На заре христианства в Киеве (Андреевская) — ДО

НА ЗАРѢ ХРИСТІАНСТВА ВЪ КІЕВѢ.

ИСТОРИЧЕСКІЙ РАЗСКАЗЪ

ИЗЪ ВРЕМЕНИ ВЛАДИМІРА СВЯТОГО.

Изданіе второе

Училищнаго Совѣта при Святѣйшемъ Сѵнодѣ.

ПЕТРОГРАДЪ

1916.

I.

Много, очень много лѣтъ тому назадъ, когда предки наши, въ большей своей части, еще не знали истиннаго Бога и поклонялись идоламъ, неподалеку отъ Кіева, въ селѣ Предиславинѣ, находился, такъ называемый, «потѣшный дворецъ» великаго князя Владиміра, прозваннаго народомъ «Красное Солнышко». Какъ зданіе потѣшнаго дворца, такъ и примыкающія къ нему постройки съ теремами, вышками и крытыми переходами — были обнесены высокой, бревенчатой стѣной. Близъ главныхъ воротъ дворца находилась сторожка, а въ одномъ изъ теремовъ, сообщавшемся исключительно съ палатами Владиміра, жила жена его, красавица Рогнѣда, и маленькій сынъ ихъ, Изяславъ.

Въ первое время своего княженія, т. е. будучи еще язычникомъ, — Владиміръ любилъ иногда наѣзжать въ этотъ дворецъ. Днемъ онъ забавлялся охотою въ сосѣднихъ лѣсахъ, а вечера проводилъ и пировалъ въ потѣшномъ дворцѣ, пируя вмѣстѣ съ дружинниками.

Въ одинъ изъ такихъ вечеровъ Владиміръ былъ тамъ.

Обширная палата была полна достаточно охмелѣвшими гостями… Вино разливалось щедрою рукою и разносилось княжескими слугами, которые усердно потчивали дружинниковъ; пиръ шелъ на славу; веселился съ гостями самъ Владиміръ — Красное Солнышко, веселился въ то время, какъ тутъ же, рядомъ въ теремѣ, словно плѣнница въ темницѣ, плакала и убивалась прекрасная Рогнѣда… Она сидѣла около дубоваго стола за рукодѣльемъ; въ одной рукѣ держала ширинку (платокъ), до половины зашитую золотомъ и разноцвѣтными шелками, въ другой — иглу… Но работа какъ-то плохо спорилась… Сдѣлаетъ княгиня нѣсколько стежковъ и опуститъ ширинку на колѣни… уставится глазами въ одну точку… Задумается… На блѣдномъ лицѣ ея лежали слѣды страданія и горя. Не даромъ, видно, гласъ народа прозвалъ ее «Гореславою»…

По обѣимъ сторонамъ стола сидѣли, тоже за рукодѣльемъ, ея сѣнныя дѣвушки; въ противоположномъ отъ стола углу свѣтлицы игралъ княжичъ Изяславъ. Съ помощью любимаго товарища, маленькаго Стемида, внука мамушки своей Богорисовны, — княжичъ изъ деревянныхъ дощечекъ и обрубочковъ строилъ теремъ, но и эта дѣтская забава казалась невеселою. Изяславъ часто бросалъ тревожный взглядъ на мать… Онъ какъ бы инстинктивно сознавалъ, что мать несчастна, что она томится какимъ-то непонятнымъ для его дѣтскаго ума горемъ… Это горе, словно, и ему передалось… Но что нужно сдѣлать для того, чтобы отвратить это горе, онъ, при всемъ своемъ желаніи, никакъ не можетъ придумать!.. Стемидъ между тѣмъ разсѣянно слѣдилъ глазами за постройкой терема и машинально подавалъ княжичу кусочки дерева.

У него на душѣ лежало свое собственное горе: единственный, близкій, дорогой ему человѣкъ, семидесятилѣтній дѣдушка (двоюродный братъ мамушки княжича) на дняхъ сильно занемогъ… Ничего не ѣлъ, не пилъ, а со вчерашняго дня даже пересталъ вставать съ постели…

Стемидъ, съ самаго ранняго дѣтства, какъ круглый сирота, жилъ у этого дѣдушки и любилъ его безгранично…

Итакъ въ теремѣ княгини стояла тишина; каждый изъ присутствующихъ — для виду — казался занятымъ своимъ дѣломъ, въ сущности же, вовсе о немъ не думалъ; но вотъ, одна изъ дверей, ведущихъ въ сосѣднія горницы, тихо скрипнула, на порогѣ показалась старушка. Это была Богорисовна.

Она подошла къ Рогнѣдѣ и что-то тихо прошептала; Рогнѣда встрепенулась…

— Можете уходить, — обратилась она къ сѣннымъ дѣвушкамъ, спустя нѣсколько минутъ, — нянюшка Богорисовна останется со мною, вы же ступайте отдыхать; на сегодня довольно работать!

Дѣвушки не заставили повторять себѣ приказаніе идти отдыхать; живо встали съ мѣстъ, сложили работу и, почтительно поклонившись сначала княгинѣ, а потомъ маленькому княжичу, одна за другой, стали выходить изъ горницы.

— Ты говоришь, Богорисовна, что онъ второй день пируетъ съ дружиной и не можетъ выбрать минуты взглянуть на жену да на сына?.. — заговорила тогда княгиня дрожащимъ отъ слезъ и волненія голосомъ.

— До тебя-ли ему, матушка-княгинюшка; выйди-ка на крыльцо, послушай, какой у него тамъ, въ палатахъ, шумъ стоитъ… Не до тебя ему, не до княжича!

— Стемидъ, ты можешь тоже уходить, коли хочешь, — обратилась, нѣсколько минутъ спустя, Рогнѣда къ сотоварищу по играмъ сына; — княжичъ скоро спать уйдетъ; да, кстати, что же твой дѣдъ поправляется?

— Плохо, — отвѣчалъ Стемидъ.

— А знахарка ходитъ? — вмѣшалась Богорисовна.

— Ходитъ; только пользы отъ нея никакой нѣтъ.

— Ишь ты вѣдь, напасть какая! — продолжала старуха, качая головой и сочувственно глядя на мальчика, пока онъ надѣвалъ на себя, раньше сброшенный и лежавшій на одной изъ скамеекъ, теплый кафтанъ.

Когда онъ вышелъ на дворъ, его сразу охватилъ насквозь пронизывающій холодъ; онъ плотнѣе запахнулъ полы кафтана, нахлобучилъ на лобъ шапку и зашагалъ по направленію къ воротамъ. Позади, изъ потѣшнаго дворца, доносились звуки гуслей, удалыхъ пѣсенъ и грубый смѣхъ пирующихъ.

— Не кручинься, княгинюшка, брось печалиться, побереги себя для сына… Съ нимъ, все равно, ничего не подѣлаешь… Горбатаго, видно, одна могила исправитъ, — продолжала между тѣмъ Богорисовна.

— Бросить печалиться? Нѣтъ, Богорисовна, не могу я этого!.. Слишкомъ накипѣло на душѣ! — отозвалась княгиня, и сейчасъ же приказала мамушкѣ отвести спать Изяслава.

Рогнѣда была дочь полоцкаго князя Рогвольда. Владиміръ взялъ ее себѣ въ жены силою, а Рогвольда и двухъ сыновей его (братьевъ Рогнѣды) убилъ. Горе несчастной женщины было выше ея силъ; неволею ставъ женою Владиміра, она впала въ полное отчаяніе, убивалась, тосковала не только по цѣлымъ днямъ, но иногда даже и ночи напролетъ просиживала безъ сна, оплакивая близкихъ сердцу людей и дорогую родину… Страданіе ея не имѣло границъ, но порою еще, кромѣ этого страданія, въ наболѣвшемъ сердцѣ ея ключемъ закипала злоба, вызванная въ послѣднее время въ особенности полнымъ равнодушіемъ мужа… Въ подобныя минуты она становилась угрюма, задумчива… Слезы какъ-то застывали на ея глазахъ, и она не хотѣла видѣть около себя никого, кромѣ старой Богорисовны. Вотъ почему и теперь княжича Изяслава отправила она спать, а Стемиду и сѣннымъ дѣвушкамъ приказала удалиться изъ терема…

Чѣмъ дальше отходилъ Стемидъ отъ дворца княжескаго, тѣмъ шумъ и гамъ становились менѣе слышны, а когда онъ выбрался за ворота, то до ушей его не долетало ни малѣйшаго звука. Время было позднее; онъ шелъ торопливыми шагами, по направленію къ лѣсу, у опушки котораго стоялъ домикъ его дорогого дѣдушки… Шелъ мальчикъ и думалъ о томъ, что станется съ нимъ, бездомнымъ, никому ненужнымъ сиротою, если дѣдушка не выживетъ? Добрая княгиня Рогнѣда, конечно, охотно позволила бы ему жить при Богорисовнѣ, да и княжичъ Изяславъ его любитъ, — но въ потѣшномъ дворцѣ въ послѣднее время идутъ толки очень нехорошіе… Слышно, будто между Владиміромъ и Рогнѣдой нелады пошли, а у князя «Краснаго Солнышка» нравъ крутой, шутки съ нимъ плохія… Случись что-либо для Рогнѣды неблагопріятное, такъ не только бабушкѣ Богорисовнѣ не сдобровать, а и съ самой княгиней, еще неизвѣстно, чѣмъ дѣло кончится… Придется ему, значитъ, тогда перебраться въ Кіевъ, къ дядѣ двоюродному (послѣднему родственнику). Только житье у дяди ужъ больно несладкое! Дядя занимается рыболовствомъ, но весь свой заработокъ прогуливаетъ съ товарищами и, вернувшись домой съ попойки, каждый разъ домашнихъ угощаетъ колотушками.

— «Жить тамъ не могу!» чуть ли не въ сотый разъ повторилъ себѣ мальчикъ и, чувствуя, что подступившія къ горлу слезы начинаютъ душить его, въ изнеможеніи опустился на землю, и впалъ въ тяжелое забытье…

Долго ли продолжалось это состояніе, Стемидъ не могъ опредѣлить; когда же онъ наконецъ очнулся, то, къ крайнему своему изумленію, увидѣлъ стоявшаго около себя незнакомаго мальчика, который подкрался, вѣроятно, очень тихо и незамѣтно.

Мальчикъ смотрѣлъ на Стемида хорошими, добрыми глазами… Стемидъ сразу почувствовалъ къ нему довѣріе.

— Что съ тобой? — спросилъ между тѣмъ мальчикъ, ласково взявъ его за руку, — я давно тебя спрашиваю, а ты ничего не отвѣчаешь.

— Я… Дѣдушка… Мнѣ его очень жалко… несвязно бормоталъ Стемидъ.

— Не волнуйся, и говори яснѣе, — продолжалъ незнакомый мальчикъ.

Стемидъ сдѣлалъ надъ собою усиліе, и въ короткихъ словахъ, уже болѣе покойнымъ голосомъ, передалъ о себѣ все то, что намъ извѣстно.

— Я съ радости отдалъ бы богамъ въ жертву послѣднюю рубашку, лишь бы дѣдушка поправился, — сказалъ онъ въ заключеніе и украдкою смахнулъ катившуюся по щекѣ слезу.

— Ты говоришь — «богамъ», — перебилъ незнакомецъ, покачавъ головой; — Богъ на свѣтѣ Одинъ, Истинный, Всемогущій! Никакихъ жертвоприношеній отъ людей Онъ не требуетъ. Ему не нужны богатые дары, которыми язычники стараются задобрить своихъ боговъ — истукановъ; Онъ требуетъ отъ человѣка только твердой вѣры, любви къ ближнему да добрыхъ дѣлъ… И если человѣкъ усердно молится, Господь всегда внемлетъ его просьбамъ, относясь къ нему, какъ любящій отецъ къ своимъ дѣтямъ. Къ этому Всемогущему Богу прибѣгаютъ съ мольбами страждущіе, обремененные… Больнымъ Онъ возвращаетъ здоровье, на здоровыхъ проливаетъ свою безграничную милость, конечно, если они того заслуживаютъ. «Блаженны плачущіе, ибо они утѣшатся», — говоритъ Онъ тѣмъ, кому живется тяжело; «блаженны нищіе духомъ, ибо ихъ есть царствіе небесное», говоритъ Господь людямъ смиреннымъ. Милостивымъ — обѣщаетъ Онъ помилованіе, гонимымъ за правду — вѣчную награду на небесахъ…

— Гдѣ этотъ Богъ? Говори скорѣе, я хочу Его видѣть, хочу просить, чтобы Онъ спасъ дѣдушку! — вскричалъ Стемидъ умоляющимъ голосомъ.

— Видѣть Его человѣческими глазами нельзя, но молиться Ему можно, это всякому доступно.

— Странны твои рѣчи; не могу ихъ въ толкъ взять.

Незнакомецъ, между тѣмъ, опустился на землю, сѣлъ рядомъ со Стемидомъ и, продолжая съ жаромъ говорить о безграничной милости Всемогущаго Бога, совершенно увлекъ слушателя своими рѣчами; маленькій язычникъ весь обратился въ слухъ. Столько новаго, непонятнаго и, вмѣстѣ съ тѣмъ, отраднаго звучало въ этой рѣчи, что онъ готовъ былъ слушать и слушать ее безъ конца…

— Однако я заговорился съ тобою; прощай, мнѣ идти пора, — прервалъ самъ себя незнакомецъ; — не падай духомъ! Богъ дастъ, дѣдушка твой поправится; я буду тоже за него молиться.

Съ этими словами онъ всталъ съ мѣста; одновременно съ нимъ вскочилъ на ноги и Стемидъ.

— Неужели мы больше не встрѣтимся? — вскричалъ онъ; — я хочу еще хоть одинъ разъ послушать твоихъ рѣчей; скажи, гдѣ ты живешь?… Какъ тебя звать?…

— Меня зовутъ Петей, а живу я въ Кіевѣ, неподалеку отъ Подола.

— Пожалуй, по сосѣдству съ моимъ дядей, онъ рыболовъ…

— Можетъ быть; мой отецъ тоже былъ рыболовомъ; теперь мы съ матерью продолжаемъ его дѣло… Я ловлю рыбу, мать вяжетъ и чиститъ сѣти… Будешь въ Кіевѣ у дяди, — заходи; насъ найти легко. Спроси «рыбака — Петю», — всякій знаетъ.

— Ладно, — отозвался Стемидъ и, когда Петя хотѣлъ вторично уже удалиться, ухватился за него обѣими руками, проговоривъ прерывисто: — ты христіанинъ?

Петя утвердительно кивнулъ головой.

— Приду; непремѣнно приду. Ты мнѣ что-нибудь разскажешь о вашемъ Богѣ и о томъ, какъ надо Ему молиться…

— Охотно. А до тѣхъ поръ я буду молиться за твоего дѣдушку… Мы съ матерью часто ходимъ молиться на то мѣсто, гдѣ раньше стояла христіанская церковь во имя Николая Чудотворца, но теперь ея нѣтъ: злой князь Святославъ, разорилъ нашъ храмъ, и на мѣстѣ его остались однѣ развалины; однако Кіевскіе христіане все же собираются туда для молитвы.

Съ этими словами Петя еще разъ дружески кивнулъ головой Стемиду и пошелъ впередъ, по дорогѣ къ Кіеву.

Стемидъ долго провожалъ его глазами; въ бѣлокурой головкѣ мальчика тянулись длинныя вереницы мыслей, самыхъ разнообразныхъ и, вмѣстѣ съ тѣмъ, самыхъ неотвязчивыхъ. При всемъ своемъ стараніи, онъ никакъ не могъ въ нихъ разобраться… Все то, что онъ сейчасъ узналъ отъ Пети-христіанина о незнакомомъ ему Божествѣ, сильно интересовало его, неудержимо влекло его къ этому невѣдомому Господу и вызывало въ немъ одновременно какое-то отвращеніе къ богамъ языческимъ. Онъ машинально закрылъ глаза, чтобы легче сосредоточиться на своихъ мысляхъ… Но это продолжалось недолго. Ему вдругъ стало страшно… Въ воображеніи живо представился образъ деревяннаго, неуклюжаго Перуна съ серебряной головой и золотыми усами… Ему показалось, что Перунъ гнѣвается на него за такія мысли грозитъ отнять дѣдушку…

— Петя! Петя! — громко крикнулъ онъ тогда отчаяннымъ голосомъ, — не уходи… Вернись, мнѣ страшно!

Но Петя не могъ его разслышать, такъ какъ былъ уже далеко.

II.

На дворѣ начало уже свѣтать, когда загулявшіеся гости Владиміра стали, наконецъ, расходиться.

Послѣднимъ вышелъ изъ потѣшнаго дворца дядя великокняжескій — воевода Добрыня, вмѣстѣ съ однимъ молодымъ витяземъ.

— Оставь, — говоритъ, — не спрашивай, очемъ я кручинюсь, и какая дума залегла у меня на сердцѣ… Придетъ время, самъ скажу. — Вотъ что отвѣтилъ мнѣ князь-племянникъ, когда я сталъ допытываться, — тихо говорилъ Добрыня витязю, очевидно, продолжая раньше начатый разговоръ.

Витязь покачалъ головой.

— Больно много ужъ въ Кіевѣ расплодилось враждебныхъ намъ христіанъ, — отозвался онъ также тихо.

— Да и среди дружины нашей стали они. проявляться… Смущаютъ князя, совсѣмъ смущаютъ!

— Ужъ и не говори! такъ онъ измѣнился, что узнать нельзя… Даже богамъ меньше усердствуетъ.

— А пированье его съ нами на что похоже, развѣ раньше то такъ было? То, какъ будто, забудется, разойдется; потомъ точно обухомъ кто по головѣ его стукнетъ, — сразу и пировать перестанетъ и задумается…

— Вотъ хотя бы сегодня? Сначала какъ веселился, любо смотрѣть! И пѣніе, и гусли, все тѣшило… А потомъ, ни съ того ни съ сего, закручинился, затуманился… Мы всѣ не прочь были еще попировать, но какой ужъ тутъ пиръ, когда самъ хозяинъ чернѣе осенней ночи глядитъ.,

— Ума не приложишь, какъ и чѣмъ горю пособить!

Нѣсколько минутъ оба собесѣдника шли молча; затѣмъ витязь Заговорилъ первый.

— А вѣдь есть средство пособить горю… — замѣтилъ онъ почти шепотомъ.

Воевода взглянулъ на него вопросительно.

— Ты только меня не выдай, а я скажу тебѣ по дружбѣ, — мы съ братомъ еще вчера рѣшили достать отъ знахарки-кудесницы (знаешь, которая живетъ въ лѣсу, недалеко отъ хижины лѣсного сторожа) такое зелье, что всякую бѣду отвращаетъ… Хотимъ испробовать его дѣйствіе…

— Надъ кѣмъ? — не безъ тревоги перебилъ воевода.

— Надъ тѣмъ, кто не твердъ въ вѣрѣ и колебаться начинаетъ. Да ты не смущайся, это зелье безвредное… Оно только предохраняетъ человѣка отъ посторонняго вліянія.

— Но кто возьмется примѣнить его къ дѣлу и какимъ способомъ?

— Это все обдумано, — надо только немедленно доставить зелье въ Кіевъ, сыну этой самой знахарки. Онъ прислужникъ Богомола, главнаго жреца Перунова, и берется все устроить.

Воевода ничего не отвѣтилъ, на лицѣ его выражалось что-то похожее на сомнѣніе.

— Говорятъ тебѣ, не смущайся, — продолжалъ уговаривать его витязь; — зелье, какъ есть, совсѣмъ безвредное… Это простая вода изъ Днѣпра… Знахарка только прочтетъ надъ ней заклинаніе, — вотъ и все!

Разсуждая о томъ же, собесѣдники вышли за ворота и скоро скрылись изъ виду.

Въ потѣшномъ дворцѣ огни мало-по-малу потухали; только въ опочивальнѣ Владиміра виднѣлся еще слабый свѣтъ ночника. Не спалось князю — «Красному Солнышку», — думы разныя одолѣвали его… Витязь былъ правъ въ своемъ предположеніи: вліяніе христіанъ-дружинниковъ, дѣйствительно, не проходило для него безслѣдно. Отличаясь большимъ природнымъ умомъ, Владиміръ все чаще и чаще задумывался надъ тѣмъ, гдѣ истина: въ томъ ли язычествѣ, которому онъ служитъ, или въ христіанствѣ? И невольно начиналъ колебаться…

Несмотря на поздній часъ и отуманенную винными парами голову, прежде чѣмъ уснуть, князь и теперь погрузился въ свои обычныя думы. Онъ всецѣло отдался имъ и занятъ былъ размышленіемъ до тѣхъ поръ, пока физическая усталость, въ концѣ концовъ, не взяла верхъ надъ его тревожнымъ нравственнымъ состояніемъ… Тогда онъ бросился на постель одѣтый и сразу заснулъ крѣпкимъ, богатырскимъ сномъ.

Не спалось также и княгинѣ; въ ея теремѣ тоже мерцалъ огонекъ… Сливаясь съ едва замѣтнымъ еще свѣтомъ ранней утренней зари, онъ падалъ на блѣдное лицо красавицы и придавалъ ему какой-то особенный оттѣнокъ; глаза ея горѣли лихорадочнымъ блескомъ; она судорожно сжимала въ рукѣ небольшой богато украшенный ножъ… Этотъ ножъ принадлежалъ раньше ея отцу… къ ней онъ попалъ случайно… Она не только никому его никогда не показывала, но и сама, словно, избѣгала разглядывать… А Теперь, вотъ ужъ вторую ночь, княгиня, наединѣ, дрожащими руками, неизвѣстно для чего, достаетъ ножъ изъ вдѣланнаго въ стѣну поставца, пристально устремляетъ на него глаза и начинаетъ вспоминать мельчайшія подробности того ужаснаго дня, когда Владиміръ убилъ ея отца и братьевъ… Въ ней клюнемъ кипитъ злоба… Она чувствуетъ, что ее всю охватываетъ жажда мести, что она не въ силахъ дольше владѣть собою… И, какъ безумная, Рогнѣда бѣжитъ къ тому мѣсту, гдѣ находится маленькая дверь, прикрытая роскошнымъ греческимъ ковромъ.

Дверь эта ведетъ изъ терема въ потѣшный дворецъ.

Вотъ приподняла княгиня коверъ, открыла дверь и тихо двинулась впередъ по длинному узкому переходу…

Едва касаясь пола, затаивъ дыханіе, какъ воръ, прокралась Рогнѣда въ опочивальню мужа, гдѣ, при мерцаніи ночного свѣтильника, скоро разглядѣла лежащаго на кровати князя. Онъ спалъ на спинѣ; дыханіе его было прерывистое, ротъ полуоткрытъ, выраженіе лица — величественно и грозно…

Княгинѣ стало страшно; въ ней сказалась женщина… Она отступила назадъ и, въ первую минуту, почти готова была бѣжать обратно… Но тутъ какой-то невидимый голосъ, словно, прошепталъ надъ ухомъ: «кровь за кровь… смерть за смерть!» Этого было достаточно… Княгиня встрепенулась… Лѣвою рукою она мгновенно закрыла лицо, а правою высоко занесла ножъ надъ головою своей беззащитной жертвы…

Но, видно, жизнь князя-язычника, въ душѣ уже готоваго къ переходу въ христіанство, нужна была Господу, такъ какъ свыше ему было предназначено пролить источникъ свѣта на всю Русскую землю…

Владиміръ вдругъ пробудился. Ножъ выскользнулъ изъ дрожащей руки Рогнѣды, она встрѣтилась глазами со сверкающимъ взоромъ мужа, вскрикнула и… потеряла сознаніе…

Вернемся къ нашимъ маленькимъ героямъ — Петѣ и Стемиду. Первый, послѣ бесѣды съ юнымъ товарищемъ, направился по дорогѣ въ Кіевъ, домой; второй, придя, наконецъ, въ себя отъ охватившаго его ужаса при мысли о гнѣвѣ Перуна, тоже зашагалъ впередъ, прямо къ лѣсу. Скоро дошелъ онъ до хижины дѣдушки, гдѣ ему повстрѣчалась уродливая старуха, закутанная въ лохмотья; она опиралась на толстую сучковатую палку… То была, всѣмъ извѣстная въ околодкѣ, знахарка-колдунья, прозванная «Лупоглазихой» за свои необыкновенно большіе, выпуклые глаза.

Она, отъ времени до времени, приходила навѣщать больного старика и приносила ему собственноручно приготовленныя лѣкарства изъ сухихъ травъ и кореньевъ.

Видъ ея всегда приводилъ Стемида въ ужасъ, — онъ и теперь хотѣлъ свернуть въ сторону и спрятаться, но старуха, увидѣвъмальчика, подозвала его къ себѣ.

— Ты гдѣ шатаешься? — заговорила она строго. — Дѣдъ боленъ, а тебя и съ собаками не найдешь!

— За мной изъ потѣшнаго дворца присылали… Въ княгининъ теремъ приказано было придти… Забавляться съ княжичемъ… — растерянно отвѣчалъ Стемидъ.

— Забавляйтесь, пока забавляется… Можетъ, забавамъ-то вашимъ князь «Красное Солнышко» скоро конецъ положитъ… Обошли его христіане… Не до забавъ ему теперь… Совсѣмъ пересталъ веселиться, какъ бывало раньше… Немила, вишь, ему стала вѣра прародителей… Новой захотѣлось… Къ матушкѣ княгинѣ Рогнѣдѣ и сыну родному совсѣмъ охладѣлъ… Охъ! не ладно… не ладно… Не быть тутъ добру.

Стемидъ стоялъ неподвижно; ему припомнилась недавняя бесѣда съ Петей христіаниномъ и, вмѣстѣ съ тѣмъ, въ воображеніи его снова выросъ грозный образъ Перуна.

— Слушай-ка, мальчуга, — продолжала шамкать беззубая знахарка.. — у меня до тебя есть дѣльце…

Съ этими словами она вынула изъ кармана небольшой глиняный кувшинчикъ, заткнутый толстой тряпкой.

— Этотъ кувшинчикъ надо завтра снести въ Кіевъ и передать моему сыну Руслану; его тамъ всякій знаетъ… Какъ придешь въ Кіевъ, спроси: гдѣ, молъ, тутъ теремный дворецъ великокняжескій, въ которомъ князь Владиміръ витязей своихъ чествуетъ. Мой сынъ живетъ отъ дворца недалеко… Онъ служитъ у верховнаго жреца Перунова… Понялъ? Смахай-ка туда, будь добренькій… ножки у тебя молодыя, силы тоже, а я побуду при дѣдушкѣ… Ему уже гораздо лучше послѣ моего послѣдняго лѣкарства… Ну что, смахаешь?

Представившійся случай отправиться въ Кіевъ показался Стемиду очень заманчивымъ; онъ давалъ возможность повидать Петю и снова послушать его умныя рѣчи, а потому Стемидъ сейчасъ же согласился, взялъ кувшинчикъ и уже намѣревался войти въ хижину, какъ Лупоглазиха снова его окликнула.

— Только, чуръ, никому ни слова не сказывать про кувшинчикъ, слышишь? — добавила она строгимъ голосомъ; коли проболтаешься, — всѣ бѣды посыплются и на тебя, и на твоего дѣдушку…

— А если дѣдушка меня спроситъ, куда я ухожу, — какъ же ему сказать?

— Скажи, — въ Кіевъ, — Лупоглазиха по дѣлу посылаетъ къ сыну, — вотъ и весь твой сказъ.

Стемидъ кивнулъ головой и вошелъ въ хижину.

Дѣдушку онъ засталъ, по прежнему, лежащимъ въ кровати; но видомъ дѣдушка казался лучше и свѣжѣе противъ того, какъ мальчикъ покинулъ его утромъ; при видѣ внука больной даже улыбнулся, а когда Стемидъ подошелъ ближе, то дѣдъ сталъ разспрашивать про Богорисовну и про то, какъ внукъ провелъ день въ княжескомъ теремѣ.

Стемидъ, на всѣ его разспросы, отвѣчалъ подробно; но подробнѣе всего разсказалъ про встрѣчу и бесѣду съ маленькимъ христіаниномъ. Дѣдушка слушалъ съ напряженнымъ вниманіемъ и по временамъ перебивалъ его, задавая вопросы касательно того, что ему казалось непонятно, но Стемидъ, къ сожалѣнію, не могъ удовлетворить его любопытство, такъ какъ самъ изъ словъ Пети не уяснилъ себѣ еще многаго.

— Надо Петю спросить, — отвѣчалъ онъ на разспросы дѣда о христіанахъ и между прочимъ добавилъ, что завтра, по порученію знахарки Лупоглазихи, идетъ онъ въ Кіевъ, гдѣ непремѣнно разыщетъ Петю.

Ночью Стемидъ спалъ плохо; все еще находясь подъ вліяніемъ недавно пережитаго волненія, онъ долго не могъ успокоиться и заснулъ только на разсвѣтѣ, а съ первыми лучами восходящаго солнца уже вскочилъ на ноги. Надо было кое-что приготовить дѣдушкѣ, прибрать избушку, наносить воды, дровъ и вообще, какъ говорится, «въ хаткѣ поприбраться».

— Теперь пока прощай, — обратился онъ къ больному, когда все было исполнено, — я не замѣшкаюсь, а до моего прихода Лупоглазиха обѣщала побыть съ тобою, — и, поцѣловавъ старика, Стемидъ поспѣшно вышелъ изъ хижины.

Прислужникъ верховнаго жреца Перунова, Русланъ, — давно уже былъ предупрежденъ двумя своими братьями-витязями о томъ, что на дняхъ къ нему явится посланный отъ матери, съ волшебнымъ снадобьемъ, для извѣстной цѣли. Онъ съ нетерпѣніемъ поджидалъ этого посланнаго и, какъ только Стемидъ вошелъ къ нему, быстро двинулся къ нему навстрѣчу и бережно принялъ изъ его рукъ кувшинчикъ съ драгоцѣнной влагой.

Посвященный въ тайный заговоръ, имѣвшій цѣлью противодѣйствовать вліянію христіанъ на язычниковъ, Русланъ возлагалъ большія надежды на присланное матерью снадобье и твердо вѣрилъ въ его чудодѣйственную силу.

— Я слыхалъ отъ матери, что у тебя здѣсь въ Кіевѣ есть дядя? — обратился онъ къ Стемиду.

— Есть, — отвѣчалъ послѣдній.

— Отдохни, пообогрѣйся, а потомъ, коли хочешь, сбѣгай навѣстить его, только не смѣй болтать лишняго про то, зачѣмъ пришелъ въ Кіевъ; моя мать, навѣрное, тебя тоже объ этомъ предупредила?

— Да.

— Ну такъ и держи языкъ за зубами; а къ дядѣ сходить можешь, — сказалъ Русланъ въ заключеніе и, не дожидаясь отвѣта, самъ первый вышелъ на улицу, чтобы пойти по направленію къ жилищу верховнаго жреца.

Одновременно съ нимъ вышелъ и Стемидъ, но, вмѣсто того, чтобы идти къ дядѣ, поспѣшилъ отправиться на поиски Пети.

Русланъ шелъ торопливыми шагами. До терема, гдѣ жилъ верховный жрецъ, было недалеко, тѣмъ не менѣе онъ старался пробраться къ жрецу незамѣтно. Смѣло войдя въ теремъ, онъ толкнулъ ногою входную дверь и очутился въ небольшой свѣтлицѣ. Полки и поставцы въ ней заставлены были серебряными сосудами различныхъ видовъ и формъ, равно какъ и прочими вещами, составлявшими необходимую принадлежность жреца для совершенія жертвоприношеній. Всѣ эти предметы въ порядкѣ размѣщены были по мѣстамъ и освѣщались двумя лампадами, укрѣпленными на двухъ высокихъ подставкахъ. Въ переднемъ углу свѣтлицы стоялъ дубовый столъ, кругомъ него разставлены были скамьи, и на одной изъ нихъ, прикрытой звѣриной шкурой, сидѣлъ старикъ съ окладистой сѣдой бородою. Выраженіе лица его казалось задумчиво; онъ держалъ въ рукѣ пергаментный свитокъ, который, при появленіи Руслана, сейчасъ же отбросилъ въ сторону.

— Ну что! — обратился онъ къ Руслану вполголоса, словно боясь, чтобы кто не подслушалъ, хотя въ теремѣ, кромѣ ихъ двоихъ, никого не было.

— Получилъ, — такъ же тихо, съ почтеніемъ отвѣтилъ Русланъ, передавая ему кувшинчикъ.

— Испробовать можно, — продолжалъ верховный жрецъ, медленно выталкивая изъ горлышка кувшина, скрученную въ видѣ пробки, тряпицу. — Мы обязаны все пробовать для отвращенія бѣды… Обязаны вступиться за вѣру нашихъ предковъ, дѣдовъ и отцовъ… за вѣру, которой начинаютъ гнушаться князь и многіе изъ его приближенныхъ… Я тебя всегда Отличалъ и отличаю отъ остальныхъ моихъ служителей, съ тобою однимъ могу говорить откровенно…

Русланъ отвѣсилъ низкій поклонъ.

— Ты долженъ устроить такъ, чтобы, на первомъ же пиру великаго князя съ витязями и дружинниками, они отвѣдали этой влаги… Не травить мы ихъ собираемся, а спасать отъ вины великой… За насъ Перунъ всемогущій, бояться нечего! Послѣднія слова жрецъ произнесъ торжественно, привставъ со скамьи и потрясая въ воздухѣ своими сильными, воздѣтыми къ небу, руками.

— Развѣ я не служитель всемогущаго Перуна и не твой вѣрный рабъ, господинъ мой? — выразительно и громко отвѣтилъ Русланъ, — мнѣ некого бояться! — Враги Перуновы со мною ничего не подѣлаютъ… Снадобье я цолучилъ отъ своей родной матери; мнѣ его принесъ внукъ мамушки княжича Изяслава. — Между приближенными слугами князя Владиміра у меня много знакомыхъ, и одинъ изъ нихъ уже обѣщалъ все устроить по нашему наказу; онъ никогда не встанетъ на сторону христіанъ, — мы можемъ быть совершенно покойны…

— Я вполнѣ тебѣ довѣряюсь, — прервалъ верховный жрецъ. — Кто выполнитъ задуманное нами дѣло, мнѣ все равно, — лишь бы только выполнилъ; а вотъ надъ тѣмъ, что мнѣ недавно высказалъ самъ князь, невольно станешь задумываться; да, дѣло это не шуточное!..

Русланъ смотрѣлъ на своего господина вопросительными глазами.

— Въ откровенной бесѣдѣ со мною онъ высказалъ затаенную мысль, что крѣпко не люба ему старая наша вѣра, — продолжалъ верховный жрецъ, — и на мое предложеніе пожаловать на нашъ священный обрядъ жертвоприношенія всемощному Перуну — отвѣтилъ такъ: «ваши жертвоприношенія, орошаемыя кровью безсловесныхъ животныхъ, я считаю бойней… Вы преклоняете колѣна предъ кумиромъ Перуномъ… вы молитесь ему… Раньше и я это дѣлалъ, а теперь меня, словно, что удерживаетъ… Мнѣ начинаетъ казаться, что мы покланяемся не тому, кому слѣдуетъ».

— Какъ?! Неужели это могъ сказать тотъ самый набожный князь Владиміръ, который не жалѣлъ ни серебра, ни золота на украшеніе идола Перуна и еще такъ недавно поставилъ нѣсколько кумировъ въ Кіевѣ? Да чѣмъ же, наконецъ, все это кончится? — вскричалъ Русланъ, съ отчаяніемъ всплеснувъ руками.

— Дальше дѣло идти такъ не можетъ, — снова заговорилъ верховный жрецъ, послѣ минутнаго молчанія; я сдѣлалъ распоряженіе о томъ, чтобы завтра же собрать на совѣтъ княжескихъ витязей и бояръ. Я скажу имъ, что мнѣ, какъ лицу близко стоящему къ богамъ, — извѣстно, что боги сильно разгнѣвались на невѣріе нечестивыхъ кіевлянъ, и что, если всѣ они во время не опомнятся, то всесильный Перунъ пошлетъ на нихъ безконечныя бѣдствія. Мало того, я еще добавлю, что, для усмиренія гнѣва Перунова, необходимо принести ему человѣческую жертву, именно ту, которую намѣчу я, — по ниспосланному мнѣ самимъ же Перуномъ — вдохновенію. Жертва эта будетъ, конечно, христіанинъ.

Русланъ слушалъ своего господина съ восторгомъ и, вмѣстѣ съ тѣмъ, съ подобострастіемъ; онъ какъ бы упивался его рѣчами, какъ бы боялся проронить изъ нихъ даже одно слово… Жрецъ долго еще говорилъ на эту тему; порою, по губамъ его скользила отвратительная улыбка, порою же онъ начиналъ говорить шопотомъ.

III.

Русланъ давно уже былъ дома, когда Стемидъ, наконецъ, вернулся отъ Пети, въ бесѣдѣ съ которымъ, не замѣчая времени, засидѣлся довольно долго. Петя опять ему разсказывалъ много новаго и поразительнаго. Больше всего Стемиду понравился разсказъ юнаго друга о рождествѣ Спасителя, о Его служеніи людямъ посредствомъ проповѣди и чудесныхъ исцѣленій, также о мучительныхъ крестныхъ страданіяхъ Христа и чудномъ Его воскресеніи. Стемидъ старался все это хорошенько запомнить, чтобы, придя домой, подробно передать дѣдушкѣ.

Русланъ накормилъ его ужиномъ и предложилъ лечь спать; самъ же медлилъ ложиться. Чувствуя себя утомленнымъ, Стемидъ съ наслажденіемъ вытянулся на лавкѣ, закрылъ глаза и уже почти началъ засыпать, какъ его разбудилъ скрипъ двери, на порогѣ которой показался высокій мужчина, съ очень непріятною наружностью; судя по платью, онъ принадлежалъ къ числу великокняжескихъ слугъ. Русланъ съ нимъ дружески поздоровался, и они, присѣвъ къ столу, начали о чемъ-то перешептываться, изрѣдка поглядывая въ сторону мальчика. Потомъ, полагая, вѣроятно, что мальчикъ спитъ, стали говорить громче. — Русланъ разсказалъ своему посѣтителю про недавній разговоръ съ верховнымъ жрецомъ, про присланный Лупоглазихой кувшинчикъ, и про готовившійся заговоръ противъ христіанъ.

Стемидъ сдѣлался невольнымъ свидѣтелемъ ихъ задушевной бесѣды, когда же рѣчь коснулась того, что верховный жрецъ завтра же будетъ публично объявлять боярамъ и витязямъ о необходимости немедленно принести въ жертву разгнѣванному Перуну человѣка и, при этомъ, обязательно христіанина, — то его, словно что за сердце схватило. — «А что, если этотъ человѣкъ-христіанинъ будетъ Петя?» — съ ужасомъ подумалъ онъ…

Затаивъ дыханіе, онъ сталъ внимательнѣе прислушиваться къ разговору, но товарищи снова заговорили шопотомъ, такъ что дальше, при всемъ стараніи, ничего нельзя было разслышать.

Мысль, что дѣло касается Пети, неотвязно преслѣдовала Стемида; и онъ провелъ тревожную ночь. Дождавшись, наконецъ, утра, Стемидъ поспѣшилъ проститься со своимъ гостепріимнымъ хозяиномъ, сказавъ, что торопится домой, такъ какъ оставилъ дѣдушку совсѣмъ еще больнымъ и слабымъ. Русланъ его не удерживалъ; онъ самъ торопился къ верховному жрецу, чтобы совмѣстно съ нимъ выступить передъ собранною послѣднимъ толпою язычниковъ-слушателей.

Утро выдалось пасмурное, холодное, но, несмотря на это, на площади вокругъ Перунова идола народъ давно уже тѣснился плотною толпою. Стемидъ, вмѣсто того, чтобы идти по направленію къ дому, тоже вмѣшался въ эту толпу. Взоры всѣхъ были устремлены въ одну точку, лица выражали нетерпѣніе; на широкомъ подножіи кумира долженъ былъ появиться верховный жрецъ.

Каждому хотѣлось пробраться къ жрецу ближе, чтобы лучше его слышать и яснѣе видѣть, но общая торжественная тишина, при этомъ, почти не нарушалась.

Прошло около получаса томительнаго ожиданія; наконецъ среди толпы пробѣжалъ шопотъ: «идетъ, идетъ», и, вслѣдъ затѣмъ, передъ присутствующими предстала мощная фигура Перунова жреца, явившагося въ сопровожденіи нѣсколькихъ служителей, въ числѣ которыхъ Стемидъ сейчасъ же узналъ и Руслана. Верховный жрецъ, поддерживаемый подъ руки, медленно взобрался на помостъ, окинулъ быстрымъ взглядомъ окружающую толпу и заговорилъ громкимъ голосомъ:

— Мудрые бояре, дружинники великаго князя Владиміра Святославича и всѣ, здѣсь црисутствующіе, граждане Кіева! Какъ жрецъ верховный, близко стоящій ко всемощному Перуну, объявляю вамъ, что мѣра терпѣнія великаго Перуна переполнена: онъ не можетъ долѣе сносить того, что многіе изъ кіевлянъ, — какъ граждане, такъ и ратные люди, — стоящіе въ рядахъ великокняжеской дружины, — съ каждымъ почти днемъ, не только все менѣе и менѣе усердствуютъ своимъ богамъ, а еще охотно поддаются вліянію христіанъ и стоятъ за законъ греческій… Къ нашему великому горю, даже самъ князь, раньше ревностно относившійся къ поклоненію языческимъ богамъ, теперь совершенно измѣнился… Ему стали не любы наши празднества, обряды и молитвословія… Не любы жертвоприношенія, да и самыя жертвоприношенія-то, въ общемъ, оскудѣли… Вѣра ослабѣваетъ… О прежнемъ усердіи къ ней нѣтъ и помину… Повторяю, мудрые бояре и дружинники великокняжескіе, мѣра терпѣнія могучаго Перуна переполнена! Если вы, всѣ здѣсь стоящіе (при этомъ жрецъ торжественно обвелъ передъ собою рукой), не поспѣшите умилостивить его, то на ваши головы посыплются безконечныя бѣды, напасти, несчастія…

Послѣднія слова жреца вызвали среди внимательно слушавшей его толпы глухой ропотъ.

— Неужели кара боговъ надвинется на всѣхъ безъ разбора?.. Мы ни въ чемъ не виновны!..

— Мы не отступаемъ отъ вѣры предковъ и отъ жертвоприношеній! — слышались отовсюду громкіе возгласы, къ которымъ иногда примѣшивались даже вопли женщинъ и дѣтей.

Жрецъ постарался водворить спокойствіе жестомъ руки и продолжалъ рѣчь свою.

— Вы говорите, что отъ жертвоприношеній не отказываетесь? Еще бы! Но я долженъ васъ предупредить, что въ настоящее время, прогнѣванные вашимъ поведеніемъ, боги не удовольствуются уже обыкновенными жертвоприношеніями… Да, да!.. Гнѣвъ ихъ утолить можетъ лишь человѣческая кровь, а не кровь безсловесныхъ животныхъ… Чьей именно крови онъ требуетъ, — мнѣ тоже извѣстно.

Тутъ жрецъ замолчалъ, и уже сдѣлалъ шагъ назадъ, чтобы спуститься съ помоста, но въ толпѣ опять раздался гулъ цѣлой сотни голосовъ, высказывавшихъ различныя предположенія.

— Ему нужна кровь христіанина! — крикнулъ тогда жрецъ, повернувшись снова лицомъ къ толпѣ народа.

— Любо!.. Любо!.. — послышались въ отвѣтъ утвердительные возгласы. — Мы охотно выполнимъ волю могучаго Перуна; скажи только намъ, на кого онъ указываетъ.

— На отрока-христіанина Петра, сына вдовы рыболова… Петръ — заклятый врагъ язычниковъ, онъ старается всюду, гдѣ только возможно, проповѣдывать христіанство! — продолжалъ кричать жрецъ.