Итальянская новелла и «Декамерон» (Андреева) — ДО

ИТАЛЬЯНСКАЯ НОВЕЛЛА и ДЕКАМЕРОНЪ Историко-литературные очерки.

Въ литературной жизни современной Европы замѣтно чувствуется усиліе найти новые пути художественной мысли, наиболѣе удовлетворяющіе поэтическимъ требованіямъ новыхъ поколѣній. Современные питатели привыкли искать въ литературѣ не одной утѣхи и забавы, не одного скоро-преходящаго наслажденія красотою поэзіи, — они привыкли искать въ ней строгую мысль и не только вѣрное отраженіе своихъ настроеній и желаній, но и рѣшеніе многихъ мучительныхъ вопросовъ дня. Заставляя поэзію служить самымъ насущнымъ интересамъ, самымъ глубокимъ задачамъ жизни, они требуютъ отъ нея и той новой художественной формы, которая отвѣчала бы широкимъ запросамъ критической мысли, преобладающей у нашихъ поколѣній, и выражала бы въ себѣ всѣ стороны нашей сложной цивилизаціи. Отъ этихъ обширныхъ требованій, отъ этого исканія новой формы для болѣе широкаго содержанія происходитъ и стремленіе уничтожить тѣ рамки, въ которыя теорія словесности заключаетъ проявленія творческой фантазіи. Сколько замѣчательныхъ поэтическихъ произведеній возникаетъ въ наше время, которыя столько же заслуживаютъ названія иногда психологическаго этюда, иногда культурно-исторической картины, иногда этнографическаго бытового очерка, сколько — художественнаго разсказа или повѣсти. И это нарушеніе установленныхъ разграниченныхъ формъ, и часто даже полное отсутствіе твердо-опредѣленной поэтической формы вызываетъ преобладаніе того рода словесности, который считается въ наше время наиболѣе популярнымъ к распространеннымъ. Несомнѣнно, что романъ можетъ соединить въ себѣ многіе элементы поэтической мысли времени: тутъ встрѣчаемъ и трагическій конфликтъ сложныхъ страстей и характеровъ, и лирическое воплощеніе сердечныхъ чувствъ и душевныхъ страданій; тутъ въ широкомъ руслѣ повѣствовательной прозы слились всѣ теченія словеснаго искусства, которыя въ теоріи такъ строго распредѣляются по разнымъ родамъ и видамъ. Охъ этого роману, современному эпосу, принадлежитъ такая выдающаяся роль въ литературѣ нашею времени. Современная поэтическая мысль, тяготясь узко-размѣренными границами другихъ родовъ поэзіи, заставляетъ по преимуществу романъ служить своимъ обширнымъ цѣлямъ и замысламъ, такъ какъ онъ представляетъ собою наиболѣе для того удобную форму. Въ самомъ дѣлѣ, существуя, въ томъ видѣ, какъ онъ распространенъ у насъ, какихъ-нибудь сто, полтораста лѣтъ, романъ идетъ постоянно впередъ, постоянно мѣняетъ съ каждою смѣной поколѣнія какъ свое содержаніе, такъ и форму, подчиняясь новымъ условіямъ умственной жизни у даннаго общества и въ данную эпоху. Насколько романъ способенъ видоизмѣняться, будучи тѣсно связанъ съ движеніями мысли у разныхъ поколѣній одного и того же народа, можно видѣть на примѣрѣ французской литературы, если сопоставить декламаторскую напыщенность «Новой Элоизы», субтильное резонированіе мадамъ де-Сталь и горячій лиризмъ первыхъ произведеній Жоржъ-Сандь — съ такими романами, какъ «Madame Bovary» Флобера и «le Nabab» Доде. Благодаря широтѣ рамки, растяжимости внѣшней формы, соотвѣтствующей самому разнородному содержанію, романъ занимаетъ видное мѣсто въ литературѣ, представляя собою самаго популярнаго выразителя всѣхъ стремленій, движеній и направленій нашей общественной и душевной жизни.

Не вмѣстѣ съ тѣмъ онъ я самъ ноешь на себѣ слѣды того преобладанія научныхъ и критическихъ методовъ, которые отличаютъ современную мысль. Онъ вырождается въ безпощадный анализъ дѣйствительности, въ наслѣдованіе внутренней и внѣшней жизни человѣка, какимъ мы его видимъ у новыхъ романистовъ реальной школы во Франціи: онъ обращается, по выраженію Фона, въ складочное мѣсто наблюденій надъ человѣкомъ, становится «une enquête sur l’homme», и оттого не только безпредѣльно расширяетъ свою форму, но мало-по-малу совершенно упускаетъ ее изъ виду. И это исканіе правда, путемъ художественнаго наблюденія, въ погонѣ за физіологическими и психологическими открытіями, производится современными романистами часто въ ущербъ художественной сторонѣ предмета. Возьмемъ, для примѣра, романа бр. Гонкуръ; несмотря ни всю точность, вѣрность кисти въ обрисовкѣ характеровъ и положеній, несмотря на тонкость и неоспоримую правдивость наблюденія, романа эти не производятъ художественнаго обаянія, какъ истинно поэтическія творенія другого какого, быть можетъ, и менѣе правдиваго пера. Или вглядимся въ дѣятельность хорошо извѣстнаго и русской публикѣ писателя А. Доде. Какой романъ по цѣльности, законченности, пластичности форма можетъ сравниться съ его «Fromont jeune et Risler ainé»? А между тѣмъ въ слѣдующихъ за этимъ романахъ Доде такъ увлекся широкимъ полекъ изученія, которое представляло ему парижское общество, что послѣдній его романъ, «le Nabab», вышелъ, правда, произведеніе" изъ ряду вонъ по мастерству и драматизму отдѣльныхъ картинъ, но въ цѣломъ не представляетъ того сильнаго, строго размѣреннаго организма, какимъ является «Fromont». Что тутъ слѣдуетъ винить: разнообразіе ли и безотрадную путаницу той жизни, которая окружаетъ поэта, одареннаго мягкою отзывчивою душою, или ту школу ультра-реалистовъ, въ которой онъ примкнулъ, — вопросъ мудреный. Несомнѣнно только, что если въ общемъ, по глубинѣ и жизненности выводимыхъ типовъ, «Набобъ» не менѣе замѣчателенъ, чѣмъ «Fromont», то съ внѣшней сторона, т.-е. въ ясности и простотѣ плана, въ сжатомъ драматизмѣ разсказа, «Набобъ» ниже «Fromont»; несомнѣнно, что форма художественнаго повѣствованія пострадала въ послѣднемъ произведши Доде. А между тѣмъ пренебрежете формой, въ силу какихъ бы-то ни было теорій и идей, въ силу даже научныхъ стремленій во имя добра и истина, всегда вредно, всегда грустно отзывается на поэтическомъ произведеніи. — Въ самомъ дѣлѣ, пренебрегать формою къ поэзіи — не значитъ ли отрицать красоту въ искусствѣ? Заботиться о точности производимыхъ поэтомъ изыскивай, не думая ни о фабулѣ, ни о живости дѣйствія, ни о его постепенномъ веденіи — не значитъ-ли давать перевѣсъ содержанію надъ формою? Не значитъ-ли тѣмъ самымъ нарушать вѣчные искусства?

При нашихъ высокихъ требованіяхъ отъ литература, при возникновеніи новыхъ критическихъ школъ, литературныхъ теорій, требующихъ новаго содержанія, но не находящихъ для вето истинной формы, невольно чувствуется, что мы стоимъ посреди расходящихся дорогъ. И невольно мысль обращается къ прошлому, ища въ немъ такого распутій, и съ особеннымъ вниманіемъ останавливается на той эпохѣ, когда художественная мысль избираетъ новые пути, когда въ отвѣтъ на новыя требованія возникаютъ и новые виды литературныхъ произведеній; когда, выростая изъ потребностей самой жизни, складываются новыя формы поэзіи, раздѣляемыя впослѣдствіи теоріею тѣсными рамками по равнымъ родамъ и видамъ словесности. Въ наше время особенно интересно прослѣдить, какъ этотъ вновь созданный видъ литературной мысли достигаетъ высокаго неумирающаго значенія, благодаря равновѣсію между внутреннимъ содержаніемъ и внѣшнимъ построеніемъ; интересно посмотрѣть, какъ создавались памятники искусства, примирявшіе въ себѣ служеніе общественнымъ идеаламъ съ неподражаемою красотою формы. Такой интересъ представляетъ собою древняя «итальянская новелла».

Изъ темнаго многовѣковаго броженія обще-европейской мысли, Италія въ средніе вѣка раньше другихъ находитъ исходъ и раньше другихъ выступаетъ на открытую дорогу художественнаго совершенствованія. Благодаря особымъ условіямъ своего историческаго положенія, отчасти воспоминаніямъ античной культуры, которыя въ ней не прерываются во все продолженіе темнаго періода, Италія раньше другихъ выработываетъ себѣ орудіе художественной мысли, богатый поэтическій языкъ, раньше другихъ производитъ и великихъ поэтовъ; Данта, Петрарку, Боккачіо, которыя воплотили въ художественныхъ образахъ всю мысль своей эпохи, указали новые пути европейской литературѣ. Безсмертную славу Боккачіо заслужилъ сборникомъ фривольныхъ новеллъ, назначенныхъ для утѣшенія и развлеченія влюбленныхъ, сборникомъ объединившимъ въ изящномъ разсказѣ разрозненные элементы всего средневѣковаго повѣствованія. Въ «Декамеронѣ» Боккачіо впервые обще-европейскій повѣствовательный матеріалъ одѣваетъ вполнѣ законченною художественною формою, воплощая въ ней все то, что издревле тѣшило и занимало фантазію новыхъ народностей Европы. Онъ обработываетъ тэмы той народной повѣсти, которая бойко-насмѣшливымъ характеромъ защищала въ средніе вѣка вольную мысль, а реалистическимъ направленіемъ представляла противовѣсъ отвлеченно-идеальному строю рыцарскихъ эпопей, и тѣмъ создаетъ вполнѣ самобытный, невызванный подражаніемъ классикамъ, новый родъ поэзіи. Онъ впервые вноситъ художественный реализмъ въ литературу новой Европы: лишенный всякой условности искусственнаго повѣствованія въ родѣ аллегоріи, пастушескихъ идиллій античной миѳологіи, «Декамеронъ» воспроизводитъ передъ нами пеструю массу лицъ, сословій, типовъ, характеровъ, взятыхъ изъ живой дѣйствительности, внушенныхъ опытомъ личной и народной жизни. Въ художественной обработкѣ тѣхъ сюжетовъ, которыми изстари богата народная память, геніальный разсказчикъ тонкими, правдивыми чертами возсоздаетъ умственную и нравственную физіономію всего человѣка: въ безпритязательномъ пересказѣ старинной сказки-анекдота, онъ умѣетъ найти неизмѣняемыя черта нашей природы, указать въ будничныхъ явленіяхъ тѣ мотивы и импульсы человѣческой жизни, которые никогда не перестанутъ управлять и руководятъ нами. Эта искренность и правдивость наблюдатели-художника сказывается необыкновенною жизненностью его созданій, на разстояніи столькихъ вѣковъ дѣйствующихъ всѣмъ обаяніемъ высокаго реализма. А близость новеллы въ жизни современнаго ей общества, народное происхожденіе ея томъ и сюжетовъ были причинами огромной популярности «Декамерона»: онъ скоро сталъ любимымъ народнымъ чтеніемъ, и распространился въ переводахъ и передѣлкахъ по всей Европѣ. Новеллы эти встрѣчаются и въ русскихъ старинныхъ повѣстяхъ и народныхъ сказкахъ. Боккачіо открываетъ собою длинный рядъ новеллистовъ-подражателей, ихъ насчитываютъ до 250, и всѣ они подобно ему обработываютъ эпическій матеріалъ, живущій въ памяти народа, подобно ему держатся искренняго реализма, возсоздавая въ яркихъ, привлекательныхъ образахъ, въ легкихъ и доступныхъ сюжетахъ, близкую имъ дѣйствительность. И съ теченіемъ времени они такъ удачно обработали свой реалистическій матеріалъ, что накопили множество общечеловѣческихъ самыхъ разнообразныхъ и благодарныхъ темъ, мотивовъ, ситуацій; а художественная форма изъ изящнаго разсказа, образцомъ котораго служилъ «Декамеронъ», привлекала къ нимъ массы читателей и популяризировала ихъ на далекомъ Сѣверѣ. Вотъ почему и Шекспиръ сюжеты не только комедій, но и «Отелло», «Ромео и Юліи», «Венеціанскаго купца», заимствовалъ изъ итальянскихъ новеллъ, точно такъ-же, какъ пользовался ими Мольеръ и другіе французскіе и англійскіе драматурги. Можно сказать, что въ продолженіи многихъ столѣтій Европа учится у итальянцевъ, какъ пользоваться богатствомъ народныхъ вымысловъ, одѣвая ихъ въ формы не шутливой новеллы-анекдота, а въ формѣ драмы и комедіи, какъ болѣе сродныя ихъ сѣвернымъ умамъ.

Но тотъ-же реализмъ, внесеніе котораго въ литературу составляетъ безсмертную заслугу Боккачіева «Декамерона», обусловливаетъ до нѣкоторой степени и тѣ темныя стороны новеллы, возникающія въ нашемъ представленіи при одномъ названіи сборника. Примѣняясь къ воспроизведенію той области жизни, гдѣ при грубости общественныхъ и семейныхъ отношеній преобладаетъ неустойчивость и шаткость нравственныхъ понятій, гдѣ огромную роль играетъ физическая сила, животный инстинктъ, — искренность реализма сказывается грубостью сюжетовъ, совершенно невозможныхъ въ развитой литературѣ. Правдивость и тщательность описанія, возсоздающаго всякую ситуацію съ полнотою жизненнаго явленія, тонкое и мѣткое опредѣленіе всѣхъ скрытыхъ мотивовъ дѣйствія, — всѣ эти качества наблюдателя-разсказчика обращаются противъ него; его манера переходитъ въ самый возмутительный цинизмъ, когда прилагается въ обработкѣ сюжетовъ, хотя и созданныхъ народною фантазіею, но недостойныхъ художественнаго пересказа; писателя-юмориста привлекаютъ, къ тому же, темы преимущественно комическія, а комизмъ на низкой степени общественнаго и литературнаго развитія, большею частью грязно-циническаго свойства. Пользуясь примѣромъ Боккачіо, дѣлая распущенность и вольность веселаго разсказа основными чертами новеллы, многочисленные послѣдователи его довели эти недостатки до крайнихъ предѣловъ, и превратили изящную сказку-анекдотъ въ родъ далеко неизящной литературы. Поэтому Боккачіо совершенно заслуженно пользуется репутаціей скабрезнаго писателя, я многое въ немъ способно оттолкнуть современнаго читателя и затруднить знакомство съ его великимъ произведеніемъ. Но не слѣдуетъ упускать изъ виду, что эта неудобная сторона «Декамерона» — вліяніе эпохи, и зависитъ отъ особыхъ условій поэзіи и быта далекаго прошлаго. Съ тому же исторія литературы указываетъ намъ не мало такихъ отдѣловъ, гдѣ приходится на время отказываться отъ нашихъ нравовъ и художественныхъ вкусовъ, чтобы не оскорбляться грубостью и цинизмомъ многихъ замѣчательныхъ произведеній, чтобъ видѣть ихъ высокія достоинства за темными чертами, присущими отчасти и такимъ великимъ памятникамъ всемірной литературы, какъ творенія Сервантеса и Шекспира.

Если откинемъ изъ «Декамерона» тѣ новеллы его, съ которыми никакъ не мирится наше нравственное чувство, то мы найдемъ въ немъ интересный примѣръ того, какъ создается наиболѣе близкая къ жизни, наиболѣе популярная форма поэзіи. По времени онъ не настолько отдаленъ отъ насъ, чтобъ мы не знали ни его источниковъ, ни той жизни, той исторической обстановки, которая вызвала его, а между тѣмъ на него можно смотрѣть, какъ на образецъ вполнѣ классическій: давно отжили интересы, тѣ идеалы, защитникомъ которыхъ являлся новеллистъ, устарѣло самое содержаніе разсказа, — неумирающимъ осталось одно его художественное значеніе, изящная законченность его формы. На этой формѣ эпоса, по внѣшнему виду наиболѣе близкой нашему роману, на реалистическомъ характерѣ новеллы интересно наблюдать тѣ законы, которые управляютъ воспроизведеніемъ жизни въ искусствѣ, и которые лежатъ въ основѣ всякаго повѣствованія, какъ бы широко ни было его содержаніе, какими бы широкими замыслами оно ни задавалось.

Имѣй въ виду эту эстетическую сторону итальянской новеллы, поневолѣ придется оставить нѣсколько въ сторонѣ ея историческое, общественное значеніе. Что оно въ новеллѣ существовало — несомнѣнно: во всякомъ истинно- высокомъ произведеніи искусства, даже когда оно задается, повидимому, самыми незначительными фривольными цѣлями, форма неотдѣлима отъ содержанія; и геніальный писатель, воплощай въ художественныхъ образахъ все, что живетъ въ мысляхъ его эпохи, возсоздавая съ рѣдкой полнотою и ясностью многія и темныя ея стороны, хотя бы для потѣхи и развлеченія публики, всегда будетъ имѣть сатирически-обличительное значеніе. Да и самый народъ, который узнаетъ въ художественной переработкѣ своего писателя тэмы и сюжеты, издревле близкіе его фантазіи, и разноситъ ихъ въ разные концы свѣта, цѣнитъ въ новеллѣ не одну ея форму, не одну художественную законченность разсказа: насмѣшливая веселая новелла была близка народу всѣхъ своимъ содержаніемъ, какъ произведеніе національнаго духа, отравивши въ себѣ всѣ настроенія общества, всѣ интересы и идеалы, вытекавшіе изъ коренныхъ основъ его духовной жизни. Даже можно сказать, что эту излюбленную народомъ форму словесности вызвали и обусловили идеалы извѣстнаго быта и историческаго положенія. Поэтому тѣсная зависимость легкаго и второстепеннаго жанра, какимъ представляется теперь фривольная итальянская повѣсть, отъ исторической жизни, ее создавшей, поражаетъ насъ на каждой страницѣ «Декамерона»; и поэтому-то, несмотря на то, что мы имѣемъ въ виду только художественное значеніе новеллы, — нѣтъ возможности въ прадѣдахъ журнальной статьи сдѣлать болѣе полный разборъ знаменитаго памятника — намъ придется касаться, хотя и бѣгло, той культуры, которая вызвала въ жизни такую именно, а не иную форму національной литературы.

I.

Литературная мысль среднихъ вѣковъ въ эпоху броженія умственныхъ силъ народа породила огромные запасы повѣствовательнаго матеріала, составлявшаго общее достояніе всей Европы. Долгое время матеріалъ этотъ живетъ въ памяти и фантазіи народа, пока не распредѣлится усиліями многихъ поколѣній и поэтическимъ творчествомъ отдѣльныхъ лицъ по раввинъ отдѣламъ устной и письменной литературы. Въ этомъ необработанномъ и хаотическомъ матеріалѣ лежатъ сѣмена многихъ будущихъ произведеній, и къ нему принуждена обращаться исторія литературы, отыскивая первообразы тѣхъ типовъ и сюжетовъ, которые въ позднѣйшія времена составляютъ славу безсмертныхъ памятниковъ въ національныхъ европейскихъ литературахъ. Изъ этого матеріала создалась и итальянская новелла, и прототипы ея сюжетовъ и мотивовъ легче найти въ немъ, чѣмъ источники другихъ произведеній, болѣе сложныхъ по формѣ и болѣе отдаленныхъ по времени.

При открытіи новой литературной дѣятельности, смѣнившей античную образованность, юной, неокрѣпшей еще фантазія европейскихъ народовъ приходилось усвоивать и переработывать самые разнородные и разнохарактерные элементы поэзіи. Изъ народной памяти не могли скоро изгладиться образы древнихъ героевъ, созданные развитою миѳологіею германскихъ племенъ и жившіе еще въ пѣсняхъ и преданіяхъ воинственныхъ, принявшихъ крещеніе, варваровъ. Къ этимъ воспоминаніямъ присоединялись не менѣе живучіе остатки античнаго язычества, такъ сильно своею богатою цивилизаціею импонировавшаго сѣвернымъ народамъ: классическія воспоминанія живутъ въ самой глубинѣ темнаго періодъ и имена троянскихъ героевъ, Александра Македонскаго, Виргилія и Аристотеля входятъ въ кругъ баснословныхъ героевъ и украшаются множествомъ вымысловъ и сказаній. Языческихъ — германскихъ и классическихъ — воспоминаній не могло вытѣснить и христіанство: новой религія вносила въ мысль Европы не одни только нравственныя и догматическія истины, но « пеструю массу притчъ, преданій и легендъ, поэтическихъ представленій, проникнутыхъ восточною образностью, порожденныхъ плодовитой фантазіей восточныхъ народовъ; новая религія смѣшала свои вѣрованія съ тѣмъ, что жило уже въ фантазіи народа и, порождая литературу двоевѣрія, одѣвала языческія вѣрованія поэтическою формою апокрифовъ, легендъ, суевѣрій и повѣрій двойственнаго, смѣшаннаго характера.

Изъ этой разнообразной смѣси поэтическихъ элементовъ образовалась и повѣствовательная литература средневѣковой Европы. Литература эта течетъ двумя широкими руслами, совершенно несходными ни по направленію, ни по формѣ, хотя оба исходятъ изъ одного источника. Народы, отвоевавшіе себѣ мѣсто въ Европѣ и занятые устройствомъ своихъ внѣшнихъ отношеній, своего государственнаго феодальнаго быта, требовали высокаго рода поэзіи, требовали того повѣствованія, которое отражало бы идеалы ихъ воинственной дѣятельности, воплощало образы ихъ еще миѳологіей завѣщанныхъ героевъ, и воспѣвало подвиги х битвы, сохраняя для потомства славу ихъ вождей и воиновъ. Изъ воинственной кантилены образовалась та французская „Chanson de Gestes“, распадавшаяся на нѣсколько цикловъ, изъ которой позже выросла рыцарская поэма, искусственный рыцарскій романъ, проникнутые интересами феодаловъ, и проводившіе въ жизнь свой особый кодексъ идеальныхъ, нравственныхъ и религіозныхъ понятій. Въ новомъ мірѣ этихъ образовъ и сюжетовъ, въ разныхъ циклахъ этихъ героическихъ „Дѣяній“ сказывалась та присущая всякому народу потребность эпическаго творчества, которая вызвала какъ „Одиссею“ и „Иліаду“, такъ и германскую сагу и русскую былину. Если миѳическая поэзія выражаетъ собою стремленіе пытливаго ума найти разгадку и объясненіе явленіямъ природы, то и родственное ей эпическое творчество вытекаетъ изъ не менѣе глубокихъ и коренныхъ стремленій человѣческаго ума ко всему идеально-высокому, героическому, возбуждающему силы на подвигъ, напоминающему о высокихъ цѣляхъ и задачахъ существованія.

Но въ тѣхъ же миѳическихъ образахъ и преданіяхъ, изъ которыхъ развивается героическая поэма, зарождается животный эпосъ и та народная сказка, пріемы и мотивы которой такъ же общи у всѣхъ народовъ, какъ общи у нихъ пріемы и мотивы героическаго эпоса. Любовь въ занимательному разсказу изъ жизни людей и животныхъ вытекаетъ не изъ потребности высокихъ идеальныхъ образовъ въ поэзіи, но изъ не менѣе сильной склонности народнаго ума тѣшиться смѣшною, забавною стороною жизни. Народное воображеніе, въ животномъ эпосѣ создаетъ и размножаетъ въ изобиліи тѣ темы и сюжеты, гдѣ выставляются не темныя силы нашей природы, но мелкое зло существованія, не высокіе подвиги, но мелкія будничныя черты человѣческихъ характеровъ и отношеній. У народовъ богатыхъ художественными силами, животный эпосъ выростаеть въ художественную басню, циклы сказокъ о Лисѣ и Волкѣ образуютъ сатирическій Roman de Renart, и народная сказка завершается художественною повѣстью. Поэтому какъ героическія эпопеи средневѣковыхъ народовъ породили и размножили искусственные рыцарскіе романы и поэмы, такъ и другая отрасль эпическаго повѣствованія, первой формой котораго является сказка, имѣетъ въ средневѣковой литературѣ множество разнообразныхъ представителей. Вытекая изъ склонности воображенія въ загадочно-остроумному, къ потѣшному и забавному, эта отрасль повѣствованія вызвала особый родъ разсказовъ, которымъ ученые присвоили названіе странствующихъ, потому что наукѣ удалось открыть и выяснить ихъ переходы и странствованія отъ однихъ народовъ къ другимъ, иногда, казалось бы, и лишеннымъ литературнаго общенія. Это повѣствованіе не есть народная сказка, вращающаяся въ мірѣ чудеснаго, описывающая намъ, съ извѣстными эпическими формами разсказа, похожденія и приключенія, въ которыхъ иногда за множествомъ деталей теряется и главная вить, основный мотивъ; это — не сложный сюжетъ, анекдотическаго характера, имѣющій предметомъ одно законченное дѣйствіе, завершившееся событіе, одну строго-опредѣленную тему. Сюжетъ этихъ мелкихъ разсказовъ и повѣстей имѣетъ такую же широкую распространенность въ народныхъ литературахъ, какъ основные мотивы героическаго и животнаго эпоса.

Въ средніе вѣка, въ пору горячей дѣятельности народной мысли, этотъ отдѣлъ повѣствованія чрезвычайно богатъ; родиной большинства этихъ сюжетовъ можно считать далекій Востокъ, богатую вымыслами Индію, откуда они въ переводахъ и передѣлкахъ перешли въ персидскую и арабскую литературу, а оттуда распространились на далекій Западъ; и хотя переводы такихъ сборниковъ какъ Тысяча и одна Ночь, Панчатантра, Калила и Димна, Гитопадеза, не были извѣстны въ ранней письменности среднихъ вѣковъ, тѣмъ не менѣе ихъ сказочно-анекдотическіе сюжеты могли являться въ народную фантазію какъ устныя преданія, проникавшія въ Европу черезъ Византію и арабовъ. Собственно говоря, общеніе средневѣкового Запада съ Востокомъ было значительное, и восточное вліяніе въ повѣствованіи новыхъ народовъ играетъ такую же большую роль, какъ и во всей ихъ художественной дѣятельности. Любовь въ аллегоріи, яркіе образы, хитросплетенное дѣйствіе, остроумная загадка въ основѣ сюжета, тонко-проницательная разгадка и неожиданная развязна, — эти основныя черты восточнаго какъ нельзя болѣе способны были привиться къ молодое литературной мысли и дать разсказчикамъ обильный и благодарный матеріалъ. На Востокѣ, при особыхъ условіяхъ литературы, эти вымыслы превратились въ ту волшебную арабскую сказку, которая неумѣреннымъ преобладаніемъ сверхъестественнаго, массою безконечныхъ эпизодовъ и деталей утомляетъ воображеніе европейца. Средневѣковая „странствующая“ повѣсть съ восточнымъ содержаніемъ не впадаетъ въ эту крайнюю фантастичность и не отдаляется отъ дѣйствительной жизни, какъ, напримѣръ, сказки Шехерезады: она всегда остается вѣрна реалистическимъ стремленіямъ народнаго ума, изъ которыхъ вытекла.

Общенію Европы съ Востокомъ содѣйствовало въ сильной степени христіанство, и отдѣлъ сказочно-анекдотическаго повѣствованія обогащался благодаря самымъ религіознымъ потребностяхъ народа. Церковное ученіе, овладѣвая европейскою мыслью, должно было примѣняться къ тому, что раньше его жило въ народныхъ умахъ, мириться съ остатками языческихъ понятій. Народная фантазія очень скоро аттрибуты языческихъ божествъ перенесла на христіанскихъ святыхъ, а отцы церкви, воспитанные на символизмѣ восточнаго міровоззрѣнія, не имѣя силъ бороться съ живучими воспоминаніями классическихъ литературъ, мирились съ ними, стараясь находить въ нихъ скрытый таинственный смыслъ, заставляя античныя преданія и вѣрованія служить такимъ же преобразованіемъ новой вѣры, какимъ ветхій завѣтъ былъ для новозавѣтной исторіи. Если въ извѣстной фрескѣ римскихъ катакомбъ удобно было изобразитъ I. Христа подъ видомъ Орфея, привлекающаго звѣрей музыкою, то тѣмъ указанъ былъ путь примиренія старыхъ и новыхъ требованій: можно было во всѣхъ классическихъ миѳахъ видѣть не прямой ихъ смыслъ, во особое, символическое значеніе; такимъ путемъ можно было фантазіи новыхъ народовъ дать возможность пользоваться какъ тѣмъ, что издревле жило въ ней, такъ и тѣмъ, что заносилось въ нее и съ Востока. Допуская при своемъ толкованіи классическій миѳъ, церковная литература пользовалась для своихъ цѣлей столько же баснями Эзопа и Федра, сколько сказочной литературой Востока; стоило только къ разсказу прикрѣпить морализацію его, символическое объясненіе, и самый анти-христіанскій сюжетъ принималъ церковный характеръ догматически нравственнаго поученія. Отсюда возникли такіе латинскіе сборники какъ „Disciplina Clerical“» крестившагося еврея Петра Альфонса (странствующіе космополиты-евреи служили живою связью западныхъ и восточныхъ народовъ), какъ «Gesta Romanorun» — неизвѣстнаго составителя, пестрое собраніе равныхъ повѣстей и разсказовъ, «Дѣяній», приписываемыхъ и историческимъ вымышленнымъ лицамъ древней и современной сборнику Европы. Эти богатые матеріаломъ сборники одѣвали всѣ смѣшанные элементы средневѣкового повѣствованія формою назидательныхъ поученій, и подъ прикрытіемъ символическаго толкованія узаконили въ литературѣ совершенно чуждые церковнаго духа сюжеты.

Но, кромѣ этого санкціонированія постороннихъ вліяній, церковь и сама, собственнымъ воздѣйствіемъ, обогатила европейское повѣствованіе. Извѣстно, какъ развита была въ средніе вѣка и на Западѣ, и на Руси, легендарно-апокриѳическая литература, какой богатый матеріалъ давался самимъ евангельскимъ ученіемъ, преподаваемымъ въ притчахъ и подобіяхъ; извѣство, какою роскошью вымысловъ, преданій, сказаній и легендъ покрыты всѣ факты библейской исторіи; какую обильную пищу фантазіи доставляли хотя бы одни житія святыхъ. Церковное ученіе въ эту легендарную литературу вносило не только восточные элементы поэтическихъ образовъ, но и тотъ монашески-аскетическій духъ, которымъ проникнуты эти легенды. Монашество, родившееся на Востокѣ, создало изъ мѣстнаго матеріала массу поучительныхъ примѣровъ святости, твердости духа въ искушеніяхъ и т. п.; разсказы, которые вели свое начало изъ буддійской Индіи, создавались и не-христіанскими аскетами. Всѣ тѣ легенды, житія святыхъ хранили въ себѣ обильные запасы тамъ и сюжетовъ, благодарныхъ мотивовъ повѣствованія, которые, при перенесеніи на европейскую почву, одѣлись новыми красками и стали служить новымъ цѣлямъ и задачамъ народной мысли. Знаменитая назидательная повѣсть Варлаама и Іосафата съ ея несомнѣнно-восточными, бытъ можетъ, буддійскими мотивами, пользовалась большою популярностью въ средніе вѣка, потому что главное зерно повѣсти обставлено множествомъ отдѣльныхъ разсказовъ, притчъ и поученій, привившихъ впослѣдствіи совершенно иныя формы, перешедшихъ изъ монашеской легенды — въ фривольную новеллу! Тотъ духъ церковнаго ученія, духъ суроваго аскетизма, боявшагося земныхъ радостей и искушеній, и со собою глядѣвшаго на здѣшній грѣховный міръ, распространилъ въ массахъ сюжета повѣстей, крайне недоброжелательно относившихся къ женщинѣ. Падая на грубое воображеніе только-что вступавшихъ въ литературную жизнь народовъ, сюжеты эти вызвали и крайне-циническое содержаніе тѣхъ странствующихъ разсказовъ, той народной повѣсти, которая выростала изъ смѣшаннаго источника классическихъ воспоминаній, восточныхъ сточныхъ сборниковъ и христіанско-легендарной литературы. Отсюда развился, напримѣръ, цѣлый циклъ разсказовъ о женскомъ непостоянствѣ, о необузданности женскихъ страстей, разсказовъ въ родѣ «Эфесской Матроны», которые, судя по изобилію и распространенности ихъ варіантовъ, находили благодарную почву въ фантазіи средневѣкового человѣка. Мнѣніе, что женщина, виновница грѣхопаденія, — не человѣкъ, было одинаково популярно, какъ у васъ — на Руси, такъ и на рыцарскомъ Западѣ. Нравственная извращенность, сила хитрости, лживости, увертливости, рисуютъ въ народной повѣсти женщину скорѣе демономъ, исчадіемъ ада, чѣмъ воплощеніемъ всего высокаго и прекраснаго, какою мы видимъ ее въ героическихъ эпопеяхъ, рыцарскихъ романахъ. Впрочемъ, это направленіе народнаго ума, вызвавшее большой, существенный отдѣлъ итальянской новеллы, мы полнѣе увидимъ въ «Декамеронѣ», гдѣ религіозно-аскетическія цѣли первоначальныхъ источниковъ содѣйствовали только грубости и цинизму выросшихъ изъ нихъ повѣстей.

Такимъ образомъ, въ средневѣковой народной мысли, рядомъ съ героической поэмой, которая постоянными видоизмѣненіями превращается въ рыцарскій романъ, стоять не менѣе близкіе народному уму и не менѣе общіе всему Западу мотивы анекдотически-сказочнаго характера. Живя въ устныхъ преданіяхъ народа, или въ сборникахъ восточнаго происхожденія, какъ повѣсть «О семи мудрецахъ», конца XII-то вѣка, или въ обширномъ кругу легендарныхъ темъ, проникая въ видѣ отдѣльныхъ мотивовъ и въ феодально-рыцарскія эпопеи, не имѣя для себя отдѣльной законной формы словесности, — этотъ литературный матеріалъ представляетъ собою реалистически-комическій элементъ художественной мысли народа, служитъ какъ-бы противовѣсомъ тому идеально-героическому образу мыслей, который торжествуетъ въ рыцарской эпопеѣ. На зарѣ новаго времени рыцарское повѣствованіе завершается безсмертнымъ произведеніемъ Сервантеса, описаніемъ рыцарскихъ похожденій Донъ-Кихота. Въ насъ великій художникъ, за печальнымъ образомъ благороднаго идеалиста, нарисовалъ не менѣе живо и вѣрно природѣ реалистическое воплощеніе здраваго смысла, комическій типъ простолюдина — Санхо-Панча. Въ этихъ двухъ, вѣчно живыхъ типахъ возсозданы не только два основныя начала человѣческой мысли, но и два направленія всей той повѣствовательной литературы, которую завершалъ Сервантесъ въ «Донъ-Кихотѣ». Если благородный рыцарь, сражавшійся за Бога и даму, любилъ въ повѣствованіи подвига и похожденія изъ-за славя меча, создавалъ идеалъ воинственно-христіанскихъ героевъ, защитниковъ слабыхъ и угнетенныхъ, то въ другихъ отдѣлахъ національной литературы простолюдинъ, смотрѣвшій болѣе трезво и реально на міръ Божій, могъ высказывать и свой реалистичесви-насмѣшливый взглядъ на вещи. Поэтому въ средніе вѣка тѣ зародыши повѣствованія, тотъ необособившійся литературный матеріалъ, извѣстный подъ широкимъ названіемъ «Странствующихъ разсказовъ», носитъ въ себѣ и совершенно иные идеалы, чѣмъ рыцарская эпопея; если тамъ торжество на сторонѣ великодушія, безкорыстія, щедрости и другихъ доблестей, то народная повѣсть преимущество отдаетъ хитрости, проницательности и изворотливости ума. Поэтому матеріалъ этотъ только тогда выдѣлится въ извѣстный родъ словесности, только тогда достигнетъ и опредѣленной, болѣе или менѣе художественной формы, когда и въ общественной жизни, рядомъ съ рыцарски-феодальнымъ бытомъ, вступитъ въ свои права окрѣпшій городской элементъ. Тогда реалистически настроенная повѣсть найдетъ себѣ художественное завершеніе въ итальянской новеллѣ XIV-го вѣка. Въ общемъ характерѣ итальянской новеллы вполнѣ выясняются основы средневѣковою повѣствованія, изъ котораго она выросла, и тотъ новеллическій матеріалъ, который присущъ всякому народному творчеству. Во французской литературѣ этотъ матеріалъ порождаетъ сатирическій фабліо, реалистическій характеръ котораго сказывается крайне-непристойнымъ содержаніемъ. Фабліо — небольшой (сравнительно съ рыцарской эпопеей) разсказъ въ стихахъ какого-нибудь смѣшного случая, необыкновеннаго приключенія: тутъ изобилуютъ скандальныя похожденія духовенства, образцовые примѣры ловкаго воровства, женской невѣрности и т. п., сюжеты невысокаго содержанія, сюжеты комическіе, осмѣивающіе всѣ стороны тогдашней общественности. Беззастѣнчиво вращаясь въ разныхъ сферахъ жизни, фабліо, хотя и имѣетъ самые далекіе источники, но своимъ сатирическимъ характеромъ непосредственно близокъ жизни того народа, который обработываетъ эти сюжеты, и потому представляетъ любопытную картину нравовъ своей эпоха. Онъ не имѣетъ большого художественнаго значенія: совершенства формы, изящества разсказа подобные сюжеты достигаютъ только въ Италіи подъ перомъ Боккаччіо. Хотя часто говорилось о томъ, что въ «Декамеронѣ» много новеллъ заимствовано изъ французскихъ фабліо, извѣстныхъ въ передѣлкѣ сѣверныхъ труверовъ всей Европѣ, но можно скорѣе думать, что они являлись въ Декамеронѣ изъ того же источника, какъ и въ фабліо, т.-е. изъ повѣствовательнаго матеріала, который у всей средневѣковой Европы жилъ въ памяти народа" Если, въ противоположность рыцарской эпопеѣ, этотъ отдѣлъ народной литературы можно назвать порожденіемъ сатирически-буржуазнаго духа, то понятно, почему именно въ Италіи такія произведенія получили широкое художественное развитіе. Тамъ, гдѣ въ государственной жизни не преобладала такъ исключительно феодальная власть, не могло развиться и героическихъ эпопей, рыцарскихъ романовъ; если они и существовали въ книжной, искусственной литературѣ, то не были коренными произведеніями національнаго духа, основывались на одномъ подражаніи, заносились внѣшними иностранными вліяніями. къ тому же, Италія, наслѣдуя латинскую образованность, не умиравшую въ ней во все продолженіе среднихъ вѣковъ, наслѣдовала и тотъ реалистическій духъ римской литературы, который не далъ въ ней развиться самобытному эпическому творчеству, идеально-героической эпопеѣ. Поэтому, когда поднимается городское сословіе, когда въ XIV вѣкѣ процвѣтаютъ общины, сильныя богатствомъ и свободою, когда уже созданъ богатый литературный языкъ, — языкъ Данта и Петрарки, — то и тѣ произведенія, которыя по духу наиболѣе близки сатирическому настроенію латинскихъ племенъ, образуютъ вполнѣ самобытный родъ литературы, дѣлаясь изъ безыскуственныхъ произведеній младенческой ораторіи достояніемъ наиболѣе въ свое время образованнаго общества Европы. Новелла возникаетъ на родинѣ Дата, — во Флоренціи: тутъ, гдѣ изъ діалекта образовался литературный языкъ, живой, предпріимчивый духъ торговаго населенія не только рано переработалъ богатые запасы обще-европейскихъ тамъ, но и создалъ новыя, подобныя имъ, изъ фактовъ своей дѣйствительной жизни. Народу талантливыхъ ремесленниковъ, торгашей, банкировъ, ведшихъ дѣла свои со всей Европой, — народу, щедро отъ природы надѣленному художественными способностями, должны были приходиться по вкусу тѣ древнія восточныя сказки и повѣсти, гдѣ на сцену выводится ловкость, хитрость коммерческаго человѣка, проницательность простолюдина, остроумная загадка, рѣшеніе спутаннаго процесса, или новые, особый видъ плутовства, обманы мужей женами, скандальныя похожденія монаха и т. д. Тутъ дается пивца не только сатирически-насмѣшливому уму, но и тѣмъ дипломатическихъ способностямъ, которыя въ Италіи развились очень рано, въ ущербъ нравственнымъ идеаламъ.

Поэтому мы видимъ въ исторіи, что итальянская новелла, созданная изъ того литературнаго матеріала, общаго всей Европѣ, который сильно оттѣненъ восточнымъ колоритомъ, выростаетъ среди городского сословія, — что это сословіе, преобладающее въ Италіи, способствуя ея художественному развитію, налагаетъ на нее и свой особый буржуазный характеръ. Но новелла не можетъ остаться и безъ вліянія рыцарскихъ идеаловъ, господствующихъ въ умственной жизни всей Европы, не миновавшихъ потому и Италіи; ихъ вноситъ сюда естественное литературное общеніе народовъ между собою и поддерживаетъ искусственная литература, вліяніе провансальской поэзіи. При этомъ, такъ какъ циклы героическихъ сказаній, породившіе рыцарскую эпопею, возникли очень рано и рано укоренились въ народныхъ представленіяхъ, то естественно, что чѣмъ древнѣе собраніе итальянскихъ повѣстей, тѣмъ больше вносится въ него рыцарскихъ мотивовъ и тѣмъ меньше въ немъ тѣхъ элементовъ повѣсти, которые порождаются буржуазнымъ духомъ, т.-е. тѣхъ комическихъ примѣровъ обмана, плутни, воровства, которыми богаты фабліо.

Особенно ясно можно это видѣть на томъ первомъ сборникѣ, единственномъ, который извѣстенъ въ итальянской литературѣ до Боккачіо, именно «Novellino» или «Cento Novelle antiche». Что авторъ его неизвѣстенъ, это неудивительно, потому-что въ составъ сборника вошли памятники устной литературы, тѣ сказки и анекдоты, которые живутъ въ народѣ и прилагаются — то въ тѣмъ, то въ инымъ историческимъ дѣятелямъ. Собраны они около половины XIII-го вѣка, — и въ XIV-мъ, во время Боккачіо, не были еще въ полномъ составѣ, хотя флорентинскій новеллистъ и заимствовалъ оттуда нѣкоторые сюжеты. Происхожденіе ихъ очень древнее; это доказывается не только архаическими оборотами тосканскаго нарѣчія, на которомъ они написаны, и не только очень незначительнымъ числомъ сюжетовъ изъ городской жизни Италіи, которая въ то время вполнѣ рѣзко опредѣлилась и въ новеллѣ находила лучшее свое выраженіе, сколько самымъ характеромъ этихъ разсказовъ, и главное — ихъ внѣшней формой. Ровный тонъ сжатаго разсказа, лишеннаго всякой отдѣлки, всякихъ прикрасъ, сила, простота и ясность наивнаго слога составляютъ поэтическія достоинства этого сборника, отъ котораго такъ и вѣетъ безпритязательностью первобытной поэзіи, и который заслужилъ похвалы отъ критиковъ прошлаго столѣтія (Тирабоски, Женгене), не очень милостиво относившихся къ произведеніяхъ средневѣковой фантазіи.

Если всмотрѣться въ содержаніе этихъ новеллъ, то найдемъ въ нихъ всѣ почти элементы западнаго народнаго повѣствованія этого ранняго періода. Г-нъ Буслаевъ указываетъ, какъ общеевропейскія или, правильнѣе, общечеловѣческія тэмы странствующей повѣсти обработаны въ нашемъ сборникѣ. Но сказочныхъ «общихъ мѣстъ» можно найти въ немъ гораздо больше; такъ, напр., въ 3-й новеллѣ, о греческомъ мудрецѣ, встрѣчаемъ извѣстный мотивъ восточнаго происхожденія о проницательномъ судьѣ или мудрецѣ, который по нѣкоторымъ, ему одному видимымъ признакамъ, угадываетъ истину; варьяціи этого мотива въ народныхъ сказкахъ довольно распространенны. Содержаніе 49-й новеллы не менѣе общеизвѣстно: это разсказъ о ремесленникѣ, который работаетъ по большимъ праздникамъ, и на вопросъ царя, почему одъ не соблюдаетъ церковныхъ постановленій, объясняетъ, что дневной заработокъ онъ долженъ дѣлить на 4 части: одна дается Богу, другая идетъ въ уплату долга, третья выбрасывается, четвертая тратится на себя. Платить долгъ, по его мнѣнію, значитъ кормить отца, а бросать деньги — кормить жену, которая умѣетъ только пить да ѣсть. Царю очень нравится отвѣтъ, но онъ не велитъ ремесленнику никому объяснять его, пока онъ сто разъ не увидитъ царскаго лица. Затѣмъ онъ предлагаетъ своимъ мудрецамъ разгадать отвѣтъ ремесленника; конечно, тѣ не умѣютъ, дознаются, откуда царь узналъ его, и обращаются сами въ ремесленнику; тотъ проситъ у нихъ сто золотыхъ монетъ, пересматриваетъ каждую монету и даетъ свое объясненіе. Мудрецы признаются царю, какимъ путемъ они нашли разгадку, царь посылаетъ за ремесленникомъ и начинаетъ укорять его, говоря, что онъ подъ страхомъ строжайшаго наказанія не долженъ былъ говорить о томъ, пока не увидитъ царскаго лица. Что же вычеканено было на монетѣ, какъ не царское лицо, которое въ присутствіи мудрецовъ ремесленникъ видѣлъ сто разъ? Понятно, царь ничего не имѣетъ возразить и какъ нельзя болѣе доволенъ простолюдиномъ, перехитрившимъ и царя, и его мудрецовъ. Кажется, нечего указывать, какъ содержаніе повѣсти подходитъ къ тону народныхъ вымысловъ, гдѣ часто торжествуетъ здравый умъ крестьянина надъ ученостію мудрецовъ, и простолюдинъ учить царя житейской мудрости. 7 русскаго народа существуетъ такой же разсказъ (Рус. нар. сказки, Аѳанасьева, кн. III, стр. 181). Только тамъ крестьянинъ одну долю вносить въ подать, другою кормитъ отца, третьей сына, четвертой дочь — за окно кидаетъ; кромѣ того, первая половина сказки-загадки приводится и въ былинахъ о Петрѣ Великомъ (Собр. Рыбникова); тамъ загадка говорится опять иначе: у крестьянина три статьи расхода: «въ долгъ даю — 2-хъ сыновей кормлю; — въ воду мечу — дочерей кручу».