Золотой крестик (Андреевская) — ДО

ЗОЛОТОЙ КРЕСТИКЪ

РАЗСКАЗЪ ИЗЪ ЭПОХИ ІОАННА ГРОЗНАГО.

ИЗДАНІЕ УЧИЛИЩНАГО СОВѢТА ПРИ СВЯТѢЙШЕМЪ СѴНОДѢ,

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.

Сѵнодальная типографія.

1910.

ЗОЛОТОЙ КРЕСТИКЪ.

(Разсказъ изъ эпохи Іоанна Грознаго).

I. Дурное предзнаменованіе.

Много, очень много лѣтъ тому назадъ, — когда на Руси царствовалъ Іоаннъ IV-й, прозванный Грознымъ, — на одномъ изъ крутыхъ, обрывистыхъ береговъ рѣки Москвы, неподалеку отъ матушки бѣлокаменной, — красовалось помѣстье боярина Никитина — Успенское.

Помѣстье это было даровано еще дѣду Никитина за какія-то заслуги, дѣдомъ государя — великимъ княземъ Іоанномъ III, — и Никитинъ, какъ-бы желая блеснуть передъ друзьями-пріятелями царской милостью, уложилъ въ него если не половину, то навѣрное уже треть своего состоянія, отдѣлавъ собственныя хоромы и примыкающія къ нимъ строенія красиво и богато. Семья боярина состояла, кромѣ его самого и жены, изъ двухъ маленькихъ дочерей: Насти и Сони (первой было восемь лѣтъ, а второй пять), да трехгодовалаго сына Ванюши, котораго, въ минуту нашего разсказа, мы застаемъ играющимъ на лужайкѣ передъ отцовскимъ домомъ, въ обществѣ сестры и цѣлой ватаги холопскихъ, дѣтей, созванныхъ туда для потѣхи боярченка. Время было лѣтнее; день стоялъ жаркій; солнце пекло невыносимо; но юная компанія, казалось, этого не замѣчала, и только, видимо, старалась улизнуть подальше отъ докучливыхъ глазъ нянюшки да мамушки, расположившихся въ тѣни подъ высокой, развѣсистой березой.

— Ну денекъ выдался, нечего сказать! — замѣтила одна изъ нихъ, женщина еще довольно молодая, по имени Ульяна.

— А что?

— Какъ что! Мѣста нигдѣ не найти отъ жары.

— И-и-и, родимая, — отозвалась собесѣдница которой на видъ было уже лѣтъ около семидесяти, — паръ-то, говорятъ, костей не ломитъ! По мнѣ, морозъ не въ примѣръ хуже!

И Пахомовна, такъ звали старуху, пересѣла на солнышко.

— Эй вы, дѣтки, — обратилась она къ веселой компаніи, — не шумите: пожалуй, еще грѣхомъ, боярыню разбудите!

— Оставь, бабушка, не разбудятъ! — замѣтила Ульяна, — Боярская опочивальня далеко; ты вотъ лучше разскажи, какъ это сегодня ночью бѣда-то приключилась.

— Ахъ, Ульяна, и не спрашивай! Такого страха набрались, что не приведи Господи!

— Ну да какъ же, какъ, все это случилось? — допытывалась Ульяна.

— Какъ случилось? Легли мы это, значитъ, спать совершенно покойно; я только успѣла донести голову до подушки, да прикрыться одѣяломъ, какъ вдругъ слышу боярыня кличетъ изъ опочивальни: «отопри, Пахомовна, окошко, моченьки нѣтъ, жарко»! — Я встала, открыла окошко, задернула занавѣсъ, снова побрела въ свою коморку и, забравшись на кровать, уснула скорехонько. Во снѣ, какъ теперь помню, все снилось мнѣ такое нехорошее, то сѣрый волкъ съ кошачьей головой, то птицы какія-то заморскія, то рыбы небывалыя… Всѣ-то они гонятся за мною, да кричатъ таково страшно, что я даже проснулась, присѣла на постели и начала творить молитву… смотрю, на дворѣ свѣтаетъ… кругомъ все спокойно… но крикъ продолжается… только тутъ я разобрала, что это кричатъ не звѣри и не птицы, — а сама боярыня Анна Антоновна. Я со всѣхъ ногъ бросилась въ опочивальню: «что, молъ», говорю, «матушка-боярыня, случилось? Господь помилуй и спаси тебя, нашу сердечную»!… Боярыня, вмѣсто отвѣта, все кричать изволила, указывая на скомканное въ ногахъ кровати одѣяло, гдѣ сидѣла огромная летучая мышь; проклятая, знать, чрезъ окно влетѣла. Я сейчасъ же набросила на нее кацавейку, скрутила въ охапку, выкинула вонъ и, крѣпко на крѣпко затворивъ раму, снова подошла къ боярынѣ; а боярыня и кричать перестала, лежитъ, словно мертвая. Сбѣжалась прислуга, всѣ мы начали охать, да ахать; я принесла святой водицы, три раза съ уголька спрыснула — она, сердечная, очнулась; — «ну», говоритъ, «Пахомовна, не къ добру это». — Я начала успокоивать, а она, наша голубушка, залилась горючими слезами и припомнила, что точно такой же случай былъ съ ея матерью въ тотъ годъ, когда умереть отцу: «вѣрно», говоритъ, «какое лихо приключится съ моимъ Василіемъ Петровичемъ, не даромъ онъ замѣшкался въ Москвѣ — даже ночевать домой не воротился»! Я опять таки стала успокоивать, но ничто не помогло; цѣлую ночь провозились мы около нея, глазъ не смыкаючи, — стонетъ, да и все тутъ. Приказали разбудить конюха, осѣдлать самаго лучшаго коня, какой ни на есть въ конюшнѣ, и стремглавъ летѣть въ Москву, освѣдомиться, все ли тамъ благополучно съ бояриномъ; сама знаешь, вѣдь они съ нимъ живутъ душа въ душу, словно голубки какіе.

— Ну что же, послали?

— Послали.

— Да вѣдь скоро сказка сказывается, а не скоро дѣло дѣлается; еще когда-то посланный воротится!

— Когда воротится? Да онъ уже давно воротился, пять верстъ туда, пять верстъ назадъ нашимъ скакунамъ ничего не значитъ.

— И чтоже?

— Слава Богу, пока все благополучно; бояринъ приказалъ отвѣтить, что къ обѣду будетъ дома непремѣнно; моя Анна Антоновна послѣ этой доброй вѣсточки немного поуспокоилась и вздремнула.

Разговоръ по поводу ночного приключенія съ летучей мышью продолжался между двумя собесѣдницами очень долго и до того увлекъ ихъ обѣихъ, что онѣ не замѣтили, какъ дѣти, бросая и ловя мячикъ, забѣжали далеко куда-то.

— Не кидай такъ высоко, говорятъ тебѣ, — крикнулъ маленькій бояринъ, сердито топнувъ ножкой на одного изъ мальчишекъ; — но мальчишка, который былъ значительно выше ростомъ и сильнѣе, не обратилъ вниманія на угрозу, продолжая бросать мячикъ попрежнему; остальная ватага съ визгомъ собиралась около нихъ и наперерывъ другъ передъ другомъ игравшіе старались захватить мячикъ въ свои руки. Игра шла очень весело до тѣхъ поръ, пока кто-то изъ участвовавшихъ, вмѣсто того, чтобы подбросить мячикъ къ верху, не пустилъ его въ сторону; онъ мгновенно упалъ въ кусты и скрылся изъ виду; вся ватага разбрелась по двору; Ваня въ числѣ прочихъ отправился также на поиски. Подойдя къ невысокому забору, который отдѣлялъ боярскій дворъ отъ проѣзжей дороги и почти весь сплошь былъ засаженъ различными кустарниками, ребенокъ принялся усердно шарить въ кустахъ. Но не успѣлъ онъ сдѣлать двухъ шаговъ, какъ вдругъ, гдѣ-то по близости послышался шорохъ, и вслѣдъ за тѣмъ изъ-за куста показалась рослая фигура совершенно незнакомаго человѣка, одѣтаго въ темносѣрый кафтанъ изъ грубаго сукна и высокую овчинную шапку; глаза его сверкали какимъ-то дикимъ огнемъ, а смуглое, загорѣлое лицо, окаймленное черною, окладистою бородою, отличалось чрезвычайно непріятнымъ выраженіемъ. Ваня въ ужасѣ отступилъ назадъ, хотѣлъ вскрикнуть, позвать няню, наконецъ бѣжать, — но незнакомецъ, не давъ ему опомниться, моментально схватилъ на руки, зажалъ ротъ и, перескочивъ черезъ заборъ, со всѣхъ ногъ бросился бѣжать къ лѣсу.

Тѣмъ временемъ, остальныя дѣти, найдя мячикъ, опять собрались на лужайкѣ и, не замѣчая отсутствія боярченка, начали бѣгать, играть и рѣзвиться попрежнему, искоса поглядывая на Ульяну да Пахомовну; а тѣ, увлеченныя интереснымъ разговоромъ, казалось, совершенно забыли о существованіи Ванюши.

Но вотъ послышался стукъ приближающагося экипажа.

— Должно быть, Василій Петровичъ ѣдетъ, — сказала Ульяна, вставъ съ мѣста, чтобы ближе подойти къ дѣтямъ.

— Кажись, что такъ, — отозвалась Пахомовна и, приложивъ ко лбу руку зонтикомъ, стала пристально смотрѣть по направленію къ воротамъ, въ глубинѣ которыхъ дѣйствительно показалась боярская колымага.

— Какъ чувствуетъ себя боярыня? — обратился Василій Петровичъ къ старушкѣ-нянѣ, когда лошади остановились у подъѣзда; и Пахомовна, низко кланяясь, подошла къ нему съ привѣтомъ.

— Теперь, по милости Божіей, затихла, успокоилась, а ночью было очень плохо.

И словоохотливая старуха, слѣдуя за бояриномъ въ хоромы, снова принялась передавать всѣ подробности о появленіи летучей мыши.

Ульяна между тѣмъ, замѣтивъ, что между играющими дѣтьми нѣтъ ея ненагляднаго Ванюши, спросила перваго попавшагося на глаза мальчика, не видалъ ли онъ, куда ушелъ барченокъ.

— Кто его знаетъ! — отозвался послѣдній, пустившись въ припрыжку ловить мячикъ.

Настя, по годамъ старше всей компаніи, тоже не знала, куда дѣвался Ваня, хотя и указала мѣсто у забора, гдѣ только-что возился братъ.

Ульяна направилась къ указанному мѣсту, внимательно осмотрѣла каждый кустикъ, при чемъ дѣйствительно замѣтила, что трава у забора была помята, — но Вани тамъ не оказалось. Бѣдная женщина въ страшномъ волненіи обѣжала весь дворъ, заглядывая въ каждый уголокъ и закоулокъ, и нигдѣ не могла напасть на слѣдъ ребенка. «Не забрелъ ли онъ въ горницы?» подумала она, однако и въ горницѣ его тоже не оказалось.

— Что? — спросила ее одна изъ прислужницъ, столкнувшись въ галлереѣ.

— Нигдѣ нѣтъ! — съ отчаяніемъ отвѣчала Ульяна, и блѣдная, какъ полотно, едва держась на ногахъ, вошла въ свой небольшой чуланчикъ, который примыкалъ къ дѣтскому покою: «Господь милосердный, помилуй меня!» — проговорила она съ глухимъ рыданіемъ, павъ на колѣни передъ образомъ Спасителя, — что я теперь стану дѣлать, куда преклоню несчастную головушку!"

Ульяна знала, что ее ждетъ жестокое наказаніе, и она, не долго думая, побѣжала изъ дому, какъ полоумная, куда глаза глядятъ.

Въ боярскихъ хоромахъ тѣмъ временемъ наступила пора обѣда. Василій Петровичъ, утомившись долгимъ пребываніемъ въ Москвѣ, пожелалъ откушать скорѣе и, отправившись въ свою опочивальню, заснулъ почти сейчасъ же; боярыня сѣла за столъ съ дѣтьми нѣсколько позднѣе.

— Гдѣ Ульяна? — спросила она, замѣтивъ, что около Насти и Сони стоитъ старуха Пахомовна.

Отвѣта не послѣдовало.

— Вѣрно, загулялась съ Ванюшей, — снова начала боярыня; — пошли за ними! — пора обѣдать.

— Вани нѣтъ; онъ ушелъ, вмѣшалась Настя.

— Куда ему уйти?

— Туда… Туда… далеко, — залепетала крошечная Соня.

— Куда далеко?

— Далеко… няня пошла искать его…

— Что она говоритъ такое, я въ толкъ не возьму, — обратилась боярыня къ Пахомовнѣ; — куда Ульяна завела Ваню? ты, вѣрно, знаешь?

— Они правду молвятъ, — отозвалась старушка дрожащимъ отъ волненія голосомъ; Ванюши давно нѣтъ на дворѣ… Ульяна искала его вездѣ… и мы тоже искали.

На лицѣ боярыни выразился испугъ; сердце ея забилось тревожно; она невольно вспомнила о летучей мыши…

— И что же?.. — спросила она упавшимъ голосомъ.

— Не нашли, матушка Анна Антоновна, да и сама Ульяна пропала безъ вѣсти.?

— Господи! что это такое? Ульяна всегда была преданной, исправной женщиной, и я не пойму, куда она могла дѣться съ ребенкомъ! Распорядись, Пахомовна, подыми на ноги весь домъ, сдѣлай, что хочешь, только отыщи скорѣе Ванюшу!

— Да, матушка боярыня, я и безъ твоего велѣнья давно всю челядь взбудоражила; Ваню ищутъ уже часа два…

Анна Антоновна закрыла лицо руками и горько заплакала; глядя на нее, заплакали обѣ дѣвочки. Сердце Пахомовны обливалось кровью.

— Полно… полно… перестаньте, мои касаточки, — ласково останавливала она своихъ маленькихъ питомицъ, — никто, какъ Богъ! Можетъ, Ваня, съ Его помощью, отыщется… да и ты, голубушка-боярыня, не кручинься раньше времени.

Но Анна Антоновна не унималась; не унимались и боярышни, которыя, словно предугадывая бѣду, боязливо жались къ Пахомовнѣ и, несмотря на увѣщанія ея отвѣдать вкусной похлебки изъ свѣжихъ грибковъ, — наотрѣзъ отказались отъ обѣда.

Прошло около часа мучительныхъ ожиданій; наконецъ на дворѣ показалось нѣсколько человѣкъ боярскихъ холоповъ.

— Ну, сударыня Анна Антоновна, — объявилъ одинъ изъ нихъ, подойдя къ открытому окну и низко поклонившись, — дѣло., видно, плохо; придется доложить боярину; мы объѣздили вездѣ, гдѣ только можно, но на слѣдъ маленькаго боярина и Ульяны напасть никакъ не могли!

— Я говорила, что проклятая мышь не къ добру — такъ оно и вышло! — вскричала съ отчаяніемъ боярыня и, какъ снопъ, повалилась на полъ. Пахомовна и еще нѣсколько находившихся въ комнатѣ женщинъ бросились Поднимать ее, бережно положили на лавку, спрыскивали водою и всѣми силами старались привести ее въ чувство; наконецъ она очнулась, открыла глаза и сію же минуту приказала сходить за бояриномъ; одна изъ прислужницъ немедленно побѣжала къ опочивальнѣ.

— Эй ты, Степка, — обратилась она къ дремавшему около двери холопу, — скажи боярину, что Анна Антоновна проситъ его пожаловать, какъ можно, скорѣе.

— А что такое приключилось? — отозвался холопъ, нехотя поднимаясь съ мѣста и протирая заспанные глаза.

— Что приключилось?.. Несчастіе…

— Какое?

— Поди еще, разспрашивай! Говорятъ тебѣ — несчастіе!.. Боярыня совсѣмъ обмираетъ!.. отозвалась дѣвушка и снова побѣжала обратно.

— Обмираетъ! — повторилъ "холопъ, — что это съ ней сегодня во второй разъ лихо какое-то приключается…

И онъ поспѣшно пошелъ разбудить боярина.

Когда, испуганный обморокомъ жены, Василій Петровичъ вошелъ въ столовый покой, то Анна Антоновна бросилась къ нему на шею и, едва сдерживая рыданія, проговорила въ полголоса: «Надъ нами разразилось несчастіе!.. Ванюша пропалъ безъ вѣсти».

— Какъ Ванюша пропалъ безъ вѣсти? — переспросилъ бояринъ, взглянувъ на жену съ недовѣріемъ.

— Да, да, пропалъ вмѣстѣ съ Ульяной; ихъ искали повсюду и нигдѣ не нашли.

— Ужъ не она ли украла ребенка?

— Нѣтъ, бояринъ, не бери на душу грѣха подозрѣвать ее, — вмѣшалась Пахомовна и разсказала подробно, какъ переполошилась бѣдная Ульяна, когда замѣтила, что Вани нѣтъ на дворѣ вмѣстѣ, съ другими дѣтьми.

Не дослушавъ разсказа старушки, бояринъ схватилъ себя за голову, слезы ручьемъ покатились изъ глазъ его, онъ быстро выбѣжалъ на дворъ и закричалъ громкимъ голосомъ; «сѣдлайте всѣхъ коней до послѣдняго, слуги мои вѣрные, за мною на поиски маленькаго боярина Ивана Васильевича!» Холопы забѣгали по двору и скоро человѣкъ двадцать всадниковъ были готовы; аргамаки нетерпѣливо прыгали подъ ними; самъ бояринъ, накинувъ на себя сѣрый охабень, сѣлъ на великолѣпнаго рослаго коня; дубовыя ворота растворились, и вся конница, выѣхавъ на поле, съ быстротою молніи разсыпалась по разнымъ направленіямъ.

— На днѣ морскомъ отыщу Ванюшу, — неистово кричалъ бояринъ, — не удастся самому напасть на слѣдъ похитителя и расправиться съ нимъ, до царя доведу, но такъ дѣло не оставлю!..

Между тѣмъ глухіе, отдаленные раскаты грома предвѣщали надвигавшуюся грозу!..

II. Цыганскій таборъ.

Верстахъ въ восьми отъ Успенскаго, на небольшой полянкѣ, окруженной со всѣхъ сторонъ густою чащею березника, уже нѣсколько дней какъ расположился таборъ кочующихъ цыганъ, этого веселаго, удалаго, беззаботнаго племени, которое всю свою жизнь переѣзжаетъ съ мѣста на мѣсто, думая только о сегодняшнемъ днѣ, а назавтра что Богъ дастъ! Есть кусокъ хлѣба, да какая-нибудь теплая бурда, въ родѣ похлебки, — слава Тебѣ, Господи! — а нѣтъ, — такъ и съ голоднымъ желудкомъ обойдется! Таборъ, о которомъ въ настоящую минуту идетъ рѣчь, былъ не великъ и состоялъ изъ нѣсколькихъ душъ одного семейства.

Столпившись подъ ободраннымъ шатромъ, цыгане терпѣливо пережидали непогоду, только искоса поглядывая на разведенный тутъ же по близости костеръ, надъ которымъ въ закоптѣломъ чугунѣ кипѣло какое-то варево,

— Подкинь дровецъ! — обратилась одна изъ женщинъ къ маленькому курчавому цыганенку въ жалкихъ лохмотьяхъ, едва прикрывавшихъ смуглое тѣльце.

Ребенокъ выпрыгнули изъ-подъ шатра, съежился, какъ бы стараясь этимъ хоть сколько-нибудь защитить себя отъ ливня, и, шлепая босыми ноженками по лужамъ, немедленно исполнилъ приказаніе. «Кажись, Яковъ возвращается», сказалъ онъ, снова юркнувъ подъ намокшее полотно.

— Несетъ что, или нѣтъ? — спросили присутствующіе.

— Да! И даже что-то большое.

— Хоть бы телятинки гдѣ раздобылъ, или баранинки, или дичинки…

— Куда тамъ до дичинки! Мясу простому рады будемъ!

— Хуже горькой рѣдьки надоѣла пустая похлебка!

Всѣ эти замѣчанія были сказаны въ одинъ голосъ, пока къ шатру подходилъ тотъ самый незнакомецъ съ огневыми, черными глазами, который схвативъ на руки Ваню Никитина, стремглавъ побѣжалъ съ нимъ по направленію къ лѣсу,

— Господи! — вскричали женщины, когда, весь промокшій до костей, Яковъ показался въ шатрѣ, — никакъ у него въ рукахъ ребенокъ?

И всѣ, не исключая даже стараго цыгана Никифора, коновода табора, величаемаго дѣдкою, обступили вернувшагося товарища.

— Да, боярскаго сынишку раздобылъ, — сказалъ самодовольно Яковъ.

— Ты съ ума сошелъ! — крикнулъ Никифоръ, — вѣдь барченка не зажаришь; на что онъ намъ? Лишній ротъ только кормить надо: еще хлопотъ, да бѣдъ съ нимъ наживешь, начнутъ разыскивать, а поймаютъ, всѣхъ, какъ собакъ, перевѣшаютъ; по платью видно, что мальчуганъ рода не простого; пожалуй, еще до царя вѣсть-то о его пропажѣ дойдетъ, тогда что? Иванъ Грозный шутокъ не любитъ, у него расправа коротка! Ступай, сейчасъ отнеси ребенка на старое мѣсто,

Ваня, между тѣмъ, стоялъ, прижавшись къ цыгану; сперва онъ плакалъ, надрывался, но потомъ плачъ его перешелъ въ какой-то тихій, жалобный стонъ.

— Неси же, снова крикнулъ Никифоръ, — чего стоишь?

— Куда?

— Какъ куда? на старое мѣсто!

— Нѣтъ, спасибо; теперь его тамъ въ самомъ дѣлѣ спохватились навѣрное…

— Вотъ то-то и есть, раскусилъ, въ чемъ дѣло! Какъ же ты, неразумная головушка, раньше не сообразилъ, что дѣлаешь? какой же ты цыганъ послѣ этого?

И, широко размахнувшись, Никифоръ хотѣлъ ударить цыгана, но тотъ силой остановилъ его руку и проговорилъ совершенно покойно: "не ворчи, дѣдко, дѣло сдѣлано, теперь не воротишь; я укралъ ребенка потому, что мнѣ больно полюбился, а еще того больше понравилась золотая цѣпочка, которая, словно нарочно, выглядывала изъ-за разстегнутаго ворота и такъ блестѣла на солнышкѣ, что, увидавъ ее, ты самъ, навѣрное, не утерпѣлъ бы.

Старикъ, нахмуривъ свои повисшія, сѣдыя брови и молча, отошелъ въ сторону, а Яковъ вдругъ высоко поднялъ Ваню надъ собою и, со словами: «стоитъ ли хлопотать о подобной дряни», хотѣлъ было ударить его о землю, но стоявшая около Якова старая цыганка удержала его и принялась уговаривать оставить мальчика въ живыхъ.

— Да на что онъ тебѣ? съ дикимъ хохотомъ отозвался Яковъ, — смотри онъ уже, кажется, еле дышитъ.

— Давай, давай сюда! настаивала цыганка.

— Бери, коли жизнь надоѣла! — замѣтилъ Никифоръ.

— Что тутъ съ бабьемъ толковать, дѣдко, — снова заговорилъ Яковъ, — если боишься, прикажи, — сію минуту покончу.

— Хуже будетъ, какъ найдутъ мертвое тѣло, догонятъ насъ, особливо если кто-нибудь тебя раньше на селѣ видѣлъ; нѣтъ, по моему, одно средство, давайте скорѣе собираться въ путь, по дорогѣ, можетъ быть, какъ-нибудь придумаемъ подкинуть его въ одной изъ проѣзжихъ деревень.

Сказано, сдѣлано. Цыгане живо сложили шатеръ, собрали весь свой хламъ, наскоро пообѣдали пустою похлебкою и, размѣстившись въ длинной ободранной телѣгѣ, запряженной тройкою лошадей, быстро двинулись впередъ. Ваня, защищенный отъ дождя и вѣтра полосатой попоной, заснулъ на рукахъ той самой цыганки, которая почти вырвала его отъ Якова. Вслѣдствіе непривычной тряски, слезъ и сильнаго испуга, голова несчастнаго ребенка горѣла, во всемъ тѣлѣ чувствовалась какая-то гнетущая ломота и истома; онъ по временамъ открывалъ свои прекрасные глаза, дико осматривался кругомъ, начиналъ всхлипывать, но потомъ опять входилъ въ безпамятство и лепеталъ безсвязныя рѣчи.

Такимъ образомъ цыгане проѣхали безостановочно верстъ около двадцати пяти и, не доѣзжая до виднѣвшагося вдали селенья, остановились, чтобы дать вздохнуть уставшимъ конямъ.

— Какъ же быть съ мальчишкой? — снова возбудилъ вопросъ Никифоръ.

— Подожди, — отозвалась старая цыганка, — я мигомъ добѣгу съ нимъ до проѣзжей дороги и тамъ подброшу кому-нибудь.

Съ этими словами она уже начала спускаться съ телѣги, крѣпко держа въ объятьяхъ спящаго Ваню, но Яковъ остановилъ ее: «а цѣпочка, а кафтанъ»? сказалъ онъ.

— Ну ладно, возми то и другое; я дамъ ребенку какую-нибудь рубаху, не пустить же его голымъ.

Ваню разбудили, поспѣшно сняли съ него бархатный кафтанчикъ и тонкое полотняное бѣлье, которое сію же минуту замѣнили какимъ-то рубищемъ; оставалось взять цѣпочку съ висѣвшимъ на ней довольно массивнымъ золотымъ крестикомъ; но цѣпочка оказалась коротка и не проходила черезъ голову; надо было разорвать ее. Яковъ надѣясь на свою необычайную силу, которою славился среди товарищей, принялся было за цѣпочку, какъ вдругъ въ лѣсу ясно послышался сначала лай собакъ, а затѣмъ конскій топотъ.

— Скорѣе, скорѣе… торопилъ Никифоръ.

Яковъ не принадлежалъ къ числу трусливыхъ и никогда не терялъ присутствія духа, но на этотъ разъ почему-то измѣнилъ себѣ; онъ чувствовалъ, что дрожь пробирается по всему его тѣлу, руки дрожатъ, ноги тоже, — а цѣпочка по прежнему не поддается; но вотъ, наконецъ, что то хруснуло… Яковъ зажалъ въ кулакъ нижнюю часть разломаннаго пополамъ креста.

— И то хлѣбъ! — проговорилъ онъ съ досадою, передавая старой цыганкѣ окончательно потерявшаго сознаніе мальчика, съ которымъ она мгновенно скрылась изъ виду. — Никифоръ и Яковъ вздохнули свободнѣе, тѣмъ болѣе, что напугавшій ихъ собачій лай и конскій топотъ слышались уже какъ будто дальше и очевидно направлялись въ противуположную сторону…

— А вотъ и я, — послышался немного погодя голосъ старой цыганки.

— Ну что, устроила питомца?

— Устроить-то устроила, только не знаю, что выйдетъ; кажись, мальчишка уже не дышитъ.

И, забравшись на телѣгу, она начала подробно разсказывать, какъ, подбросивъ Ваню на дорогу, спряталась сама подъ мостъ откуда видѣла собственными глазами, что проѣзжавшій мимо купецъ въ рогожной кибиткѣ поднялъ его и увезъ съ собою.

— Отлично! — воскликнулъ Яковъ, — дѣло уладилось на славу!… И, стегнувъ по лошадямъ, затянулъ одну изъ удалыхъ цыганскихъ пѣсенъ.

III. Анастасія Романовна.

По узкимъ немощенымъ улицамъ Москвы замѣтно было какое-то особенное оживленіе. Народъ сновалъ всюду и даже, несмотря на всеобщій страхъ при видѣ Кремля, гдѣ жилъ хотя еще очень молодой, но тѣмъ не менѣе Грозный царь, при одномъ имени котораго невольно трепеталъ каждый, — теперь съ любопытствомъ старался пробраться туда.

Къ воротамъ кремлевскимъ, то и знай, подъѣзжали крытыя каптаны, изъ нихъ вылѣзали разряженныя боярыни и боярышни; всѣ царскіе покои были отворены, разукрашены по праздничному, въ особенности та палата, гдѣ долженъ былъ совершаться назначенный въ этотъ день выборъ государевой невѣсты изъ многочисленныхъ боярышень, призванныхъ туда по царскому велѣнью, чуть ли не со всѣхъ четырехъ сторонъ земли Русской. Стѣны и потолки довольно обширной палаты этой были расписаны красками, у входа красовалась огромная изразцовая печь, вдоль стѣнъ тянулись лавки, на нихъ, въ ожиданіи царскаго выхода, чинно возсѣдало нѣсколько боярынь; въ правой же сторонѣ палатѣ стояла толпа боярышень. Всѣ онѣ сіяли свѣжестью, молодостью, красотою, и, вѣроятно, для того, чтобы нарядъ не красилъ одну передъ другою, были одѣты совершенно одинаково, въ бѣлые сарафаны, обшитые золотыми кружевами, такія же повязки, унизанныя дорогими бусами, и жемчужныя ожерелья. На лицѣ каждой изъ нихъ замѣчалось сильное волненіе: еще нѣсколько минутъ, — дубовая дверь сосѣдней комнаты откроется, въ палату войдетъ государь, и тогда рѣшится, на чью долю выпадетъ царскій престолъ, имя благовѣрной государыни, а съ нимъ безконечные поклоны и почести… Сильно бьются сердца дѣвичьи, хорошенькія головки, то и знай, поворачиваются по направленію къ двери… Но вотъ, наконецъ, стоявшіе около царскаго мѣста часы пробили два, дверь тихо скрипнула, и на порогѣ показался одинъ изъ приближенныхъ царскихъ бояръ съ извѣстіемъ, что государь изволитъ шествовать. Боярыни быстро поднялись со скамей, а боярышни выстроились въ нѣсколько рядовъ вдоль свjей палаты; на щекахъ ихъ выступилъ яркій румянецъ, и сердца забились еще тревожнѣе. Царь Іоаннъ тѣмъ временемъ, только что сдѣлавъ передъ образомъ три земныхъ поклона, собирался дѣйствительно шествовать изъ своихъ покоевъ, какъ вдругъ услыхалъ подъ окномъ какой-то необычайный шумъ.

— Пустите! — кричалъ сильный мужской голосъ, — мнѣ только одно слово молвить батюшкѣ-царю, а затѣмъ пусть казнятъ меня, коли окажусь виновнымъ.

— Что тамъ за шумъ? — спросилъ государь, и на лицѣ его выразилось неудовольствіе; — кто осмѣливается нарушать мой покой въ такую важную минуту?

Окружающіе бояре стояли въ недоумѣніи, но ни одинъ не смѣлъ двинуться съ мѣста.

— Узнать!… проговорилъ государь, нахмуривъ брови, что всегда служило у него знакомъ сильнаго гнѣва.

Два стольника сію же минуту бросились исполнить его приказаніе, и черезъ минуту вернулись съ отвѣтомъ, что нѣкто бояринъ Никитинъ почти силою проложивъ себѣ путь къ царскимъ палатамъ, проситъ милости выслушать его по собственному очень важному дѣлу.

— Нашелъ время!… сквозь зубы проговорилъ Грозный.

Голосъ Никитина между тѣмъ раздавался попрежнему, въ немъ слышалось столько истиннаго непритворнаго горя, столько мольбы, столько страданія, что онъ невольно хваталъ за сердце каждаго; но Іоаннъ оставался равнодушенъ.

— Сковать ему руки и ноги, — проговорилъ онъ совершенно спокойно, — чтобы разъ навсегда отучить безпокоить не во-время своего государя....

И, знакомъ пригласивъ свиту слѣдовать за собою, направился въ палату. Два приближенныхъ боярина несли за нимъ на золотыхъ блюдахъ — одинъ ширинку изъ бѣлой тафты съ вышитымъ двуглавымъ орломъ, — другой — перстень съ алымъ камнемъ, для врученія той избранницѣ, которую государь назоветъ своей невѣстой.

При входѣ царя, всѣ низко поклонились. Верховная боярыня, согласно обычаю, вывела дѣвицъ на середину палаты и поставила — какъ разъ передъ царскимъ мѣстомъ. Минутъ пять сидѣлъ молодой государь на своемъ раззолоченномъ стулѣ съ высокою спинкою, молча оглядывая боярышень-красавицъ; наконецъ привсталъ, медленно сошелъ съ престола, взялъ съ блюда платокъ и перстень, и тихимъ, мѣрнымъ шагомъ подошелъ ближе къ невѣстамъ. Всѣ глаза обратились на него, длинныя бороды бояръ казалось сдѣлались еще длиннѣе, боярыни стояли словно окаменѣлыя, а боярышни едва дышали. Вотъ прошелъ царь мимо перваго выстроившагося ряда красавицъ, завернулъ во второй, остановился передъ дочерью боярина Романа Юрьевича Захарьина-Кошкина — Анастасіей Романовной и, со словами: «избираю тебя царицею Русскаго государства», подалъ ей перстень и ширинку.

Голова боярышни закружилась, ноги задрожали, она не смѣла вѣрить въ истину всего случившагося, боясь, не сонъ-ли это; но тѣмъ не менѣе не потеряла присутствія духа, почтительно поклонилась, дрожащею рукою приняла дары и взглянула на него полными слезъ глазами: «Буду любить тебя, государь, больше жизни», говорилъ этотъ взглядъ: "постараюсь отвратить отъ злыхъ дѣлъ и направить на все благое «.

Государь подвелъ ее къ приготовленному заранѣе аналою, гдѣ уже давно, въ полномъ облаченіи, ожидало духовенство. Начался молебенъ; затѣмъ послѣдовало поздравленіе, послѣ котораго Анастасію Романовну, какъ будущую царицу, проводили въ отведенныя для нея и ея родителей царскія палаты, гдѣ она должна была находиться до дня свадьбы.

Иванъ же Васильевичъ долго еще пировалъ съ боярами; но, странное дѣло, на этотъ разъ пиръ ихъ имѣлъ какъ будто иной характеръ; онъ уже не отличался обычной безшабашной удалью, въ которой каждый словно старался затопить какое-то безысходное горе и съ полнымъ самозабвеніемъ отдавался дикому, неестественному веселью. Государь, вѣроятно, все еще находясь подъ чарующимъ впечатлѣніемъ взора невѣсты, старался, какъ можно, долѣе сохранить въ себѣ то свѣтлое чувство, которое нежданно, негаданно проснулось въ немъ; онъ словно берегъ, лелѣялъ это чувство; словно боялся, что вотъ, вотъ оно изчезнетъ… и во время пира велъ себя какъ-то сдержанно и любовно!

А въ это время бояринъ Никитинъ, который послѣ продолжительныхъ, напрасныхъ поисковъ своего Ванюши, рѣшился на послѣднее средство — идти къ царю, — скованный по рукамъ и ногамъ, томился уже въ темницѣ.

Темницы на Руси въ то время отличались невообразимымъ ужасомъ; ихъ называли погребами, ямами, черными избами; помѣщались онѣ большею частію по монастырямъ. Днемъ и ночью одинаково тамъ царствовала тьма непроглядная, стѣны не только были покрыты плѣсенью, но по нимъ постоянно сочилась даже грязная вода; на полу валялась сгнившая солома, и кромѣ низкой деревянной двери, окованной желѣзомъ, да крошечнаго задвижного оконца, черезъ которое заключенному подавали пищу, не было отдушины для воздуха и свѣта; если же послѣдній отъ времени до времени появлялся, то означалъ одно изъ двухъ, — или въ темницу вводили новаго узника, или брали оттуда стараго для того, чтобы отвести на казнь.

Въ такую-то ужасную, пропитанную міазмами, могилу и былъ брошенъ отецъ маленькаго Вани, бояринъ Василій Петровичъ Никитинъ. Въ первую минуту своего заключенія несчастный бояринъ находился въ какомъ-то забытьи, онъ не чувствовалъ и не сознавалъ ничего, что вокругъ дѣлается; но затѣмъ, когда, наконецъ, началъ приходить въ себя, то съ ужасомъ замѣтилъ, что на обнаженныхъ ногахъ его гремятъ цѣпи, а сверхъ сорочки надѣтъ желѣзный обручъ, къ которому прикована такая же желѣзная цѣпь, прикрѣпленная противоположнымъ концомъ къ стѣнѣ; — вмѣсто мягкаго боярскаго пуховика, подъ нимъ была накидана полугнилая солома. Кругомъ царствовала тьма непроглядная, да тишь могильная.... Бояринъ задрожалъ всѣмъ тѣломъ. Напрасно старался онъ напрягать зрѣніе и слухъ; вездѣ было попрежнему тихо и темно. Тогда онъ началъ мало по малу припоминать все случившееся и, сообразивъ, что надъ головой его разразилось новое несчастіе, и что теперь для него навсегда потерянъ не только Ваня, но и вся остальная семья, даже собственная жизнь, закрывъ лицо руками, громко зарыдалъ.... Глухо раздались рыданія его среди этой ужасной гнилой конуры.... Но вотъ вдали, надъ сводами, послышались чьи-то тяжелые шаги… съ каждой минутой они приближались все ближе и ближе… вотъ сквозь узкую дверную скважину прямой нитью протянулся слабый свѣтъ свѣчи; вотъ щелкнулъ замокъ, скрипнула дверь на своихъ заржавленныхъ петляхъ и отворилась.... На порогѣ показался тюремный служитель съ фонаремъ въ рукахъ и два вооруженныхъ воина. Сердце боярина дрогнуло, голова закружилась.... Онъ понялъ, что роковая минута наступила; воины пришли за нимъ, чтобы вести на казнь, — и, павъ на колѣни, началъ горячо молиться....

— Встань, бояринъ, — сказалъ одинъ изъ воиновъ, подойдя ближе.

— Не торопи, — отозвался Никитинъ, — неужели я, въ послѣдній разъ въ жизни, не могу излить душу свою передъ Господомъ!

— Встань, говорятъ, батюшка-государь жалуетъ тебѣ свободу!

Никитинъ взглянулъ недовѣрчиво и по прежнему оставался на колѣняхъ, но, когда явилось еще двое людей, чтобы снять съ него оковы, набожно перекрестился со словами: „Господи, благодарю тебя“! и, послѣдовавъ за воинами, снова увидалъ свѣтъ Божій, который такъ недавно еще -считалъ для себя навсегда потеряннымъ.

IV. Найденышъ.

Маленькій Ваня, оставленный цыганкою на проѣзжей дорогѣ въ совершенно-безсознательномъ состояніи, былъ дѣйствительно поднятъ ѣхавшимъ мимо новгородскимъ купцомъ Григоріемъ Сазоновымъ, который, бережно уложивъ ребенка на колѣни, привезъ его въ свою семью, состоящую изъ старухи-жены, да нѣсколькихъ подручныхъ приказчиковъ.

— Это еще что за новости, — набросилась на Сазонова его супруга, — мало у насъ съ тобою своихъ заботъ, что чужого ребенка приволокъ? — кричала она во все горло и, плавно переваливаясь съ боку на бокъ своимъ грузнымъ тѣломъ, подошла поближе взглянуть на еле дышавшаго мальчика.

— Да онъ чуть живъ? — добавила она съ испугомъ, и принялась читать мужу длинную нотацію относительно того, что не миновать имъ грѣха да бѣды съ чужимъ, опасно больнымъ ребенкомъ.

— Послушай, Андреевна… — нѣсколько разъ пытался перебить ее купецъ; но Андреевна, не внимая ничему, продолжала кричать по прежнему до тѣхъ поръ, пока, наконецъ, натѣшившись вдоволь, почти въ изнеможеніи опустилась на одну изъ простыхъ деревянныхъ лавокъ, составлявшихъ все убранство свѣтлицы.

Тогда Сазоновъ, воспользовавшись перерывомъ рѣчи супруги, разсказалъ ей совершенно покойно и обстоятельно, какъ было дѣло.

— Неужели могъ я загубить христіанскую душу, оставить мальчишку умереть одного на большой дорогѣ, — добавилъ онъ въ заключеніе, едва сдерживая слезы.

— Ну ладно, ладно, въ самомъ дѣлѣ, не повѣсятъ насъ за найденыша. Пойдемъ, небось усталъ съ дороги-то, проголодался; а мальчугана я препоручу Игнатьичу.

Игнатьичъ, одинъ изъ приказчиковъ, старикъ лѣтъ шестидесяти, былъ добрѣйшей души человѣкъ; онъ охотно взялъ на свое попеченіе найденыша, и, при помощи сосѣдней знахарки, облегчилъ его страданія.

Когда Ваня пришелъ въ себя, то первымъ дѣломъ схватился рученками за висѣвшій на груди золотой крестикъ и, увидавъ, что онъ разломанъ пополамъ, горько заплакалъ, потворяя слова мамы: „смотри, Ваня, береги крестикъ, онъ сохранитъ тебя отъ всего дурного; потеряешь или сломаешь, — худо будетъ!“

— Игнатьичъ старался успокоить мальчика, который при всемъ желаніи никакъ не могъ вспомнить, гдѣ и какими судьбами случилось несчастье съ крестикомъ. Выздоровленіе между тѣмъ шло быстро. Недѣли черезъ три Ваня совершенно оправился; но странное дѣло — никакъ не могъ онъ додуматься, что съ нимъ такое было; онъ зналъ, что у него есть мать, отецъ, сестры, няня Пахомовна, потомъ еще другая няня, которую зовутъ Ульяной, — всѣхъ ихъ отлично помнилъ въ лицо; помнилъ родительскій домъ, обширный дворъ, злополучную игру въ мячикъ и неожиданное появленіе рослаго дѣтины съ огневыми, черными глазами… но что было дальше — забылъ окончательно.

Сазоновъ сдѣлалъ было нѣсколько попытокъ напасть на слѣдъ его родителей, но, какъ и надо было ожидать, вслѣдствіе дальняго разстоянія Москвы отъ Новгорода, — онѣ остались безъ успѣха. Проходили недѣли, мѣсяцы, года, — Ваня, или, какъ его по большей части называли, „найденышъ“, привыкъ и освоился въ домѣ своихъ благодѣтелей; всѣ окружающіе обходились съ нимъ довольно хорошо, ласково; кускомъ, какъ говорится, не обижали; ѣлъ и пилъ онъ съ одного стола съ хозяевами; но помѣщался въ прикащичьемъ флигелѣ вмѣстѣ съ Игнатьичемъ, который научилъ его многимъ молитвамъ, часто разсказывалъ о жизни святыхъ и внушалъ понятія о Богѣ и объ истинной христіанской вѣрѣ.

Прошло около восьми лѣтъ. Чѣмъ старше становился Ваня, тѣмъ больше и больше находилъ удовольствія въ бесѣдѣ со своимъ добрымъ старымъ другомъ, не любилъ только, когда послѣдній, называя его бездомнымъ сиротою, говорилъ, что шалить и рѣзвиться ему такъ, какъ шалятъ да рѣзвятся другія дѣти, не слѣдуетъ.

— Почему же не слѣдуетъ, дѣдушка? — спросилъ однажды Ваня.

— Потому, дружокъ, что это могутъ дѣлать тѣ дѣти, у которыхъ есть отецъ, мать, — которые, однимъ словомъ, сами по себѣ что-нибудь значатъ; а ты что? найденышъ, безъ роду и племени; тебѣ надо жить тише воды, ниже травы!