ свѣта и этотъ обѣднѣвшій міръ не можетъ удовлетворить слишкомъ глубокой души нашей: мы носимъ въ себѣ всѣ прошлые вѣка. Всѣ древнія мечты человѣчества, всѣ слезы накопившіяся за четыре тысячи лѣтъ, сдѣлали изъ насъ больныхъ мечтателей и мы чувствуемъ себя очень старыми». Когда поэтамъ говорятъ, что они выдумываютъ себѣ страданія въ то время, какъ существуетъ столько истиннаго горя, когда имъ напоминаютъ, что люди умираютъ отъ голода на улицѣ, изнемогаютъ у раскаленныхъ горновъ, не видятъ дневного свѣта въ копяхъ, ходятъ съ воплями за плугомъ, — «нѣтъ, отвѣчаетъ поэтъ, (А. L. Cladel t. I p. 81), они не такъ несчастны. Развѣ ихъ не развитая мысль можетъ предчувствовать горе наносимыхъ имъ ударовъ? Мы — сердце, а они руки. Мы понимаемъ ихъ горе, а они не знаютъ нашей безпрерывной работы мысли (le labeur idéal qui toujours recommence). Сила горести измѣряется силою чувствительности: наша утонченная воспріимчивость дѣлаетъ наши страданія болѣе сильными и острыми, чѣмъ постоянная работа самыхъ усердныхъ тружениковъ. Толпа, народъ, которому въ современной жизни отводится все больше мѣста (le peuple qui monte, т. е. демократія), хотя и отказываетъ намъ въ правѣ на страданія, но мы будемъ жаловаться!» и т. д.

Эта область чувствъ, недоступная грубой массѣ, работающей изъ-за куска хлѣба, — эти страданія и наслажденія возвышеннаго сердца и отвлеченной широкой мысли приводятъ поэта къ тому разряду чувствъ и настроеній, который характеризуется общимъ именемъ «болѣзни вѣка». Тутъ причинъ скорби и жалобъ помимо личнаго горя (обманувшей поэта любви и чувства оставленнаго безъ отвѣта), причинъ, общихъ всему поколѣнію, находится не мало.. Тутъ, напримѣръ, затронутъ разладъ вѣры и науки, вызывающій муки сомнѣнія и отчаянія — (любимый мотивъ поэзіи Сюлли Прюдомма); и Бурже мучитъ исканіе вѣры подорванной анализомъ (Obsession t. I p. 85), мистическое обожаніе вселенной (t. II p. 187), жажда идеала, жажда подвига во имя идеала (Nostalgie de la Croix t. I p. 152) и ужасъ смерти и покорность ей. Но эти болѣзненныя настроенія не принимаютъ у Бурже очень остраго характера: отрицаніе и протестъ свободной мысли, съ ихъ рѣзкими диссонансами — эти скорбныя ноты новой поэзіи, не сливаіотся у него въ одинъ могучій страстный аккордъ. Зависитъ это не только отъ незначительности его художественнаго дарованія, но скорѣе оттого, что поколѣніе, которому онъ принадлежитъ, воспиталось на отрицаніи и не довольствуется имъ, а рѣшительно ищетъ новаго положительнаго начала жизни. Особенно ясно выразилось это, какъ мы увидимъ, въ критическихъ работахъ Бурже, а лирику свою онъ закончилъ признаніемъ Христіанскаго Бога Отца и Евангельскаго идеала. (Заключительныя пьесы 2-го тома.)

Какимъ образомъ этотъ идеалъ мирится съ его призваніемъ аристократически-настроеннаго поэта, чуждаго прозаической злобы дня — изъ его стихотвореній видно не очень ясно. Несомнѣнно только, что онъ старается ихъ примирить. Въ этомъ отношеніи очень характеренъ для него эпилогъ 1-го тома, посвященный извѣстному поэту Леконтъ-де-Лиль. Вотъ- вкратцѣ его мысли. Наше поколѣніе съ его безнадежными жалобами и глубокимъ отчаяніемъ, съ его наукою, разрушающею все, чѣмъ жило человѣчество, — страдаетъ двоякою жаждою: знанія и наслажденія. — Выдьте на улицу, что гонитъ, опьяняетъ эту толпу лихорадочныхъ, изможденныхъ лицъ? Грубые аппетиты, нажива, жадность къ деньгамъ. Гдѣ найдутъ поэты воплощеніе своей мечты о возвышенной трагической жизни (leur rêve d’une vie exaltée et tragique)? Тѣ (ceux que tourmente encore l’appétit du sublime), тѣ, кто любятъ величіе и красоту и равнодушны къ добру, если оно не имѣетъ блестящихъ формъ (indiffèrent au bien qui n’а pas de splendeur) должны смѣшаться со стадомъ жаждущихъ наживы или удовольствія, должны поглупѣть въ жалкомъ ничтожномъ ремеслѣ. — Первосвященникъ великаго искусства, Леконтъ-де-Лиль, содрогаясь передъ пустотою, безвѣріемъ нашего времени и преклоняясь передъ красотою и обаяніемъ болѣ'е вѣрующихъ мистическихъ эпохъ, — одолѣваеть своею мыслью законы времени: онъ живетъ среди боговъ, воиновъ и женщинъ далекаго прошлаго, наслаждается забвеніемъ окружаю. щей его жизни. — Но есть поэты, не имѣющіе Мужества бѣжать отъ своего вѣка: они его и ненавидятъ и обожаютъ, они не могутъ не жить его жизнью. Не для нихъ спокойствіе высокихъ вершинъ. Брошенные въ этотъ адъ страданій, они изо всѣхъ силъ трудятся надъ созданіемъ новаго идеала, (ils s'épuisent à créer le moderne idéal.) «Я одинъ изъ таковыхъ, говоритъ. Бурже, я люблю этотъ гадкій, безумный вѣкъ; я слишкомъ чувствую себя его сыномъ: въ глазахъ этихъ людей, при всѣхъ излишествахъ и порокахъ ихъ, я вижу иногда проблески древней любви къ красотѣ героической и трагической (l’antique amour du beau glorieux et tragique)». Если это чувство и слабо и блѣдно, какъ цвѣтокъ, выросшій въ подземельи, то оно все-таки представляетъ собою идеалъ, и поэтъ признаетъ его своимъ идеаломъ.-омъ потерялъ свой прежній блескъ, но поэтъ его любитъ, какъ сынъ; который не можетъ не любить матери, хотя и знаетъ, что она. преступна.

Такимъ образомъ, высокое призваніе поэта не удаляетъ его отъ жизни: искусство — священнодѣйствіе, но Бурже не смотря на его почти религіозное значеніе, не ставитъ его само себѣ цѣлью; для него культъ красоты и поэзіи не упраздняетъ всякую вѣру и всякое божество. «Мы обожаемъ стихи, если отрицаемъ боговъ», замѣчаетъ онъ иронически про новыхъ поэтовъ. (Nous adorons les vers, si nous nions les dieux. Edel t. p. 83.) Быть можетъ, возразятъ мнѣ, талантъ, его художественный не на столько силенъ, чтобы заглушить всѣ его чувства, кромѣ эстетическаго, и чтобы изолировать его на тѣхъ высотахъ чистой красоты, куда за нимъ можетъ послѣдовать только избранное меньшинство. За то, мнѣ кажется, большинство всегда признательно поэту за его симпатію, хотя не всегда можетъ сочувствовать его туманнымъ идеаламъ. Дѣйствительно идеалы его трудно поддаются опредѣленію. Съ одной стороны въ нихъ живы завѣты евангельскихъ ученій, стремленіе къ этой нравственной красотѣ, которая не ищетъ великолѣпія и блеска формы; а съ другой — носится мечта о какомъ-то трагическомъ героизмѣ, объ экзальтированной самодовлѣющей красотѣ. Чтобы примирить свою мечту съ жизнью гдѣ преобладаетъ мелкій, низменный эгоизмъ, Бурже въ этой жизни, въ толпѣ требующей только хлѣба и зрѣлища, ищетъ проблесковъ поэзіи и высшихъ стремленій. Какъ на этихъ проблескахъ основать тотъ новый идеалъ, который долженъ удовлетворить и толпу и поэта? Какъ мирится героическая красота съ. нравственнымъ идеаломъ? — На это поэзія Бурже не даетъ отвѣта; она только доказываетъ, что его замыслы доступны не одному меньшинству, посвященному въ таинства исскуства, и что замыслы эти, не удаляясь отъ требованій времени, служатъ тѣмъ же цѣлямъ, что и всякая общественная дѣятельность.

II.

Вѣрный этой роли поэта, не уходящаго отъ дѣйствительности, Бурже начинаетъ изучать своихъ современниковъ; но начинаетъ не съ непосредственнаго наблюденія и воспроизведенія, не съ бытовыхъ очерковъ, а съ изученія той жизни, которая отражается въ убѣжденіяхъ и въ направленіяхъ мысли, онъ изслѣдуетъ не бытъ, не внѣшнія формы, а тѣ настроенія, изъ которыхъ складываются руководящіе обществомъ идеалы. Плодомъ этого изученія и являются «Этюды современной Психологіи» которыми онъ главнымъ образомъ и обратилъ на себя вниманіе публики. Эту работу — со стороны содержанія — рекомендовала и смѣлость замысла и самобытность таланта: онъ подводитъ итоги и оріентируется въ результатахъ, добытыхъ предшествующими поколѣніями. А со стороны формы — изложеніе его, вдумчивое и поэтическое, симпатическое пониманіе разбираемыхъ писателей, согрѣли его слогъ, придали очеркамъ своеобразную прелесть, не смотря на нѣкоторую туманность и тяжеловатость языка.

Для того, чтобы изслѣдовать настроеніе своего поколѣнія, Бурже характеризуетъ тѣхъ писателей, чьи книги имѣли больше всего вліянія на его сверстниковъ и тѣмъ образовали ихъ умъ и сердце. Книга въ юношескую пору, какъ вѣрно замѣчаетъ авторъ, и при ослабленіи традицій въ современной жизни, пріобрѣтаетъ теперь все больше значенія. По книгѣ мы учимся не только думать, но и чувствовать: отъ симпатіи къ любимому автору недалеко и до усвоенія тѣхъ чувствъ, которыя онъ изображаетъ или до подражанія тѣмъ лицамъ, которыхъ онъ рисуетъ. Разобрать основныя мысли и взгляды популярныхъ писателей — значитъ показать какіе отвѣты они даютъ на запросы молодого ума, Жаждущаго узнать у нихъ, что такое жизнь, любовь? въ чемъ счастье? и т. п. Отвѣты эти опредѣлятъ ихъ воздѣйствіе на всю жизнь новаго поколѣнія, на образованіе не только его умственной дѣятельности, но и нравственныхъ идеаловъ. Такъ какъ извѣстно, что поколѣніе наше бѣдно идеалами, что настроеніе очень мрачно и уныло, то отвѣтственными въ сильной степени за это являются — любимые писатели. Ихъ вліяніе, если и не произвело, то широко распространило болѣзнь вѣка, которая теперь носитъ названіе пессимизма. Характеризуя этихъ писателей — въ первой серіи — Бодлера, Ренана, Флобера, Тэна и Бэйля-Стендаля, — Бурже касается такимъ, образомъ источниковъ пессимизма, и загрогиваётъ много общихъ вопросовъ, мучащихъ душу современнаго человѣка. Поэтому мысли его имѣютъ интересъ не для одной только Франціи. Онъ не только талантливый беллетристъ, который рисуетъ портреты съ любимцевъ своей публики; въ немъ есть горячность серьознаго, искренняго ума, который на свой запросы ищетъ новаго отвѣта; онъ оглядывается и на пройденный путь, прислушивается къ требованію и новой жизни, выясняя причины своего и всеобщаго недовольства. Такъ какъ писатели эти принадлежатъ предшествующему поколѣнію, а критикъ ихъ — къ той молодежи которую они воспитали, то, говоря объ ихъ вліяніи, и о тѣхъ убѣжденіяхъ, которыя почерпались изъ ихъ книгъ, — Бурже поневолѣ долженъ судить о нихъ по собственнымъ воспоминаніямъ и формулировать результаты ихъ ученій, прочувствованные личнымъ опытомъ.

При такихъ условіяхъ и задачахъ критика, нельзя въ его очеркахъ искать большой полноты и всесторонняго освѣщенія научаемыхъ писателей. За то цѣли его и личные взгляды настолько интересны и самобытны, что проливаютъ совершенно новый свѣтъ на многихъ изъ этихъ писателей и лучше выясняютъ ихъ значеніе, чѣмъ иное менѣе субъективное изученіе. Въ данномъ случаѣ этотъ субъективный, даже автобіографическій, элементъ оказалъ большую услугу критикѣ. Говоря о своихъ любимыхъ учителяхъ и авторитетахъ, Бурже относится къ нимъ съ большимъ сочувствіемъ и уваженіемъ, По эта симпатія, придавая большую теплоту и убѣдительность его изложенію, не вредитъ его проницательности. Напротивъ, она скорѣе содѣйствуетъ мѣткости и вѣрности сужденія, потому что для правильной оцѣнки писателя нужно иногда подойти къ нему очень близко, взглянуть на него не со стороны, а вникнуть въ духъ его твореній, вставши на его точку зрѣнія; а это удается, при помощи молодыхъ, горячихъ увлеченій, критику лучше, чѣмъ при холодномъ отчужденіи такъ называемаго «безпристрастнаго» изученія. Чувство любви и уваженія къ учителямъ, давши Бурже, ключъ къ ихъ пониманію, смягчило и его приговоръ имъ: разбирая ихъ дѣятельность онъ долженъ былъ придти къ грустному заключенію, и признать ихъ вліяніе въ нравственномъ отношеніи далеко не благотворнымъ; но открыто высказать этого онъ не рѣшился и закончилъ — признаніемъ ихъ авторитета и неувѣренностью въ себѣ и въ своихъ силахъ.

Наиболѣе интереса въ этомъ отношеніи представляютъ этюды 1-й серіи. Въ нихъ Бурже высказалъ основныя свои мысли, развитыя и дополненныя во второмъ выпускѣ; на этой серіи мы и остановимся нѣсколько подробнѣе. Много интересныхъ вопросовъ затрогиваемыхъ критикомъ, придется оставить безъ вниманія. Ограничимся тѣми мыслями его, которыя впослѣдствіи положены въ основу его романовъ, а сперва изложены (не всегда очень ясно) въ этихъ этюдахъ. Мы увидимъ, такимъ образомъ, что въ нихъ намѣчена, напримѣръ, основная идея его послѣдняго романа «Ученикъ».

Авторъ «Цвѣтовъ Зла» Бодлэръ, характеристикою котораго открываются этюды современной психологіи — писатель мало популярный въ широкомъ кругу публики; за то стихи его имѣли сильное вліяніе на начинающихъ молодыхъ писателей, а черезъ ихъ посредство вліяніе это, проникаетъ и въ массу. Поэтически настроенную молодую голову Бодлэръ, кромѣ крупнаго художественнаго таланта, можетъ очаровать и обаяніемъ того, что мы привыкли называть зломъ и порокомъ, т. е. изощренной чувственностью и погонею за необычайными, изысканными ощущеніями; у Бодлэра это сказывается вычурностью сюжетовъ при замѣчательно эффектной, оригинальной формѣ. Въ любовной лирикѣ этого поэта, Бурже указываетъ три элемента мысли, которые обусловили ея особенный характеръ: 1) мистицизмъ, какъ замѣна утраченной вѣры, 2) развратность Парижа, гдѣ порокъ принимаетъ столько разнообразныхъ и роскошныхъ формъ, и 3) духъ научнаго анализа, вызывающій критику и разсудочную работу въ сферѣ ощущеній, чувствъ, наслажденій и т. д. Это для Бурже три главныхъ основныхъ свойства современной душевной жизни и къ нимъ онъ возвращается по поводу почти всякаго изъ разбираемыхъ писателей. Бодлэръ пѣвецъ не только, чувственности и порода, но также унынія и скуки. Эти чувства Бурже относитъ къ той болѣзни вѣка, о которой заговорили съ начала этого столѣтія и которая въ наше время принимаетъ самыя разнообразныя формы. Критикъ видитъ главную причину этой болѣзни въ безпредѣльномъ осложненіи нашихъ потребностей при сравнительной ограниченности средствъ ихъ удовлетворенія. Скука является результатомъ широкаго развитія цивилизаціи, какъ ощущеніе разлада между нашими желаніями и умственными и нравственными силами, приводящими эти желанія въ исполненіе. Не одни соціальныя причины, говоритъ Бурже, омрачаютъ настроеніе нашего вѣка, есть иныя болѣе интимно глубокія. Недовольство существующимъ сказывается у всѣхъ народовъ: о немъ свидѣтельствуютъ русскіе анархисты, у нѣмцевъ — успѣхъ Шопенгауэра, у французовъ — ужасы коммуны и ожесточенная мизантропія романистовъ-натуралистовъ. Эти столь разнородныя явленія говорятъ о томъ отрицаніи жизни, которое свирѣпствуетъ въ Европѣ. Медленно ростетъ сознаніе, что въ жизни природы скрытъ крупный обманъ, обольщающій человѣка (la croyance à la banqueroute de la nature); и это ученіе ведетъ къ отрицанію всего, что добыто усиленіемъ человѣческаго ума. Къ этому отрицанію жизни, къ воспѣванію Небытія, Смерти пришелъ и Бодлэръ, вслѣдствіе тѣхъ-же чертъ своего нравственнаго существа, которыя Бурже видитъ и въ его взглядахъ на любовь. Какъ католикъ, потерявшій настоящую вѣру и сохранившій мистическіе порывы къ божеству, неудовлетворявшіе его души, — какъ пресыщенный парижанинъ въ поискахъ наслажденія, — и какъ аналитическій умъ, понимавшій всю тщетность и этихъ порывовъ и этихъ поисковъ, Бодлеръ является самымъ страстнымъ пессимистомъ, не находящимъ ничего цѣннаго въ жизни, нигилистомъ, выражающимъ свое отрицаніе въ не обыкновенно сильной, острой формѣ.

Таковъ общій взглядъ Бурже на Бодлэра. Насколько онъ правиленъ, судить не будемъ: намъ только интересно, какъ смѣло и прямо Бурже ставитъ здѣсь вопросъ о причинахъ пессимизма. Чтобы рѣшеніе его было также опредѣленно — нельзя сказать, потому, что слишкомъ широка и мало изслѣдована та область, которую этотъ вопросъ собою обнимаетъ: онъ затрогиваетъ не только умственныя, нравственныя, но и соціально-экономическія стороны жизни.

Очень понятно, что цивилизація, осложняя существованіе человѣка, вноситъ въ жизнь его новые источники горя и страданія. Потому что, дѣйствительно, если страданіе проистекаетъ отъ неудовлетворенной потребности, то чѣмъ сложнѣе потребности, тѣмъ труднѣе ихъ удовлетвореніе, тѣмъ больше и причинъ страданія. Сложнѣе-же и разнообразнѣе становятся потребности вмѣстѣ съ развитіемъ человѣка и его культуры; слѣдовательно, чѣмъ сложнѣе культура, тѣмъ больше требованій у человѣка, тѣмъ труднѣе привести ихъ въ равновѣсіе, тѣмъ больше причинъ недовольства и горя. Отсюда, казалось-бы ясно, что цивилизація не есть благо, а страданіе и зло. Спрашивается однако, имѣемъ-ли мы всѣ данныя, чтобы утверждать это? Развѣ, намъ такъ хорошо уже извѣстна исторія цивилизаціи? Развѣ мы можемъ иначе, какъ гадательно, говорить объ обстоятельствахъ вызывающихъ тѣ или другія настроенія и различныя проявленія духовной жизни народовъ? Словомъ, знаемъ-ли мы законы той эволюціи, которую наука такъ недавно открыла въ жизни природы и которую исторія изучаемъ въ жизни человѣчества? и знаемъ-ли мы эти законы настолько основательно, чтобы можно было сказать что-либо положительное о дальнѣйшей судьбѣ и конечныхъ результатахъ нашей цивилизаціи? Конечно нѣтъ. Если наука и дѣлаетъ попытки найти законы, которыми управляется и развивается жизнь человѣчества, то пока она довольствуется гипотезами еще не получившими полнаго гражданства. Къ числу такихъ гипотезъ принадлежитъ такъ называемая органическая теорія; она какъ извѣстно состоитъ въ примѣненіи къ человѣческому обществу тѣхъ законовъ, которые наблюдаются въ жизни внѣшней органической природы. Бурже заявляетъ себя, до нѣкоторой степени сторонникомъ гипотезы.