Драматические произведения (Алчевская) — ДО

Front matter

ДРАМАТИЧЕСКІЕ ПРОИЗВЕДЕНІЯ.

ОСТРОВСКІЙ ВЪ ПРИМѢНЕНІИ КЪ ЧТЕНІЮ ВЪ НАРОДѢ

Х. Д. Алчевской.

Воспитанница. (Томъ III, соч. Островскаго).

Чтеніе комедіи «Первый винокуръ» гр. Л. Н. Толстого не вызвало протеста со стороны нашихъ пожилыхъ слушателей, чего такъ боялись мы; напротивъ, комедія эта произвела на нихъ, повидимому, благопріятное впечатлѣніе: ее вспоминали, о ней говорили и шутя, и серьезно, а потому мы позволили себѣ приступить къ новому опыту, — къ комедіи Островскаго. Мы не боялись на этотъ разъ того, чего боялись въ прошлый разъ; мы убѣдились, что, заручившись уваженіемъ и довѣріемъ народа, вы не рискуете быть осмѣяннымъ за неудачно выбранную книгу, что онъ вмѣстѣ съ вами способенъ откровенно осудить ее, а не васъ, если только вамъ дѣйствительно удалось пріобрѣсти его расположеніе. Но насъ страшило другое: трудно было предугадать, какъ отнесется деревенскій людъ къ комедіи Островскаго, пойметъ-ли, оцѣнитъ-ли ее, какъ слѣдуетъ. Правда, въ городѣ опыты наши въ этомъ направленіи увѣнчались полнымъ успѣхомъ, какъ видно изъ I части книги «Что читать народу», но городъ не деревня: наши городскія ученицы уже читали кое-что, иныя изъ нихъ бывали въ театрѣ, вращались въ купеческой и мѣщанской средѣ, которую по преимуществу изображаетъ Островскій, слушали разговоры и толки о театрѣ, и все это незамѣтно подготовляло ихъ къ воспріятію комедій Островскаго, а тутъ?… И мы долго думали, какою пьесою начать наши чтенія.

Мы остановились, наконецъ, на «Воспитанницѣ», предполагая обстановку ея наиболѣе знакомою нашимъ читателямъ: дѣйствіе происходитъ въ деревнѣ во времена крѣпостного права, котораго многіе изъ нихъ были очевидцами. На сценѣ барыня-ханжа, безъ толку набирающая воспитанницъ и такъ же безтолково выдающая ихъ замужъ за перваго встрѣчнаго, лишь бы прослыть благотворительницей; сынъ ея, барченокъ 18-ти лѣтъ, пріѣхавшій въ деревню изъ Петербурга, безъ всякой цѣли и занятій, такъ, лишь бы побаловаться; ехидная приживалка Василиса Перегриновна; раболѣпствующій дворецкій Потапычъ; пьяница приказный, случайный женихъ несчастной воспитанницы Нади; Лиза — горничная, подруга ея; молодой лакей Гришка, любимецъ барыни; ключница Гавриловна, — вотъ и всѣ дѣйствующія лица.

Мы, какъ и предъ началомъ чтенія «Перваго Винокура», предпослали нѣсколько словъ о значеніи театра, но остановились особенно подробно на разъясненіи, что значитъ сценическое дарованіе, чѣмъ обусловливается оно, почему такъ высоко цѣнится образованными людьми, и т. д. Разъясненія наши мы иллюстрировали, такъ сказать, примѣрами изъ жизни, указаніями на великихъ артистовъ и артистокъ, упоминали невольно даже ихъ имена, говорили о впечатлѣніи, какое они производятъ на публику, о способности ихъ отдаваться всецѣло своей роли и плакать, и смѣяться, и приходить въ отчаяніе. Говоря все это, намъ горячо хотѣлось, чтобы публика наша не смѣшала ихъ съ ярмарочными шутами и скоморохами, чтобы она отнеслась къ нимъ съ уваженіемъ. Мы силились говорить популярно, просто, искренно, и намъ казалось даже, что мы достигали этого, но, тѣмъ не менѣе, все-таки трудно было сказать съ увѣренностью, не есть-ли это съ нашей стороны безцѣльное упражненіе въ краснорѣчіи, гласъ вопіющаго въ пустынѣ. Публика слушала насъ молча и со вниманіемъ, и вдругъ одинъ изъ мужиковъ, обращаясь къ остальнымъ, сказалъ съ улыбкой: «може-б з нашого Дзендзика те-б саме було, колиб его вчити?».

— «А то-ж! отвѣчалъ ему другой, представлялщик гарний був-би». — «Як раз, як вони говорятъ, таке саме! Кого захоче представить, як зріже!» — «Ты ему тільки скажи, копируй мене! За — раз скопируе и не тильки, шо ты балакаеш (разговариваешь), а усе: и де, и як, и при чому було».

Учительница заинтересовалась личностью Дзендзика и узнала о немъ слѣдующее: Дзендзикъ, крѣпостной человѣкъ, служившій въ кучерахъ, обладалъ необычайной способностью изображать не только людей, начиная отъ барина и кончая послѣднимъ работникомъ, но и импровизировать цѣлыя сцены, взятыя, впрочемъ, изъ дѣйствительной жизни; такъ, напр., онъ изображалъ разговоръ барина и приказчика: приказчикъ докладываетъ о бездождіи, о неурожаѣ, о болѣзняхъ, бѣдности и пьянствѣ; баринъ сердится, выходитъ изъ себя, винитъ во всемъ приказчика и выгоняетъ вонъ.

Представленія Дзендзика одобрялись не только крестьянами, но и господами. Понаѣдутъ, бывало, гости, позовутъ его въ залу, напоятъ, накормятъ, обласкаютъ, ободрятъ, и начинается представленіе. Сперва онъ говоритъ за одного, потомъ за другого, и невозможно различить, они-ли это говорятъ, или онъ. Гости такъ и покатываются со смѣху, и баринъ ничего, не сердится. Но онъ не всегда шутки представлялъ, иногда такое представитъ, что просто за сердце возьметъ; но господа предпочитали веселыя сцены, особенно подкутивши, и Дзендзикъ веселилъ ихъ.

Что означаетъ собственно слово «дзендзикъ», слушатели мои никакъ не могли объяснить мнѣ. Я поняла только, что это было прозвище, а не фамилія. «Так дразнили ёго», говорили они.

Этотъ простонародный разсказъ о Дзендзикѣ рядомъ съ моими разсказами о Сальвини и Сарѣ Бернаръ доказалъ мнѣ, однако, что мы понимаемъ другъ друга, и я начала чтеніе.

Смѣхъ, послышавшійся съ первыхъ страницъ въ нашей аудиторіи, чрезвычайно ободрилъ меня. Слушатели смѣялись и надъ льстивымъ разговоромъ дворецкаго съ паничемъ, и надъ разсказомъ о томъ, какъ выдаютъ у нихъ замужъ воспитанницъ, и надъ дерзостями слугъ, направленными на ябедницу, Василису Перегриновну, и надъ уничиженіемъ ея передъ барыней, и надъ подкутившимъ барынинымъ любимцемъ, Гришкой, и надъ пьяницей приказнымъ Неглигентовымъ, смѣялись такъ, точно будто смотрѣли на сцену, и передъ ними шло представленіе. Иногда смѣхъ этотъ переходилъ просто въ хохотъ и заглушалъ на минуту голосъ учительницы. Но не однимъ смѣхомъ проявляли они свое пониманіе комедіи Островскаго; рядомъ съ нимъ шли замѣчанія весьма серьезнаго свойства. «Вона не все не од щbрого сёрця (не искренно), а на хвалу соби робить», говорили они объ Уланбековой. — «Ця Василиса коле, як гадюка! Ій скризь діло, дё и не треба (ей вездѣ дѣло, гдѣ и не нужно!) Сама ябеда — друга Орина!» характеризовали они Василису Перегриновну. — «То вона годила (угождала), а то пішла на противность». — «То вони з серця, з досади на ycй пішли! З жалю! Озлобилася!» говорили они о бѣдной Надѣ, рѣшившейся идти на свиданіе къ Леониду въ минуту озлобленія и отчаянія. Однимъ словомъ, слушатели какъ нельзя лучше понимали характеры дѣйствующихъ лицъ. Они вспоминали прошлое, то горькое прошлое; въ которомъ каждый изъ нихъ зналъ исторію Нади и Леонида.

— Вони усі тоді таки паничі були (тогда всѣ барчуки были точно такіе же), — говорила съ горечью одна изъ женщинъ.

— Хіба тепер такіх немае. (А развѣ теперь нѣтъ такихъ)? возразилъ ей кто-то какъ бы въ утѣшеніе.

— Ну, преставленіе! сказалъ съ чувствомъ сапожникъ, вставая съ мѣста и отыскивая между другими свою шапку.

— Яке и не представленіе, коли воно правда (какое же это представленіе, если здѣсь сама правда), — возразила ему даже какъ-то обидчиво свекровь.

— Ох, тай жалібна и, трохи (едва) не заплакала! говорила баба Марья.

Учительница поинтересовалась знать, что больше имъ понравилось: это, или «Первый винокуръ». — «Куди»! сказалъ Демьянъ, выразительно махнувъ рукой, «то казна що — шутка, а не правда!» (то ничтожество — шутка, а это правда). «И жалібннна» (и очень грустная), добавила съ чувствомъ старостиха.

— Я и забув, що цёго не було, сказалъ добродушно Григорій, позабывши, вѣроятно, на минуту, что это представленіе, а не самая жизнь.

— Як-же воно не було, коли було, возразила горячо свекровь, очевидно, беззавѣтно увѣровавъ въ происшествіе. Въ эту минуту намъ казалось, что вопросъ о народномъ театрѣ рѣщонъ и что у насъ могутъ и должны быть общія пьесы съ народомъ.

Надо замѣтить, впрочемъ, что во время чтенія была и доля комическаго, которая отчасти устранилась-бы, еслибы пьеса не читалась, а шла на сценѣ, — такъ напр., не привыкнувши къ формѣ драматическихъ произведеній и къ безпрерывной смѣнѣ дѣйствующихъ лицъ, слушатели наши то и дѣло спрашивали: «не вони у двох балакають» (это они вдвоемъ разговариваютъ)? — «А бариня пішла? — А панич де? — А Василиса пішла, чи, може, підслухйе»? и т. д., безцеремонно договаривали фразы или возражали на нихъ, перебивая чтеніе, такъ напр. мы читаемъ: «лучше бы вы чужихъ грѣховъ не трогали, а то помирать сбираетесь, а чужіе грѣхи пересуживаете, — нешто не боитесь»?.. — «Смерти», договариваетъ слушатель. «Ахъ, перестань, что ты еще выдумываешь»! говоритъ Уланбекова Василисѣ Перегриновнѣ о своемъ миломъ сыночкѣ, — «онъ ребенокъ совсѣмъ».

— Ребенокъ гарний, шо дивчат у сад кличе (хорошъ ребенокъ, — дѣвокъ въ садъ зоветъ), отвѣчаетъ кто-то изъ слушателей, не ожидая, что скажетъ на это Василиса Перегриновна.

— Не съ тобой говорятъ, что ты вмѣшиваешься во всякое дѣло, говоритъ ей Уланбекова.

— И правда: і чого-таки лізти! добавляютъ слушатели.

Когда на сценѣ появляется пьяница и шутъ Неглигентовъ, весь растрепанный и всклокоченный, одинъ изъ слушателей говоритъ отъ его имени: «подивітьця (посмотрите), шо я за сторія! — Ще й не вмився! Хоч-бы прибрався (пріодѣлся)! — Тільки-ж прибився (вернулся), нікоди було! — Вчили, вчили, а ума не вставили»! шумятъ слушатели. Но не всѣ, однако, такого мнѣнія о Неглигентовѣ. Свекоръ подкупается его высокопарной рѣчью, его нелѣпыми псевдо-датинскими словами и говоритъ солидно остальнымъ слушателямъ: «и чого регочетесь? Він хоч і пьяний, а розумно разговорюе, по панск!»! (И чего смѣетесь? Хоть онъ и пьянъ, а говоритъ разумно, какъ господа).

При словахъ «скоро разсвѣтать станетъ» кто-то изъ бабъ говоритъ тревожно, шопотомъ: «а Наді и досі нема» (до сихъ поръ нѣтъ)! точно боится, что вотъ-вотъ ея хватится барыня.

Когда Уланбекова упоминаетъ о томъ, что она видѣла страшный сонъ, а Василиса Перегриновна перебиваетъ ее, вы видите, какъ одинъ изъ слушателей положительно сердится за это и говоритъ недовольнымъ тономъ: «ох, тай циганьский характеръ у ціеі Василиси, — може-б бариня сон росказала, а вона перебиви»

Но даже всѣ эти наивныя замѣчанія, которыя вызываютъ у васъ невольную улыбку, вмѣстѣ съ тѣмъ и радуютъ васъ, какъ признаки оживленія и заинтересованности вашихъ слушателей.

При чтеніи «Воспитанницы» насъ поражала простота, образность и сила языка Островскаго, и никогда, кажется, онъ не казался намъ такимъ великимъ народнымъ писателемъ, какъ въ эти минуты.

Гроза. Драма въ пяти дѣйствіяхъ. Соч. Островскаго (т. III).

Вѣроятно, «Воспитанница» произвела на нашихъ слушателей благопріятное впечатлѣніе, такъ какъ на слѣдующій день явилось нѣсколько новыхъ лицъ, не посѣщавшихъ прежде нашихъ чтеній. Николай Безинскій привелъ брата своего, старшину, человѣка весьма солидныхъ свойствъ; пришла жена прикащика, нарядившись въ свое праздничное платье; пришла еще одна женщина, бросившая спѣшную работу дома и явившаяся «хоч трохи послухати» (хоть немного послушать), какъ выразилась она. Эти новыя лица увеличили тѣсноту аудиторіи, но не внесли въ нее ни капли стѣсненія: старые слушатели чувствовали въ ней себя какъ дома и относились къ новымъ лицамъ какъ бы нѣсколько снисходительно, несмотря на то, что тѣ стояли выше ихъ по рангу. — «Сідайте-бо, сідайте»! (Садитесь! садитесь)! говорили они имъ покровительственно.

— Чи не вчорашне, як далі було, чи щось новеньке? (Что это — продолженіе вчерашней исторіи или что нибудь новенькое), — спросилъ Григорій, съ любопытствомъ заглядывая въ книгу.

Учительница объяснила, что вчерашнее кончилось, а это новое, и начала перечень дѣйствующихъ лицъ.

— Отже-ж там одна сімья була, а тут дві, замѣтила оживленно старостиха, — побачимо, шо з іх буде. (Тамъ была одна семья, а здѣсь двѣ, — посмотримъ, что изо всего этого выйдетъ).

Началось чтеніе. Слушатели не спрашивали болѣе какъ въ прошлый разъ: «хто не? Не-ж вони у-двох балакаютъ»? А бариня пішла"? и т. п. Они, видимо, освоились съ разговорной формой и съ перемѣной дѣйствующихъ лицъ; но замѣчанія иного рода, обличавшія необычайную степень оживленія и заинтересованности, такъ и сыпались со всѣхъ сторонъ. Вотъ появляется Кудряшъ и, негодуя на своеволіе самодура Дикого, говоритъ: «мало-то у насъ парней на мою стать, а то бы мы его озорничать отучили»!

— Помьяли-бу закритому місті! Нема краще наставленія! У нас такъ! говорятъ слушатели и смѣются.

Выходитъ Дикой съ крикомъ и бранью. Смѣхъ усиливается.

— От-такий як-риз наш старий, говоритъ кто-то, лае и лае, и лае! Якъ на его дивитися, не треба и представленія!.

Появляется Борисъ и разсказываетъ о томъ, что онъ состоитъ въ полной зависимости отъ дяди своего, Дикого, и въ томъ только случаѣ получитъ наслѣдство, если, по завѣщанію бабушки, безпрекословно будетъ угождать ему, — «Буде діло! зроду не бачити ему тіх грошей! хоч який виноватий старий, а все прав!» говорятъ кругомъ. «Не мабуть такий дядько, як той, що руку показав!» замѣчаетъ со смѣхомъ дѣдъ Бруско, только теперь разоблачая свое ироническое отношеніе къ разсказу «Христосъ въ гостяхъ у мужика». (Изданіе «Посредника»).

— Тетка каждое утро всѣхъ со слезами умоляетъ, говоритъ далѣе Борисъ, «батюшки, не разсердите! голубчики, не разсердите!»

— Тітці, мабуть, за всіх влізи (Теткѣ, вѣрно, за всѣхъ достается) — замѣчаетъ Григорій.

Борисъ передаетъ комическую исторію о томъ, какъ однажды гусаръ обругалъ на переѣздѣ Дикого, и говоритъ: «а каково домашнимъ было! послѣ этого двѣ недѣли прятались всѣ по чердакамъ, да по чуланамъ».

«Як горобді!» (какъ воробьи), замѣчаетъ иронически дѣдъ Бруско.

Длинный монологъ Кулигина, характеризующій мѣстные порядки и нравы, производитъ большое впечатлѣніе на публику и вызываетъ выраженія сочувствія, особенно его мечты выиграть милліонъ и употребитъ его на общественныя нужды. «От як-би по цёму году нам такий чоловік попавсь!» (вотъ еслибы на этотъ годъ намъ такой человѣкъ попался), говоритъ свекровь. "И у купціи те-ж саме, що и у нас, « замѣчаетъ вдумчиво Демьянъ, „усі порядки наши!“ (и у купцовъ тоже самое, — всѣ порядки наши). „А хіба купці не такі люде, як мы?“ (а развѣ купцы не такіе же люди, какъ и мы), возражаетъ ему Григорій.

— Е цёго цвіту по всёму світу, говоритъ дѣдъ Бруско.

— У купціи хоч одна ругань ідё, вони все-ж таки люди паліровані, (у купцовъ по крайней мѣрѣ только ругательста, они все-таки люди полированные), „а у нас зараз бити!“ (а у насъ сейчасъ драться) говоритъ Иванъ Позняковъ. И, очевидно, подъ непосредственнымъ впечатлѣніемъ прочитаннаго, признается чистосердечно передъ всей честной компаніей, какъ его мать родная поѣдомъ ѣстъ и его, и невѣстку, какъ схватитъ его за чуприну и таскаетъ, пока не выбьется изъ силъ, а онъ все молчитъ, лишь-бы жену не трогала, на немъ, на одномъ все сердце свое сорвала.

Признаніемъ Бориса въ томъ, что онъ любитъ замужнюю женщину, всѣ остаются очень недовольны. — „Не и своё встряи! На ёго ще не такого дядька треба! Дурь у голову лізе!“ говорятъ слушатели. (Не въ свое дѣло ввязался! Ему еще не такого дядю надо! Дурь въ голову лѣзетъ)!

Появленіе Кабанихи и разговоръ ея съ сыномъ и, невѣсткой вызываютъ и смѣхъ, и самыя оживленныя замѣчанія, — „Як ни обратись до нёі, ycи не в моду“ (все невпопадъ), говоритъ свекоръ. „Ну, мати! Ох, тай характерна-ж! Нічим до нёі не примѣнишся!“ (Никакъ къ ней не примѣнишься), говорятъ вокругъ.

Когда Кабаниха уходитъ со сцены, дѣдъ Бруско замѣчаетъ съ иронической улыбкой: „висповідувала тай пішла“! (Выисповѣдала, да и ушла).

Но мы оставимъ на минуту нашихъ слушателей, чтобы сказать нѣсколько словъ о старшинѣ Безинскомъ. Старшина этотъ человѣкъ весьма не глупый, но до-нельзя комичный напущенной на себя важностью и сознаніемъ собственнаго величія. Онъ съ снисходительной развязностью подаетъ руку господамъ и смотритъ свысока на меньшую братью. Вотъ этотъ-то старшина сидѣлъ весьма чинно и съ достоинствомъ слушалъ чтеніе въ то время, какъ другіе хохотали до слезъ, и вдругъ при одной изъ комическихъ сценъ, увлекшись, очевидно, до самозабвенія, онъ прыснулъ и — что называется — покатился со смѣху самымъ безцеремоннымъ образомъ. Отхохотавшись и утирая слезы грязнымъ ситцевымъ платочкомъ, на который онъ, кажется, также смотритъ, какъ на одинъ изъ атрибутовъ барства, такъ какъ преувеличенно часто вынимаетъ его изъ кармана и сморкается, онъ, видимо, одумался, остался недоволенъ собой, принялъ обычный глубокомысленный видъ, заговорилъ объ неотложныхъ общественныхъ дѣлахъ, призывающихъ его къ 12 часамъ, и ушелъ.

Чтеніе продолжалось. Первые монологи Катерины были прослушаны съ большимъ вниманіемъ. — „Тоска така, де-б ділась“ (не знаешь, куда дѣваться отъ тоски!) сказала баба Марья, а Иванъ Позняковъ разсказалъ о какомъ-то паробкѣ — мечтателѣ ихъ села, который вообразилъ себѣ, что онъ можетъ летать, привязалъ къ плечамъ гусиныя крылья, бросился съ горы внизъ и расшибся.

Во время разсказа Катерины объ ея поэтическихъ снахъ Демьянъ замѣтилъ: „спасена душа!“ а при монологѣ: „лѣзетъ мнѣ въ голову мечта какая-то, и никуда я отъ нея не уйду“, сказалъ серьезно и задумчиво: „гибельні мислі!“ (гибельныя мысли).

Появленіе зловѣщей барыни съ двумя лакеями, предвѣщающей всѣмъ геенну огненную, скорѣе ужаснуло, чѣмъ разсмѣшило публику. Большинство лицъ было серьезно и сосредоточенно.

Замѣтимъ между прочимъ, что свекоръ съ первыхъ словъ невзлюбилъ Варвару. „Друга мати!“ охарактеризовалъ онъ ее и все предсказывалъ, что она вотъ-вотъ выдастъ матери тайну Катерины; но прочіе не раздѣляли ни его опасеній, ни его антипатіи. „Не така дівчина, що нічого не злякаетця (не испугается)! Вона Катерину як стіна заслоня“ (она заслоняетъ Катерину, какъ стѣна) говорили они о Варварѣ.

Разсказъ странницы Ѳеклуши о томъ, что „васъ, простыхъ людей, каждаго одинъ врагъ смущаетъ, а къ. намъ, къ страннымъ людямъ, къ кому шесть, къ кому двѣнадцать приставлено“, — возбудилъ ироническое замѣчаніе: „у нёі, мабутъ, не дванадцять, а пів-сотні“. Судя по этому, единичному, впрочемъ, замѣчанію, можно было предполагать, что и послѣдующія росказни странницы Ѳеклуши о неправедныхъ судьяхъ и песьихъ головахъ возбудятъ смѣхъ въ слушателяхъ, но это оказалось не такъ: лица окружающихъ были серьезны, слова странницы слушались со вниманіемъ и интересомъ, и возгласы носили на себѣ характеръ возгласовъ горничной, Глаши, которая говоритъ: „а мы тутъ сидимъ, ничего не знаемъ! еще хорошо, что добрые люди есть, нѣтъ-нѣтъ да и услышишь, что на бѣломъ свѣтѣ дѣлается; а то бы, такъ дураками и померли“.

„Хоч роскажуть, спасибі! — Земля слухом поповняетця!“ вторили ей слушатели. Одна только старостиха имѣла видъ нѣсколько озадаченный и послѣ короткаго раздумья произнесла громко, какъ бы въ отвѣтъ самой себѣ: „от-же я чула, що на якомусь острові чи-що знайшли таких людей, що усі шёрстю поросли, а все-ж таки голови людячі, а не собачі!“. Сообщенное ею свѣдѣніе тоже не вызвало ни улыбокъ, ни возраженій, а очевидно принято было просто какъ фактъ, не подлежащій никакимъ обсужденіямъ.

Когда Катерина говоритъ Варварѣ: „обманывать-то я не умѣю, скрыть-то ничего не могу!“ — сапожникъ замѣтилъ съ сочувствіемъ: „правдива душа, коли й тут цёму не вивчилась!“ (правдивая душа, если даже здѣсь этому не научилась).

Когда Варвара говоритъ о Тихонѣ: „съ маменькой сидитъ. Точитъ она его теперь, какъ ржа желѣзо“, — дѣдъ Бруско добавилъ иронически: „жуё!“ (жуетъ).

Во время прощанія Кабанихи съ сыномъ и ея наставленія и ему, и Катеринѣ, Демьянъ замѣтилъ вздыхая: „ycй по приказу, усе по приказу!“ (все по приказу, все по приказу).

Во время монолога Катерины — „теперь тишина у насъ въ домѣ“… и т. д. баба Марья сказала: „як птиця у неволі“!

— Сама до сёбе гомонить, сама себе розважа, добавилъ Григорій.

Въ нѣкоторыхъ мѣстахъ смѣхъ слушателей казался намъ какъ бы неумѣстнымъ и даже нѣсколько циничнымъ, но очень можетъ быть, что онъ производилъ на насъ такое впечатлѣніе потому, что, зная предстоящій конецъ, мы понимали трагизмъ предшествующихъ ему событій, между тѣмъ какъ слушатели относились непосредственно къ тому, что происходитъ у нихъ на глазахъ, и жили настоящимъ; такъ напр. они смѣялись во время разлуки Катерины съ мужемъ, когда онъ говоритъ: „не разберу я тебя, Катя! то отъ тебя слова не добьешся, не то что ласки, а то такъ сама лѣзешь“! Смѣялись и при словахъ Кабанихи: „что на шею-то виснешь, безстыдница! не съ любовникомъ прощаешься! онъ тебѣ мужъ — глаза! Аль порядку не знаешь? — въ ноги кланяйся“? Смѣялись, когда Варвара, уговаривая Катерину принять ключъ, говоритъ: „тебѣ не надо, — мнѣ понадобится; возьми, не укуситъ онъ тебя!“ — „Ей яка!“ (вишь какая) „Підведё!“ шутили они.

Но стоило заговорить Катеринѣ, чтобы смѣхъ тотчасъ утихалъ, — столько участія и уваженія вселилъ въ нихъ, очевидно, ея образъ.

Разговоръ пьянаго Дикого съ Кабанихой вызвалъ опять неудержимый смѣхъ, особенно хохотали при его признаніи въ томъ, какъ онъ жаденъ на деньги. „Оцё и іх пара зъ кумою“, замѣтилъ дѣдъ Бруско о немъ и о Кабанихѣ, а Иванъ разсказалъ по этому поводу нѣсколько анекдотовъ объ одномъ старикѣ баринѣ» весьма напоминающемъ самодура Дикого.

Кудряша слушатели называли «Кучерявый», и появленіе его доставляло имъ, видимо, каждый разъ большое удовольствіе. Они добродушно смѣялись надъ встрѣчей его съ Борисомъ, когда онъ, предполагая въ немъ соперника, говоритъ: «чужихъ не трогай! У насъ такъ не водится, а то парни ноги переломаютъ!» Но съ момента послѣдняго признанія Бориса, что онъ любитъ замужнюю женщину, и отвѣта Кудряша: «эхъ, Борисъ Григорьевичъ, бросить надоть!» настроеніе слушателей мгновенно измѣнилось, они почувствовали, что это ужъ не шутка.

При чтеніи о громоотводѣ, грозѣ и электричествѣ оказалось, что слушатели наши слыхали обо всемъ этомъ отъ школьниковъ, и что Маруся читала имъ на эту тему нѣсколько популярныхъ брошюръ. Мы весьма сожалѣли, что не имѣли времени остановиться и распросить, насколько усвоили они эти понятія. Изо всей пьесы намъ пришлось только объяснить выраженіе «перпетуумъ мобиле».

Во время втораго выхода барыни, заставившей трепетать несчастную Катерину, Григорій сказалъ голосомъ, полнымъ участія, смѣшаннаго съ негодованіемъ: Отта треклята дужче грози переляг" (Эта проклятая баба хуже грозы перепугаетъ)!

Незадолго до признанія Катерины въ своемъ преступленіи передъ матерью и мужемъ, одна изъ женщинъ замѣтила голосомъ, полнымъ тревоги: «невжё вони сознаетця?» (Неужели она сознается).

Когда Тихонъ, жалуясь на измѣну жены, говоритъ: «ужъ что жена противъ меня сдѣлала! ужъ хуже нельзя!». Демьянъ замѣчаетъ съ укоромъ: «а сам хіба не гуляи! Тобі все нічого!» (А самъ, развѣ, не гулялъ! Тебѣ все съ рукъ сойдетъ!) «И сам гріхатий», (И самъ грѣшенъ) замѣтилъ съ усмѣшкой дѣдъ Бруско.

Въ прощальной сцѣнѣ съ Борисомъ, когда измученная Катерина говоритъ ему о мужѣ: «постылъ онъ мнѣ, постылъ, ласка-то его мнѣ хуже побоевъ!» «Краще, як-бы Він мене що-дня біи!», вторитъ ей, какъ эхо, чей-то голосъ, и затѣмъ, когда она остается одна и задумывается, тотъ-же голосъ говоритъ тревожно: «не попаде додому, задумала у річку, от побачите».

Когда затѣмъ Катерина удаляется, а на сцену выходятъ Кабановы, Кулигинъ и работникъ съ фонаремъ, въ хатѣ чувствовалось состояніе тревоги. «Не вже іі шукати»! Хоч-бы не допустили до гріха!" говорили слушатели почти шопотомъ. Тревога эта возрастала все болѣе и болѣе, и при словахъ за сценой: «эй, лодку! Женщина въ воду бросилась!» послышались громкіе возгласы: «ой, Боже-ж мій! Рятуйте! (Спасите!) Цё-ж вона!» (Вѣдь это она и есть).

Баба Параска, во все время чтенія старавшаяся по обыкновенію казаться приличной, разсудительной и благочестивой женщиной, и осуждавшая Катерину за измѣну мужу, подъ конецъ какъ-то притихла и съежилась, и когда вынесли трупъ Катерины, схватила себя за голову и громко зарыдала: «а тій матери, що дитина втопилась, от-тій горе!» (А каково той матери, чья дочь утопилась!) голосила она вполнѣ искренно, вспоминая, быть можетъ, при этомъ покойницу Пашу, свою единственную дочь.

Большинство слушателей — и мужиковъ, и бабъ тихо всхлипывало. Никто не трогался съ мѣста. Трудно опредѣлить, какъ долго могла-бы продлиться эта молчаливая печаль, еслибы старостиха не оборвала ее своимъ рѣзкимъ голосомъ: «буде журитися (довольно печалиться)! дивітця — музика гра!» сказала она, указывая пальцемъ на картину, висящую на стѣнѣ, изображающую очень живо деревенскую свадьбу, — и смѣясь своимъ нервнымъ смѣхомъ. Очевидно, ей самой невыносимо тяжело было отъ испытанныхъ ощущеній и хотѣлось поскорѣй сбросить ихъ съ души. Но, такъ или иначе, это какъ будто пробудило слушателей, они заговорили всѣ разомъ, какъ-то нервически и необычно громко, торопясь высказать другъ другу свой взглядъ на происшествіе и доказать правоту своего мнѣнія. Ничего подобнаго мы не видали еще никогда въ стѣнахъ нашей скромной аудиторіи. Казалось, что съ души каждаго поднялось что-то, что давило ее, что просилось наружу, о чемъ невозможно было говорить спокойно, не горячась и не размахивая руками.

— Як-же вам, хто винен? и «чимъ и привити, цю Катерину?» явились, кажется, первыми вопросами, вызвавшими бурю.

— «Мати винна! мати, мати, мати!» кричала старостиха, стуча кулакомъ по столу. «Хіба-ж так можно — написти и гризти, гризти, гризти!» вторилъ ей кто-то. «Хіба матері не обіда, як и дитини не люблять!» кричала въ свою очередь свекровь со слезами въ голосѣ. «Bcи-ж таки мати винна, ніхто, як мати! Як-бы не вони, не було-б и ціёі грози! Увёсь гріх од неіі гризла, гризла, поки не втопила! От і слухай старіх людей! Якій бы там не був злобитель, а як вмер, то гріх судити, як вона судила! Катерина и так за слізьми світа Божого не бачила, чого ж ще дужче істи!» кричало нѣсколько голосовъ. «А як-би вона, добра була, вони-б покорилась, а то зараз топитяся, шоб мати корили» (упрекали), возвышался опять надъ другими пискливый голосъ свекрови и тотчасъ-же вновь покрывается голосами защитниковъ. «Вона муки не внесла! От добрй хіба пішла топитися?! Добра мати, нічого казати! І чого він, дурній, и з собою не взяв, аджё-ж знав, яка мати!» (И зачѣмъ онъ, дуракъ, съ собою ее не взялъ, вѣдь зналъ же, какая у него мать!).

И опять слышится крикливый голосъ свекрови: «хіба-ж и було и торбі носити, вашу Катерину?» и опять потокъ голосовъ: «вони ніяк не виновата, ніяк! Не все вони, стара, таку справу дала! Не вбивай ні ділом, ні словом, сказано у Писанію! Шайка хороша, нічого казати! Як-бы вона не гризла! От яга!» (Настоящая баба-яга!).

Наконецъ баба Параска, успѣвшая уже оправиться отъ своего порыва и принять усвоенный ею приличный видъ, обратилась къ публикѣ и сказала возвыся голосъ: «и чого ни кричите, неначе пьяні!» (И чего вы орете, — словно пьяные).

Демьянъ, у котораго на глазахъ еще блестѣли слезы, а лицо было блѣдно, какъ никогда, взглянулъ на нее съ ненавистью и презрѣніемъ и произнесъ также громко: «які-ж мы пьяни, то вы вже дуже благородні!» Она смолчала, но возгласъ ея отрезвилъ нѣсколько слушателей, и разговоры начались въ болѣе умѣренномъ тонѣ. Параска была, впрочемъ, отчасти права въ своемъ сравненіи: лица слушателей были до того красны и оживлены, а въ гулѣ, который стоялъ въ хатѣ, слышалось столько возбужденія, нервной крикливости, раздраженія и сдержанныхъ слезъ, что каждый посторонній человѣкъ навѣрное принялъ-бы за пьяныхъ этихъ мужиковъ и бабъ, только что пришедшихъ отъ ранней обѣдни вмѣстѣ съ учительницей.

«Дівка виновата, вона и ключём утопила» (Дѣвка виновата, она ее ключемъ утопила), говорилъ уже болѣе сдержанно свекоръ «вони жалібна, щой казати» (Горестная исторія, — что и говорить), отвѣчалъ кому-то старикъ Григорій о самой пьесѣ дѣдовымъ тономъ, «тільки мені здаётця, що без любови прожити можно булё, щоб потім не топитися» (мнѣ-бы только казалось, что и безъ любви можно прожить, чтобъ потомъ не топиться). «Ни вже те прожили, вам добре казати», возразила старостиха. (Вы уже это пережили, вамъ хорошо говорить!) «А хіба забули, як и тій кніжці напечатано: любовь не пожар, горитъ — не втушиш» замѣтилъ Иванъ Позняковъ, припоминая пословицу, приведенную въ разсказѣ «Христосъ-сѣятель», прочитанномъ на-дняхъ. Этотъ Иванъ Позняковъ обладаетъ особенной склонностью приводить цитаты изъ прочитанныхъ книгъ и въ особенности изъ Евангелія, къ сожалѣнію, впрочемъ, далеко не всегда кстати, но у него есть на это оправданіе: «воно лучше, як готове наставленіе», говоритъ онъ, «то самому прибірати трёба, а то вже сказано» (оно лучше — готовое наставленіе, не нужно самому придумывать, тутъ уже сказано). «Въ беззаконіи прелюбодѣяніе! лукавий соблазнив», продолжаетъ онъ, желая видимо прихвастнуть своею ученостью. (Онъ немножко грамотный, бываетъ постоянно въ церкви и такъ-же, какъ и свекоръ, силится закидывать по-русски). «Одійди от гріха и сотвори благо», заключаетъ онъ свою рѣчь. — «Адже-ж Адам и Ева святі були, і тіх змій соблазнив», отвѣчаетъ ему какъ-бы въ защиту Катерины Демьянъ. «Блажённі милостиві, яко ті помилувані будутъ», говоритъ уже почти некстати Иванъ, высыпая этимъ, вѣроятно, послѣднія крохи своей учености.

«Трёба-б терпіти», настаиваетъ свекровь, снимая платочекъ съ головы и утирая имъ потъ съ раскраснѣвшагося лица. (Слѣдовало бы терпѣть).

«Терпіти, поки втопитися, тоди плити», (Терпи, пока утопишься, а затѣмъ плыви), иронизируетъ дѣдъ Вруско. «Мабуть уci Катерини таки несчастлив!», говоритъ свекоръ, припоминая «Катерину» Шевченка. (Должно быть, всѣ Катерины такія несчастныя).

Слушатели подымаются съ лавокъ, крестятся на иконы, отдаютъ поклонъ, учительницѣ и расходятся одинъ за другимъ, но и въ сѣняхъ слышатся еще разговоры все о томъ-же. «А мені і Тихона жалко, — зостався сам, а там жуга у домі» (неурядица въ домѣ), соболѣзнуетъ баба Марья.

«Горілку тепер дужче пий, тай годі», замѣчаетъ дѣдъ Бруско.

«И з кого воно знято?» (И съ кого все это списано?), говоритъ Демьянъ, пожимая плечами.

«Хто его зна, з кого, тільки у всіх людей те-ж саме», отвѣчаетъ ему старостиха. (Кто его знаетъ, съ кого, только у всѣхъ людей тоже самое).

«Вона жалібіша од первоі», говоритъ сапожникъ. (Она жалостнѣе первой).

«И xiба-ж вона, бідна, мало и об Богові думала!» продолжаетъ соболѣзновать баба Марья (И развѣ она, бѣдняжка, мало и о Богѣ размышляла).

«Яке воно понятне та хороше, так и душу тобі и заляже. Тепер буде и упомку (будетъ памятно), як де такий примір побачимо, зараз згадаемо!» (сейчасъ вспомнимъ), говоритъ уже за порогомъ чей-то голосъ.

«Грѣхъ да бѣда на кого не живетъ». Драма въ четырехъ дѣйствіяхъ. Соч. Островскаго (т. IV).

Драма эта была также прослушана нашей деревенской публикой съ большимъ интересомъ и сопровождалась возгласами, замѣчаніями и сравненіями съ жизнью; такъ напр., описывается въ пьесѣ пріѣздъ Бабаева въ уѣздный городокъ и праздные люди, то-и-дѣло подходящіе къ окну полюбопытствовать. — «Де як наша дітвора» (точь-въ-точь, какъ наши дѣти), замѣчаетъ одинъ изъ слушателей, указывая пальцемъ на маленькое окно хаты, въ которомъ виднѣется нѣсколько дѣтскихъ личекъ, близко прислоненныхъ къ стеклу.

Является къ Бабаеву мелкій чиновникъ, предлагая ему свои услуги по дѣлу, забросившему Бабаева въ этотъ городишко, и намекаетъ ему на свою многочисленную семью. — «Щоб шо-небудь перепало, хоч на табак», (Чтобы что-нибудь перепало, хоть на табакъ) говоритъ кто-то изъ слушателей, и т. д.

Слуга Карпъ, вызываетъ общія симпатіи. Слушатели договариваютъ его рѣчи и сочувствуютъ каждому его слову. «Да если, сударь, съ ними нѣжности разводить…» начинаетъ говорить Карпъ по поводу тѣхъ-же приказныхъ, «вони и штани здіймуть» (то они оберутъ до рубашки), кончаетъ за него безцеремонно кто-то изъ слушателей.

Всѣ сходятся на томъ, что «до паничіи колись приставляли от-такіх самісінькіх дядьків» (въ былое время такихъ точно дядекъ приставляли къ барчукамъ), и говорятъ съ сочувствіемъ: «не Карпъ!»

Въ біографіи Жмигулиной, старой дѣвицы, явившейся къ столичному франту Бабаеву напомнить прежнее знакомство, когда она и младшая сестра ея Таня жили на хлѣбахъ у его покойной матушки, слушатели принимаютъ самое живое участіе. «Нічого казати, жалованье — тридцать карбованціи у год» (Легко сказать, — тридцать рублей жалованья въ годъ), говорятъ они о приказномъ, отцѣ Жмигулиной, и начинаютъ разсчитывать, сколько это приходится въ-мѣсяцъ и въ день. Но, несмотря на эту участливость, характеристика Жмигулиной, гордящейся, своимъ происхожденіемъ и съ презрѣніемъ смотрящей на купцовъ и мѣщанъ, сдѣлалась для нихъ ясна съ первыхъ страницъ. «И чого вона видаё з себе благородну, яка-ж вона благородна?» — «Ій тільки поламатися треба», говорили они. (И къ чему она корчитъ изъ себя благородную, какая-же она благородная? Ей только-бы поломаться).

Когда Жмигулина говоритъ: «обстоятельства наши были такія, что Таня принуждена была выйти за лавочника», слушатели замѣчаютъ: «ще и слава Богу!» (Еще и слава Богу!)

«Не хотілося, мабуть, щоб лавошницею звали, так який же тут сором! Може Він умом і серцем вище од нёіі» вступились они за Краснова.

«Тим вона и ума понабралась, що довго гуля», (То то она и ума понабралась, что долго гуляетъ), остритъ кто-то, намекая на то, что Жмигулина засидѣлась въ дѣвушкахъ.

«Ще подивимось (посмотримъ), шо воно вийде! — Вам звістно, шо далі було?» обращается одинъ изъ мужиковъ къ учительницѣ, заинтересовавшись уже, очевидно, пьесой; но она уклоняется отъ отвѣта, находя слишкомъ преждевременнымъ подымать завѣсу будущаго пьесы. Воображеніе слушателей и безъ того забѣгаетъ впередъ. «Ось побачите, шо Він іі перемане!» (Вотъ увидите, онъ ее сманитъ), говорятъ они о Бабаевѣ и Танѣ еще во время разговора его съ Жмигулиной.

Больной мальчикъ, Аѳоня, братъ Краснова, наблюдающій окружающихъ лицъ съ своего печальнаго ложа, — съ печки, и возмущающійся неправдой и ложью, возбудилъ самыя искреннія симпатіи. «Ему світ не милый! — Голубе сизый!» говорили съ соболѣзнованіемъ бабы. (Ему свѣтъ не милъ, голубь сизый!)

«Цей заміча! Він усе навироти стрежё! Він усе зна, хоч і хворий! Він отпече!» (Этотъ подмѣчаетъ! Такъ и брѣетъ на перекоръ, онъ все знаетъ, хоть и больной! Онъ отчитаетъ!), говорили съ сочувствіемъ мужики.

Его прозорливость, его мѣткія и подчасъ желчныя замѣчанія каждый разъ вызывали одобрительный смѣхъ публики. Вообще смѣха и шутокъ было достаточно впродолженіе всего чтенія, такъ напр. Жмигулина говоритъ Краснову:, «учтивѣй вы не можете?» — «Як зъуміи, так і одказав», отвѣчаютъ въ публикѣ.