Поэт любви и жалости Чарльз Диккенс (Абрамович) — ДО

I.

Въ Англіи, въ семьѣ бѣднаго чиновника родился хилый мальчикъ; съ восьми лѣтъ узналъ онъ нищету, голодъ, страданія бѣдности. Съ одиннадцати лѣтъ онъ долженъ былъ тяжелымъ трудомъ на фабрикѣ зарабатывать себѣ хлѣбъ и умеръ бы отъ голода и холода, если бы съ утра до вечера не исполнялъ своихъ обязанностей фабричнаго рабочаго, потому что некому было о немъ заботиться. И этотъ-то ребенокъ, пережившій въ дѣтствѣ и юности больше страданій, чѣмъ зналъ онъ ихъ во всю остальную жизнь, изъ маленькаго уличнаго лондонскаго бродяги, изъ полунищаго рабочаго превратился во всемірно извѣстнаго писателя, гордость своей родины, котораго знаетъ весь міръ.

Жизнь его представляетъ настоящую сказку, начало которой — грустное и тяжелое, а конецъ — радостный и счастливый.

Почему произошло такое чудо превращенія несчастнаго, замученнаго оборвыша въ человѣка знаменитаго и прославленнаго за свои чудныя созданія отъ палатъ богачей до домишекъ бѣдняковъ?

Произошло это потому, что у нашего оборвыша была рѣдкая по нѣжности и чуткости душа, отзывчивая, свѣтлая и глубокая. Пережитыя страданія, свои и чужія, — глубоко сохранилъ онъ въ душѣ и потомъ сумѣлъ разсказать о нихъ такъ, что, читая его книги, люди переживали описанныя имъ событія, какъ будто все это происходило въ самой жизни. Надъ страницами Диккенса плакали и улыбались, потому что въ нихъ сіяетъ рѣдкая любовь къ людямъ. Даръ Божій — талантъ разсказывать о событіяхъ жизни и людяхъ такъ, чтобы заставить читателя пережить все описанное, страдать вмѣстѣ съ героемъ, радоваться его удачѣ или смѣяться до упаду надъ страницами, гдѣ писатель рисуетъ смѣшныя сцены и комическія положенія его героевъ, — этотъ даръ и соединился въ немъ съ чуткой любовью къ людямъ.

О томъ, какъ превратился Диккенсъ изъ оборвыша во всемірнаго писателя, мы сейчасъ разскажемъ.

Въ предмѣстьи англійскаго города Портсмутъ въ семьѣ чиновника морского интендантства родился 7-го февраля 1812 года Чарльзъ Диккенсъ. Онъ былъ очень болѣзненнымъ и хилымъ; боялись, что ребенокъ не выживетъ. И росъ онъ такимъ же хрупкимъ и слабымъ.

Семья отца Диккенса занимала маленькій домикъ, вокругъ котораго былъ палисадникъ съ цвѣтами, травой и деревьями. Тамъ-то и проводилъ всѣ теплые дни весны, лѣта и осени маленькій Чарльзъ. Росъ онъ одинокимъ мальчикомъ и вполнѣ былъ доволенъ предоставленной свободой:, не скучая въ одиночествѣ и всегда умѣя найти, — чѣмъ себя занять.

По часамъ возился онъ въ пескѣ дорожекъ и въ травѣ, предпринималъ жестокіе бои съ травой, сбивая палкой зеленые сочные стебли и листья, вообразивъ траву враждебнымъ полчищемъ. Или съ дѣтскимъ горячимъ любопытствомъ слѣдилъ за насѣкомыми, за птицами въ садикѣ, или просто ложился въ аллеѣ, въ тѣни, и предавался неопредѣленнымъ думамъ и покою въ этомъ маленькомъ царствѣ деревьевъ и травъ.

Черезъ нѣсколько лѣтъ отца перевели въ Чатамскіе Доки, — другую приморскую часть Англіи, и туда переѣхала вся семья. Здѣсь, уже подросшій и научившійся читать, Чарльзъ горячо принимается за чтеніе.

Въ небольшой библіотекѣ отца лежали старые англійскіе романы: Фильдинга, описывавшаго бытъ старыхъ англійскихъ помѣщиковъ, купцовъ, городскихъ бродягъ; Смолетта, также описывавшаго бытъ старой Англіи, книга приключеній «Робинзонъ Крузо», написанная знаменитымъ Даніелемъ Дефоэ; трогательный романъ «Векфильдскій священникъ» Гольдсмита и др. За всѣ эти книги съ жадностью принялся маленькій Диккенсъ. Онъ забирался по воскресеньямъ на чердакъ, пустой и тихій, садился на ободранную желѣзную кровать и по часамъ не отрывался отъ книги.

Въ то время ему было всего восемь лѣтъ. Изъ воспоминаній людей, знавшихъ его въ дѣтствѣ, мы узнаемъ, что онъ былъ хрупкимъ, хорошенькимъ мальчуганомъ, съ задумчивымъ лицомъ, каштановыми кудрями и свѣтлыми глазами. Но велъ себя мальчуганъ уже тогда странно. Онъ совершенно забросилъ обычныя дѣтскія игры. Почти все время отдавалъ чтенію. Не бѣгалъ, не участвовалъ въ играхъ товарищей, а старался быть ближе къ взрослымъ, внимательно вглядываясь въ ихъ жизнь и стараясь понять многое недоступное еще дѣтскому уму.

Надо прибавить, что еще крошкой Чарльзъ былъ великимъ фантазеромъ. Книги усиливали его мечтательность. Просиживая на чердакѣ часы за книгами, маленькій Диккенсъ вдумывался въ чуждую жизнь, о которой говорилось въ этихъ книгахъ, представлялъ себѣ различныхъ людей, о которыхъ читалъ, и потомъ съ такой же внимательностью относился къ людямъ, посѣщавшимъ домъ его отца, и къ окружавшей его жизни. Всѣ обращали вниманіе на недѣтскую внимательность Чарльза къ жизни взрослыхъ. Онъ казался маленькимъ старичкомъ, напрягавшимъ умъ, чтобъ разобраться во всемъ, что видѣлъ и слышалъ.

И съ этой внимательностью ко всему связывалось то, что Чарльзъ умѣлъ поразительно запоминать разныя мелочи въ характерѣ и въ поведеніи человѣка. И потомъ, когда мальчику хотѣлось позабавиться и посмѣяться, онъ разсказывалъ въ связи съ этими мелочами комическія исторіи, отъ которыхъ взрослые хохотали до упаду, или же пѣлъ комическія пѣсни. Эта черта въ дѣтствѣ указываетъ на то, что еще въ Диккенсѣ-ребенкѣ замѣтно было проявленіе таланта не то писателя, не то артиста.

Въ то же время у Чарльза, среди его совершенно недѣтскихъ занятій, появилось еще одно, которымъ онъ особенно увлекся. Этимъ занятіемъ было — писаніе «драмъ» и повѣстей…

Какимъ образомъ крошка восьми лѣтъ могъ дойти до такихъ игръ, до такихъ занятій, какъ писаніе драмъ? Отецъ его былъ человѣкомъ малообразованнымъ, веселымъ и безпечнымъ, больше любившимъ посидѣть съ трубкою за кружкою «эля» (англійскій напитокъ) съ сосѣдомъ, чѣмъ за книгой. Мать была женщиной добродушной, но больше заботилась объ обѣдѣ и одеждѣ дѣтей, чѣмъ объ ихъ познаніяхъ. Вокругъ Чарльза все были люди довольно грубые по своимъ интересамъ и вкусамъ. Итакъ, приходится признать, что этотъ крошка, разъ очутившись въ театрѣ и потомъ увлекаясь книгами, самъ пришелъ къ первымъ дѣтскимъ попыткамъ писательства, натолкнувшись на то, что было его «призваніемъ» (любимымъ и завѣтнымъ дѣломъ жизни).

Книга сказокъ, «Тысяча и одна ночь», особенно увлекала Чарльза. Онъ переносился въ волшебный міръ. Видѣлъ эти тихія и темныя, утопающія въ садахъ улицы Константинополя, по которымъ тайно бродитъ падишахъ, возстановляя справедливость и защищая слабыхъ; закутанныхъ въ покрывало красавицъ; дивные дворцы падишаха, гдѣ давались волшебные пиры; скользящія по Евфрату убранныя коврами и цвѣтами лодки… Этотъ сказочный міръ, гдѣ бродятъ волшебники, маги, упыри, оборотни, увлекъ англійскаго мальчика, и онъ пишетъ на тему одной сказки изъ «Тысячи и одной ночи» драму подъ названіемъ «Султанъ Маемаръ».

Драма восьмилѣтняго крошки… Конечно, это баыло созданіе наивное и дѣтски-слабое. Но мальчуганъ просиживалъ часы за своими страничками, напрягалъ свой умъ и свою фантазію. Вспомнимъ, что многіе великіе писатели принимались за перо еще въ дѣтствѣ. Такъ, Пушкинъ писалъ семи лѣтъ стихи и пьески, Байронъ и Лермонтовъ принимались въ тѣ же годы за драмы и поэмы. Это удѣлъ исключительныхъ людей.

Изъ всѣхъ, посѣщавшихъ домъ отца, Чарльзъ сильнѣй всего привязался къ двоюродному брату, юношѣ Джемсу Леметру. Между ребенкомъ и юношей завязалась дружба. Джемсъ однажды свелъ своего маленькаго друга въ театръ, гдѣ какъ разъ давалась драма Шекспира «Макбетъ». Пьеса произвела сильное впечатлѣніе на мальчика.

Вскорѣ послѣ того его отдаютъ въ школу. Учитель попался добрый и мягкій, но обстановка школы все же дѣйствовала плохо на мальчика. И когда позже, уже будучи взрослымъ, онъ описывалъ въ своихъ романахъ мірокъ школы, въ скучныхъ стѣнахъ которой жужжитъ дѣтскій рой, эти парты, на которыхъ вырѣзаны иниціалы именъ, коридоры и классы, въ которыхъ томятся унылые школьники, — то во всемъ этомъ былъ отзвукъ дѣтскихъ воспоминаній.

Въ школѣ усилилась нервность хрупкаго мальчика. Съ нимъ иногда бывали нервные припадки. Учился онъ хорошо и удивлялъ своими знаніями всѣхъ. Отъ товарищей онъ отдалялся, бродилъ одиноко, всегда задумчивый, тихій, занятый какими-то своими мыслями, своими фантазіями.

Но внезапно случились событія, которыя перевернули верхъ дномъ весь прежній образъ жизни семьи Диккенсъ. Наступаютъ времена тѣхъ страшныхъ событій въ жизни маленькаго Диккенса, о которыхъ онъ и взрослымъ вспоминалъ съ ужасомъ. Отца его перевели въ Лондонъ. Тамъ дѣла отца пошли все хуже и хуже. Уже нечего было и думать о томъ, чтобы отдать Чарльза въ школу, хотя онъ мечталъ ужъ объ этомъ: ему очень хотѣлось учиться и пріобрѣтать знанія. Денегъ на жизнь не хватало. Отецъ Чарльза сталъ дѣлать долги. Стали сокращать расходы. Перебрались "въ бѣдный лондонскій кварталъ, въ маленькій домикъ (котеджъ) съ садикомъ. Въ домѣ "воцарилерь уныніе. Чувствовалась уже нищета. Чарльзъ одиноко бродилъ по садику, сидѣлъ у окна за книгой, предчувствуя, что бѣдность поведетъ къ чему-нибудь еще болѣе тяжелому и горькому.

Попыталась мать Чарльза устроить у себя школу и пансіонъ для дѣтей. Прибили вывѣску у дверей, стали ждать. Но ни одинъ отецъ съ ребенкомъ не постучался въ дверь пустой школы г-жи Диккенсъ.

А черезъ нѣсколько дней послѣ того въ домѣ ихъ явилась полиція и забрала отца въ долговую тюрьму «Маршальси».

Въ тѣ времена кредиторъ могъ потребовать, чтобъ должника его посадили въ тюрьму и держали тамъ до тѣхъ поръ, пока онъ самъ или кто-нибудь,.сжалившись надъ нимъ, не заплатитъ его долга.

Бывали случаи, когда въ тюрьму Маршальси сажали молодого человѣка, который потомъ превращался тамъ въ старика и умиралъ въ тѣхъ же безрадостныхъ тюремныхъ стѣнахъ.

Въ романахъ «Крошка Дорритъ» и «Давидъ Копперфильдъ» Диккенсъ описалъ дѣтскія впечатлѣнія мрачной тюрьмы, которой теперь уже нѣтъ.

Каменный пустой дворъ, маленькія клѣтки — камеры, въ которыхъ, какъ звѣрей, запираютъ людей, двери съ желѣзными замками; изможденные люди въ арестантскихъ одеждахъ, высокія стѣны тюрьмы и мрачное зданіе надъ туманной Темзой, съ возвышающейся сѣрой каменной башней, — на все это испуганно и тоскливо смотрѣлъ маленькій Чарльзъ. Въ раннемъ дѣтствѣ ему пришлось столкнуться съ самымъ тяжелымъ и страшнымъ, что есть въ жизни. Фантазеръ и мечтатель, который все представлялъ себѣ красивыя сказки и мечталъ о заколдованныхъ дворцахъ и садахъ, онъ ребенкомъ былъ выброшенъ на улицу, столкнулся съ бродягами, воришками, нищими, узналъ тюрьму, голодъ и, наконецъ, безпросвѣтную, тоскливую работу маленькаго фабричнаго рабочаго.

Лучшіе дни своего дѣтства Диккенсъ провелъ въ тюрьмѣ. По воскресеньямъ, въ свободные дни, мать Диккенса съ его сестренкой Фанни и братишкой, отправлялись къ отцу: тамъ въ тюрьмѣ они проводили вмѣстѣ цѣлый день. Мрачными красками Диккенсъ описывалъ эту тюрьму.

Въ то время, какъ отецъ Диккенса короталъ дни свои въ тюрьмѣ, семья его доживала послѣдніе дни въ ихъ домикѣ и кормилась послѣдними остатками достоянья Каждый день приходилось продавать какую-нибудь часть имущества, чтобъ на вырученныя деньги сварить обѣдъ. Домъ все пустѣлъ и пустѣлъ, и грустно въ немъ было измученной отъ заботъ и лишеній молодой женщинѣ и двумъ крошкамъ-дѣтямъ, узнавшимъ уже голодъ и нищету.

Въ концѣ концовъ въ квартирѣ осталась одна кровать. Нечего было уже продавать. Между тѣмъ наступила осень и съ нею осенніе холода. Топить было нечѣмъ. Въ эти горькіе дни послѣднимъ и единственнымъ утѣшеніемъ маленькаго Чарльза были его нѣсколько любимыхъ книгъ, которыя онъ читалъ и перечитывалъ, съ которыми не разставался. Но когда продавать было уже нечего и семьѣ грозилъ голодъ, пришлось Чарльзу, скрѣпя сердце, забрать свои книжки и отправиться продавать ихъ букинисту. Такимъ образомъ изъ дома исчезло рѣшительно все. Въ пустую квартиру смотрѣлъ холодный осенній день сквозь окна, и невольно думалось о безжалостныхъ зимнихъ морозахъ, которые не щадятъ голодныхъ и оборванныхъ бѣдняковъ.

Маленькому Чарльзу и его сестрѣ пришлось близко подлѣ себя почувствовать ужасъ нищеты и безпомощности. Что было дѣлать имъ? Въ огромномъ, шумномъ Лондонѣ не было ни одной близкой души, кромѣ сидящаго въ тюрьмѣ бѣдняка-отца. Помощи ждать было неоткуда. Приходилось покинуть квартиру, за которую не было заплачено, и гдѣ-нибудь на улицѣ умирать отъ холода и голода.

Вотъ тогда-то ребенокъ-Диккенсъ понялъ и до глубины души почувствовалъ весь ужасъ человѣческой нищеты и безпомощности, перестрадалъ чуткой дѣтской душой всю тяготу тѣхъ мукъ, какія тогда переживали онъ и его семья и какія и тогда, и послѣ, и теперь переживали и переживаютъ тысячи безпомощныхъ бѣдняковъ. Сердце ребенка не разъ обливалось кровью отъ обидъ и мукъ, и на себѣ самомъ испыталъ онъ силу терпѣнія и страданія. Впослѣдствіи, когда онъ выросъ, именно эти воспоминанія о пережитомъ заставили его съ такой силой и яркостью обрушиваться на безсердечный человѣческій эгоизмъ, на жестокость и равнодушіе сытыхъ и властныхъ и описывать съ такой необычайной силой ночь зимой на камняхъ лѣстницы бѣдняка («Холодный домъ»), страданія маленькаго, одинокаго бродяги («Оливеръ Твистъ»), горькую участь школьника («Николай Никльби»), жизнь бѣдняковъ въ тюрьмѣ («Крошка Дорритъ») и пр., и пр.

Не зная, какъ быть и что дѣлать, мать Диккенса рѣшилась перебраться съ дѣвочкой къ отцу въ тюрьму, гдѣ семьѣ заключенныхъ давали помѣщеніе. Чарльза же, которому тогда было 11-ть лѣтъ, устроили рабочимъ на фабрикѣ ваксы.

Такимъ-то образомъ мальчикъ сталъ «самостоятельнымъ человѣкомъ» и самъ для себя зарабатывалъ уже на жизнь. Отца и мать видѣлъ онъ лишь разъ въ недѣлю, на фабрикѣ проводилъ три четверти дня, остальное же время тоскливо бродилъ по улицамъ, растерянный, оглушенный шумомъ и грохотомъ лондонскихъ, кипящихъ торговой жизнью, улицъ, съ ужасомъ думая о томъ, что теперь уже нѣтъ возврата къ чистой и свѣтлой жизни, къ книгамъ, къ занятіямъ, къ любимымъ трудамъ, что онъ навсегда останется рабочимъ, грубымъ и грязнымъ, или же не выдержитъ этой тяжелой жизни, заболѣетъ и умретъ. Порой голодъ заставлялъ его останавливаться передъ витриной кондитерской или колбасной и завистливо разсматривать выставленныя на окнахъ вкусныя вещи. Потомъ, вздохнувъ и ощупывая въ карманѣ штанишекъ нѣсколько мелкихъ заработанныхъ монетъ, онъ отправлялся домой; тамъ въ комнаткѣ, которую нанималъ онъ у одной вдовы, онъ находилъ въ ящикѣ стола свой ужинъ — сыръ и хлѣбъ, съѣдалъ его и ложился спать. А на утро снова принимался за свой нелегкій трудъ.

Мальчикъ былъ почти что выброшенъ на улицу. Прямо отъ своихъ книгъ, мечтаній и тихихъ занятій онъ очутился въ дѣловой коммерческой суетнѣ Лондона, въ грубой рабочей средѣ, гдѣ никому до него не было дѣла. Въ своихъ романахъ, гдѣ часто, подъ вымышленнымъ именемъ героя, Диккенсъ описываетъ свое собственное дѣтство, онъ говоритъ о томъ, что испытывалъ какой-то страхъ передъ шумнымъ, трескучимъ Лондономъ, съ его огромными домами, непрерывнымъ грохотомъ ломовиковъ, экипажей, кэбовъ, конокъ, разносчиковъ, непрерывнымъ движеніемъ дѣлового люда, съ его туманами, дождями, свистками заводовъ, звономъ дилижансовъ и пр., и пр.

Представьте себѣ среди всего этого коммерческаго ада маленькую, тщедушную фигурку мечтателя, робко жмущагося къ стѣнамъ, измученнаго и боязливаго. Въ его воображеніи Лондонъ былъ какимъ-то огромнымъ живымъ чудовищемъ. Вотъ какъ «по Диккенсу», т. е. соотвѣственно характеру описаній самого Диккенса, описываетъ Лондонъ тѣхъ временъ одинъ талантливый французскій писатель.

«Дождливый, колоссальный необъятный Лондонъ, отдающій запахами раскаленнаго чугуна и сажи, постоянно дымящійся въ густомъ туманѣ… Тянутся ряды доковъ, теряясь вдали, заполненные кабестанами, тюками, кишащіе людьми, которые карабкаются на мачты, сидятъ верхомъ на реяхъ; а на пристани миріады другихъ, нагнувшись, вкатываютъ въ подвалы бочки.

«Все это волнуется на берегахъ, въ гигантскихъ амбарахъ, омываемыхъ гнилой и темной водой Темзы, въ лѣсу мачтъ и балокъ, разрывающихъ тучи въ небѣ… И въ то же время по всѣмъ направленіямъ мчатся и гудятъ поѣзда, издавая свистки, изрыгая клубы дыма. Среди туманныхъ улицъ тускло горятъ фонари, сверкаютъ рекламы и катятся волны каретъ среди вѣчно занятыхъ, молчаливыхъ людей, съ устремленными впередъ глазами и прижатыми локтями».

Въ такой-то обстановкѣ мрачной лондонской улицы провелъ свое дѣтство Диккенсъ. Онъ былъ — «дитя улицы», потому что въ комнаткѣ своей только ночевалъ.

— Не странно ли, замѣтилъ однажды Диккенсъ, что бѣдному ребенку самое тяжелое въ жизни приходится переносить въ самый хрупкій и нѣжный возрастъ, что именно на слабыя плечи ребенка взваливаютъ самыя большія тяжести? Возьмите, напримѣръ, этихъ безчисленныхъ дѣтей мастеровыхъ, отданныхъ на услуженіе къ сапожникамъ, портнымъ, столярамъ, въ лавочки, въ пивныя… Когда эти дѣти пройдутъ всю тяжкую мудрость своего ученья и выучатся ремеслу, они становятся мастерами или приказчиками, и жизнь ихъ бываетъ тогда гораздо лучше. Но въ дѣтствѣ, робкія, слабыя, жаждущія ласки и участья, они терпятъ голодъ, холодъ, побои, униженья, грязь, лишенія, все то, что трудно вынести даже взрослому человѣку. Не дико ли это?

И если въ такую среду, въ такую жизнь попадаетъ ребенокъ, уже развившійся дома, любящій все красивое, нѣжное, мечтатель, маленькій поэтъ, то ему переносить такую жизнь все равно, что быть на каторгѣ.

И именно это выпало на долю Диккенсу.

Какъ будто нарочно чья-то невидимая рука бросила его, боящагося, тихаго, страдающаго, но съ дѣтства одареннаго способностью все видѣть, наблюдать и замѣчать, въ эту грубую и тяжелую гущу жизни и сказала: «Смотри, увидишь здѣсь своими дѣтскими глазами человѣческое горе, страданіе униженныхъ, брошенныхъ и забытыхъ судьбою, муку дѣтей, муку дѣвушекъ и юношей, страданье безпомощныхъ стариковъ… Увидишь все это, и разскажешь такъ, какъ до тебя никто не разсказывалъ про человѣческую жизнь. Изъ притоновъ нищеты, изъ лачугъ умирающихъ отъ болѣзней и стужи бѣдняковъ — ты поднимешься къ палатамъ счастливыхъ людей, чтобъ сказать имъ, что человѣкъвездѣ человѣкъ, чтобъ описаніемъ мукъ голоднаго и тоски несчастнаго заставить задуматься счастливаго»…

Именно это и выполнилъ Диккенсъ; онъ описалъ все, что видѣлъ, въ десяткахъ большихъ томовъ… Но пока онъ для насъ еще маленькій рабочій, и мы вернемся къ его грустному существованію.

Вотъ какъ онъ описываетъ въ своихъ воспоминаніяхъ мѣсто работы:

«Фабрика помѣщалась въ старомъ потрескавшемся домѣ, выходящемъ на Темзу и совсѣмъ заполненномъ крысами. Я вижу комнаты, съ мрачными стѣнами, лѣстницы, источенныя червями, по которымъ бѣгаютъ огромныя сѣрыя крысы, издавая рѣзкій пискъ, и сырой погребъ, и пыль, и плѣсень, выступающую повсюду. Контора и касса помѣщались въ комнатѣ перваго этажа, окна которой открывались на рѣку. Въ одномъ изъ угловъ этой комнаты помѣстили меня. Работа моя заключалась въ томъ, что я покрывалъ банки съ ваксой бумагой, пропитанной масломъ, потомъ сверху обертывалъ еще голубой бумагой, обвязывалъ тесьмой и обрѣзывалъ ея концы. Затѣмъ я наклеивалъ на банку ярлыкъ, — и она была готова. Внизу въ погребѣ работали еще трое дѣтей. Скоро въ погребъ перевели и меня. Мы всѣ были украшены изодранными фартуками и бумажными колпаками. Товарищей звали Бобъ и Гринъ; одинъ былъ сыномъ посыльнаго, другой извозчика».

Здѣсь-то втроемъ стояли три маленькихъ рабочихъ — Диккенсъ. Бобъ и Гринъ — и съ утра до вечера возились съ банками ваксы. Въ сыромъ смрадномъ воздухѣ Чарльзъ скоро сталъ блѣднымъ, даже зеленоватымъ. Работа въ этой духотѣ и грязи была однообразной и утомительной. — «Когда я вспоминаю это время, говоритъ Диккенсъ, — я дрожу»…

День за днемъ, мѣсяцъ за мѣсяцемъ проходили. Чарльзъ мечталъ и молился о томъ, чтобы измѣнилась какъ-нибудь его судьба, чтобъ кончились нужда и его подневольный, убивающій всю жизнь трудъ. Но не было избавленія ниоткуда.

Питался Диккенсъ провизіей, которую бралъ утромъ изъ дома; ходить въ самый бѣдный ресторанъ не позволяла ему скудость его жалованья. Одна сосиска и двухъ-копеечный хлѣбецъ — вотъ и весь обѣдъ Чарльза. Ребенокъ велъ полуголодное существованіе; иногда, вмѣсто сосиски, онъ съѣдалъ кусочекъ сыра и запивалъ его стаканомъ пива. Молодой аппетитъ даже у хилаго мальчика протестовалъ, и Диккенсъ по цѣлымъ недѣлямъ мечталъ о сытномъ и вкусномъ обѣдѣ. Однажды онъ расхрабрился, рѣшилъ хорошо пообѣдать и отправился въ большой ресторанъ. Въ цѣляхъ экономіи, Чарльзъ захватилъ съ собою хлѣбъ, предполагая, что если онъ пойдетъ со своимъ хлѣбомъ, то обѣдъ въ ресторанѣ, ему дешевле обойдется. Оборваннаго мальчугана не смутилъ на этотъ разъ ни видъ швейцара у дверей, ни нарядная обстановка ресторана, ни разные господа, сидѣвшіе за столиками. Нѣсколько времени Чарльзъ копилъ себѣ изъ своихъ заработковъ на обѣдъ и теперь храбро сѣлъ за столикъ и потребовалъ себѣ обѣдъ. Офиціанты удивленно сошлись смотрѣть на мальчугана, пришедшаго въ ресторанъ съ кускомъ хлѣба подъ мышкой, подали обѣдъ и на чай съ него не взяли.

Дружилъ все это время Чарльзъ съ своей младшей сестренкой Фанни. У нея были рѣдкія музыкальныя способности и позже она поступила въ Академію Искусствъ, гдѣ прекрасно училась. По воскресеньямъ Чарльзъ отправлялся въ тюрьму и цѣлый день игралъ тамъ съ сестренкой. Въ концѣ концовъ, онъ рѣшилъ тоже поселиться въ тюрьмѣ, чтобы хотя по вечерамъ быть въ своей семьѣ, и съѣхалъ отъ старой дамы, у которой жилъ. Онъ снялъ комнату въ одномъ изъ зданій во дворѣ тюрьмы. За стѣной была Темза. По вечерамъ изъ тумана оттуда звучали гудѣнье пароходныхъ трубъ, свистки съ баржъ… Надъ Темзой поднималась въ туманъ одна изъ мрачныхъ башенъ тюрьмы Маршальси. И фантазію мальчика все это настраивало на мрачный ладъ. Уже тогда ему грезились тѣ странныя созданія, полу-дѣйствительныя, полу-сказочныя, которыхъ описалъ онъ потомъ въ своихъ романахъ, какъ «Лавка древности» и въ «Святочныхъ разсказахъ».

Жилище Чарльза въ тюремномъ помѣщеніи тоже было не роскошное. Комнатка его помѣщалась на чердакѣ, и спалъ онъ на голомъ полу. Но даже это помѣщеніе было лучше, чѣмъ прежнее, — усталый и измученный мальчикъ хоть вечеромъ могъ побыть въ кругу близкихъ ему людей.

Каждый день, едва туманное утро проникало свѣтомъ сквозь слуховое окно на чердакѣ, и доносились пронзительные ненавистные свистки фабрикъ, призывающіе рабочихъ на работу, Чарльзъ подымался, наскоро кончалъ свой нехитрый туалетъ, съѣдалъ приготовленный хлѣбъ и выходилъ во дворъ. У воротъ онъ поджидалъ, пока сторожъ откроетъ тяжелую дверь, запиравшуюся на ключъ, и выходилъ на набережную Темзы.

Здѣсь уже кишѣла рабочая суета. Нагружались баржи и барки, двигались рабочіе; сквозь дымные слои облаковъ тускло рдѣло солнце и бросало мрачный отблескъ на грязную поверхность рѣки. Недалеко отъ пристани стоялъ небольшой старый домъ, съ закрытыми наглухо ставнями оконъ и дверей. Оттуда по утрамъ выходилъ низенькій уродливый старичокъ въ ветхомъ и пестромъ кафтанѣ, спѣшилъ куда-то, дѣлая самыя необычайныя гримасы на своемъ лицѣ. Иногда ставни оконъ въ этомъ домѣ открывались, и тогда проходившій мимо Чарльзъ могъ видѣть необычайное обиліе странной мебели, заполнявшей весь домъ, а между вещами иногда мелькало хорошенькое личико хрупкой тоненькой дѣвочки. И этотъ странный домъ, и уродливый старикашка, дѣлающій злыя гримасы, и дѣвочка въ домѣ — все это очень занимало воображеніе маленькаго Диккенса. Надо замѣтить, что память у него была отличная и то, что его интересовало, онъ до мелочей помнилъ. Такъ, напр., этотъ домикъ, и старикъ, и дѣвочка, и набережная Темзы, гдѣ онъ ихъ видѣлъ, — все это, описанное совершенно точно, вошло въ его романъ, — «Лавка древностей». Тамъ эта дѣвочка описывается подъ именемъ Нелли, а на набережной, чтобъ увеличить тревожную грубую суету дневной работы, суету, пугавшую сердце маленькаго Чарльза, онъ помѣстилъ огромный заводъ, шумный, пылающій огнями, грохочущій машинами, съ раскаленными зѣвами громадныхъ печей, возлѣ которыхъ копошатся усталые, грязные рабочіе.

Уже тогда, ребенкомъ, Чарльзъ чувствовалъ, что жизнь бѣдныхъ людей слишкомъ тяжелая; первыя картины этой рабочей жизни бѣдняковъ видѣлъ онъ на набережной. И, выросши, описалъ эти впечатлѣнія дѣтской жизни, отъ которой вѣетъ той болью за людей, которыя переживалъ самъ маленькій Чарльзъ.

Наблюдательный и задумчивый, онъ во всемъ находилъ пищу для своего ума и воображенья. Недостатокъ ученія и вообще скуку своей бѣдной жизни онъ отчасти возмѣщалъ наблюденіями и фантазіями. Все. что ни встрѣчалъ онъ на улицахъ, въ магазинахъ, на фабрикѣ, интересовало его, заставляло думать надъ этимъ, дополнять слышанное воображеніемъ. Нерѣдко, погруженный въ свои вымыслы и наблюденія, мальчикъ не замѣчалъ, какъ кончалъ свой огромный путь отъ тюрьмы къ фабрикѣ.

Становясь за свою стойку и принимаясь за банки ваксы, Чарльзъ не томился отъ скуки, но продолжалъ занимать себя своими фантазіями. Ребяческій мозгъ его непрерывно работалъ и спасалъ его отъ тоски, отъ страданій. Онъ вспоминалъ книги, которыя онъ читалъ, героевъ этихъ книгъ, -ихъ жизнь, ставилъ въ новыя положенія этихъ героевъ и слѣдилъ за разными случайностями ихъ жизни, которыя выдумывалъ онъ самъ. Или же самъ сочинялъ различныя исторіи, сказки, забавляя себя ими, въ то время, какъ руки его сами двигались, обертывая банку бумагой и завязывая ее тесьмой.

Когда гудѣлъ вечерній гудокъ и рабочіе высыпали изъ фабрики, выходилъ на улицу и Чарльзъ и устало брелъ домой. У воротъ тюрьмы уже стояли продавщицы съ лотками и обитательницы тюрьмы. Въ ожиданіи, пока сторожъ откроетъ дверь, маленькій Чарльзъ забавлялъ всю компанію своими исторіями, которыя онъ сочинялъ.

Однажды ему стало не втерпежъ и, придя вечеромъ домой, со слезами онъ началъ умолять отца взять его съ фабрики, разсказывая обо всемъ, что ему приходилось переживать. Но отецъ тогда ничего не могъ сдѣлать: кромѣ Чарльза у него было еще пять дѣтей, а той маленькой пенсіи, которую онъ получалъ, какъ бывшій чиновникъ, еле хватало на всю семью.

Но вотъ, наконецъ, случилось и радостное событіе. Отецъ получилъ небольшое наслѣдство отъ какого-то умершаго родственника. Семья перебирается изъ тюрьмы, нанимаетъ квартиру въ городѣ. Чарльзъ надѣется, что теперь, осуществятся его мечты — бросить фабрику, поступить въ учебное заведеніе, стать образованнымъ и пользоваться всѣмъ прекраснымъ въ жизни. Мальчикъ заводитъ объ этомъ разговоръ съ отцомъ, но — къ ужасу ребенка — отецъ и теперь на это не соглашается. Это была сильнѣйшая обида, полученная Чарльзомъ отъ родителей, которую онъ никогда не могъ забыть.

Все труднѣй становится ему посѣщать фабрику. Все печальнѣй для него становились грезы о другой жизни. Однажды сестра Фанни взяла его съ собою въ Королевскую Академію Искусствъ на торжественный актъ. Мальчикъ былъ смущенъ и очарованъ великолѣпіемъ обстановки зала, какой онъ никогда не видѣлъ, нарядной толпой ученицъ, учителей и гостей. Когда же подъ звуки музыки стали раздавать оказавшимъ успѣхи ученикамъ и ученицамъ награды, и въ числѣ другихъ получила награду сестренка Чарльза — Фанни, мальчикъ вдругъ вспомнилъ всѣ прежнія свои мечты о свѣтлой жизни, о школѣ, вспомнилъ свое полуголодное, грязное и несчастное существованіе и внезапно разрыдался…

Избавленію Чарльза отъ фабрики помогло то, что отецъ поссорился съ фабрикантомъ, у котораго служилъ мальчикъ, и его взяли съ фабрики.

Наступаетъ рѣшительная перемѣна въ жизни Диккенса, — другая полоса жизни.

II.

Такъ какъ небольшое состояніе, полученное благодаря наслѣдству, у отца теперь было, да и къ тому же онъ поступилъ на мѣсто въ редакцію одной газеты въ качествѣ репортера (т. е. человѣка, доставляющаго въ газету свѣдѣнія о событіяхъ, случившихся за день), то Чарльза можно было опредѣлить въ школу.

Онъ, дѣйствительно, поступаетъ въ Коммерческую Академію Вашингтоунъ-Гоузъ.

Здѣсь Диккенсъ начинаетъ понемногу оправляться отъ лишеній прошлой жизни. Онъ поздоровѣлъ физически, укрѣпляетъ нервы, съ любовью много учится и порой предается беззаботному веселью въ кругу товарищей.

Преподаваніе въ школѣ велось довольно плохо. Это была та типичная старая англійская школа, которую потомъ такъ хорошо описалъ въ своихъ романахъ — «Давидъ Копперфильдъ» и «Николай Никльби» — Диккенсъ, высмѣивая порядки этой школы. Учителя мало обращали вниманія на учениковъ, заставляли ихъ зубрить наизусть учебники; вселяли не интересъ къ ученію, къ наукамъ, а скуку и отвращеніе. Въ довершеніе всего, и послушанія добивались посредствомъ царившихъ тогда въ школѣ побоевъ и тѣлесныхъ наказаній. Ученики ненавидѣли учителей, учителя терпѣть не могли дѣтей. Толпа школьниковъ, запертая въ четырехъ стѣнахъ, надъ истрепанными надоѣвшими учебниками, томилась, скучала, проказничала, тайкомъ читала разныя книжки, изрѣзывала доски партъ иниціалами, слонялась по коридорамъ. Все зданіе отдавало скукой и тоской. Именно такъ описывалъ все это потомъ Диккенсъ, мастерски изображая комическія фигуры старыхъ педагоговъ.

Но несмотря на всѣ эти неблагопріятныя условія, Диккенсъ усердно учился. Поработавъ, онъ охотно присоединялся къ играющей толпѣ школьниковъ, вмѣстѣ съ ними бѣгалъ, заводилъ игры, воспитывалъ съ ними бѣлыхъ мышей въ партахъ, писалъ забавныя сценки и потомъ разыгривалъ ихъ съ товарищами.

Поучившись нѣкоторое время, Диккенсъ, по требованію отца, желавшаго сократить расходы, бросилъ школу и поступилъ клеркомъ (писцомъ) въ контору, на небольшое жалованье.

Новый интересный мірокъ раскрылся передъ юношей, который онъ потомъ подробно описывалъ въ своихъ книгахъ.

Въ сырыхъ и низкихъ подвалахъ огромныхъ лондонскихъ домовъ помѣщаются разнообразнѣйшія конторы купцовъ, нотаріусовъ, магазиновъ, адвокатовъ и пр. Нерѣдко эти конторы являются чѣмъ-то въ родѣ раскинутой паутины, куда попадаетъ, какъ муха, наивный неопытный простакъ, котораго дѣльцы обираютъ, какъ липку. Конторы эти, грязныя, еле освѣщенныя низкими окнами и тусклыми лампами, заполнены столами, на которыхъ валяются груды конторскихъ книгъ. Содержитъ контору какой-нибудь дѣлецъ (иногда компанія изъ двухъ и трехъ), и у него въ услуженіи нѣсколько заморенныхъ клерковъ. Они встаютъ до зари, цѣлый день сгибаютъ спину надъ записями и получаютъ за это гроши. Вся ихъ жизнь проходитъ въ утомительномъ трудѣ за эти гроши, при чемъ здѣсь они получаютъ первые уроки ловкаго коммерческаго плутовства, обмана, проводя всю жизнь въ душномъ воздухѣ конторъ, не интересуясь ничѣмъ, кромѣ конторскихъ книгъ и коммерческихъ дѣлъ. Оттого выработался въ концѣ концовъ «типъ» клерка, воспитался рядъ людей, которыхъ профессія дѣлала почти всѣхъ одинаково-жалкими и скучными. Диккенсъ любилъ мастерски описывать людей такого типа, но самъ онъ такимъ не сдѣлался.

Въ немъ жила упорная мечта выбиться изъ жалкаго положенія несчастнаго писца и занять болѣе высокое мѣсто въ жизни. И теперь онъ былъ уже не робкимъ, измученнымъ мальчуганомъ, который только плакалъ, тосковалъ и съ ужасомъ смотрѣлъ на страданія людей, на тяжкую работу и нужду бѣдняковъ, на жестокость и безсердечіе хозяевъ. Теперь это былъ сильный и смѣлый юноша, который рѣшилъ изо всѣхъ силъ пробивать себѣ дорогу въ жизни, зарабатывать себѣ на хлѣбъ, а всѣ свободные часы отдавать ученію, пріобрѣтенію знаній, безъ которыхъ нельзя ничего завоевать въ жизни. Такъ онъ и сдѣлалъ.

Свободные часы спѣшилъ онъ отдать чтенію. Онъ посѣщалъ огромные читальные залы великолѣпной библіотеки Британскаго музея, гдѣ сотни дѣвушекъ и юношей ежедневно занимали мѣста за столами, склонившись надъ книгами. Тамъ Диккенсъ раскрывалъ классиковъ родной и иностранной литературы и уносился въ тотъ міръ, который всегда былъ любимымъ для него. Страсть къ чтенію, развившаяся въ немъ съ дѣтства, не умерла.

Но положеніе Чарльза все-таки не завидное. Работа его въ конторѣ оплачивалась очень скудно, требовала для себя слишкомъ много времени и въ будущемъ не сулила ничего отраднаго. Надо было добиться такой работы, которая улучшила бы условія жизни и дала бы возможность заниматься Диккенсу любимымъ трудомъ.

Видя, что отецъ его служитъ въ газетѣ репортеромъ и зарабатываетъ благодаря тому, что изучилъ такъ называемую «стенографію» (искусство быстро записывать рѣчи на собраніяхъ посредствомъ особой системы знаковъ, сокращающей время записыванія), Чарльзъ рѣшилъ послѣдовать примѣру отца и самъ усердно занялся стенографіей.

Изучивъ ее, онъ сумѣлъ пристроиться въ одной газеткѣ, бросилъ контору, и для него началась тревожная, нервная жизнь репортера.

Газета живетъ интересами сегодняшняго дня, — всѣмъ тѣмъ, что случилось за день. Преступленія, собранія, крахи конторъ, происшествія въ домахъ и на улицахъ — все это долженъ знать репортеръ и немедленно доставлять объ этомъ свѣдѣнія въ редакцію газеты.

Что касается Диккенса, то онъ доставлялъ свѣдѣнія изъ одной области. Именно, — онъ долженъ былъ стенографировать рѣчи, которыя произносились тогда на различныхъ важныхъ общественныхъ собраніяхъ, въ залахъ суда и пр. Записанное же надо было какъ можно скорѣе доставлять въ редакцію.

Диккенсъ юмористически рисуетъ, какъ съ быстротой курьеровъ мчался онъ на мѣсто какого-либо собранія, не обращая никакого вниманія на дождь, грязь, грозу, на ночь и непогоду. Какъ, присутствуя гдѣ-нибудь при выходѣ депутатовъ изъ собранія, онъ подъ проливнымъ дождемъ развертывалъ свой зонтъ, сгибался и, кое-какъ приладившись, на колѣнѣ записывалъ на бумажкѣ чьи-либо слова. Какъ иногда, летя въ каретѣ со скоростью стрѣлы, подпрыгивая на ухабахъ, онъ спѣшилъ изъ какого-нибудь предмѣстья въ редакцію и въ этомъ неудобномъ положеніи, раскачиваясь отъ толчковъ въ каретѣ, онъ при свѣтѣ фонаря записывалъ какое-нибудь происшествіе.

Все это дѣлалось для скорости. Редакторъ принималъ исполнительнаго и быстраго Диккенса съ распростертыми объятіями, уплачивалъ всѣ расходы и благодарилъ за скорость. Много было курьезовъ въ репортерской жизни Диккенса; но отсюда, изъ этой дѣятельности, пошелъ онъ къ своему будущему. Диккенсу въ то время было 23 года.

Скоро его пригласили въ другую, болѣе распространенную газету. Здѣсь Диккенсъ началъ, писать разсказы.

До того, какъ Диккенсъ попалъ въ газету, онъ хотѣлъ поступить на сцену и сдѣлаться актеромъ. Комическій талантъ у него, дѣйствительно, былъ: онъ умѣлъ очень хорошо разсказывать различныя сценки, потѣшая всѣхъ присутствующихъ, а впослѣдствіи выступалъ публично, читалъ и участвовалъ въ любительскихъ спектакляхъ. Въ теченіе нѣсколькихъ недѣль Диккенсъ практиковался у себя дома, разучивая передъ зеркаломъ различные жесты, движенія и выраженія лица. Въ одномъ изъ маленькихъ театровъ ему назначили вечеръ, когда онъ долженъ былъ выступить на пробу въ небольшой роли. Дѣло было зимой. И какъ разъ за нѣсколько дней до назначеннаго спектакля Диккенсъ простудился, заболѣлъ и слегъ. Видно, не судьба ему была сдѣлаться артистомъ. А вскорѣ послѣ того Диккенсъ сдѣлался репортеромъ и о театрѣ совсѣмъ забылъ.

Но несмотря на то, что репортерская работа отнимала много времени и очень утомляла, молодого Диккенса все-же тянула къ себѣ другая любимая работа. И онъ по вечерамъ, въ свободные часы, сидѣлъ за нею. Ему хотѣлось писать не сообщенія о томъ, гдѣ что случилось, а описывать жизнь людей, ихъ горе и радости, забавныя приключенія съ ними, различныя мѣстности, дома, города и пр. И вотъ однажды Диккенсъ закончилъ первый свой разсказъ — «Обѣдъ въ аллеѣ тополей» и рѣшился гдѣ-нибудь его напечатать.

Это было въ 1833 году. Переписавъ свой разсказъ, Диккенсъ вложилъ рукопись въ пакетъ и понесъ въ редакцію одного небольшого лондонскаго журмальчика. Зданіе редакціи помѣщалось, во дворѣ, и у дверей его былъ большой ящикъ, куда опускались письма и пакеты.