Ищущий правды (Абрамов) — ДО

I. НЕЛЮДИМЕЦЪ.

I.

Еслибы читатель, проѣзжая нѣсколько лѣтъ тому назадъ черезъ Шалашную, вздумалъ спросить, гдѣ живетъ Аѳанасій Лопухинъ, едва ли бы онъ получилъ надлежащій отвѣтъ. Дѣло въ томъ, что шалашниковцы рѣдко величаютъ другъ друга по именамъ и фамиліямъ, а больше все по прозвищамъ, «по улишному», какъ выражаются они сами. Есть здѣсь Рыло и Косоролый, Опенокъ и Налыгачъ, Отче нашъ и Прострѣли-твое-пузо, и т. д. Въ этомъ отношеніи остроуміе шалашниковцевъ не знало предѣла и всякая мало-мальски смѣшная черта давала матеріалъ для клички. Былъ, напримѣръ, мужикъ съ громадными ноздрями — его прозвали Ноздря; другой подтягивалъ постоянно порты — ему дали кличку Подтяни-штаны. Что касается Аѳанасія Лопухина, то онъ тоже былъ извѣстенъ только подъ кличками. Въ молодости его за быстроту и юркость прозвали «швыткимъ», а потомъ онъ былъ извѣстенъ подъ именемъ «нелюдимца». Послѣднюю кличку онъ раздѣлялъ съ двумя другими мужиками, отъ которыхъ его отличали добавочнымъ прозвищемъ — «закомелистый»; два же другіе «нелюдимца» назывались — одинъ «толстымъ нелюдимцемъ», а другой — «смирнымъ».

Прозвище «нелюдимцевъ» какъ нельзя кстати было дано Лопухину и двумъ другимъ мужикамъ: это были «нелюдимцы» нетолько въ томъ смыслѣ, что они сторонились людей, но еще и въ томъ, что они совершенно не похожи на прочихъ обитателей Шалашной. Въ то время, какъ большинство шалашниковскаго населенія раззорялось, обременялось долгами и недоимками, и попадало въ кабалу, а меньшинство быстро богатѣло на счетъ большинства, «нелюдимцы» стояли отъ всего этого въ сторонѣ: трудолюбивые, хозяйственные и непьющіе, они не должны никому, но и имъ никто не долженъ; ихъ неграбятъ и они не грабятъ. Оттого, хотя дома «нелюдимцевъ» полныя чаши, но они не «богатѣи». Матеріальная самостоятельность позволяетъ «нелюдимцамъ» держать себя независимо и не бояться никого. И кулаки страшно ненавидятъ «нелюдимцевъ», какъ потому, что «ихъ не забротаешь», такъ и потому, что, глядя на нихъ, и заурядный мужиченко начинаетъ думать: «эхъ, вѣдь и я такъ-то жилъ бы, еслибы мои денежки не шли къ Роспоясову!..»

Изъ трехъ шалашниковскихъ «нелюдимцевъ» Аѳанасій Иванычъ Лопухинъ былъ безспорно самый замѣчательный. Это былъ мужикъ лѣтъ сорока, съ широкою черною бородою, съ медленною поступью и медленною важною рѣчью. Послѣднюю Аѳанасій Иванычъ усвоилъ, странствуя по разнымъ канцеляріямъ и объясняясь съ разными начальниками: онъ былъ нѣсколько лѣтъ постояннымъ шалашниковскимъ ходокомъ.

Это былъ «мірской человѣкъ» въ лучшемъ смыслѣ этого слова, стоявшій «за міръ» всюду и всегда. Много пришлось вытерпѣть Аѳанасію Иванычу за «міръ»: не разъ онъ сиживалъ по мірскимъ дѣламъ въ пересыльныхъ и иныхъ тюрьмахъ, не разъ «препровождался» по этапу, не разъ получалъ собственноручныя начальственныя наставленія. Все переносилъ безропотно «мірской ходокъ» и всегда былъ готовъ положить душу за «міръ». Такое самопожертвованіе объяснялось какъ увѣренностью, что «міръ» не выдастъ и что бы съ ходокомъ ни случилось, его семья не пропадетъ, такъ и тѣмъ представленіемъ о «мірѣ», которое сложилось въ умѣ Аѳанасія Иваныча. Онъ былъ большой идеалистъ и построилъ свое представленіе о «мірѣ» какъ изъ реальныхъ данныхъ, такъ и изъ продуктовъ своей фантазіи. Старый строй общественныхъ отношеній въ Шалашной давалъ дѣйствительно много данныхъ для идеализаціи. Плачется, напримѣръ, вдова, что посѣяла бы она, да полосу вспахать некому — глядь, а полоса невѣдомо кѣмъ вспахана, только сѣй. Горюетъ какой-нибудь слабосильный мужикъ съ большою семьею, что хлѣбъ у него вышелъ, а взять негдѣ; вышелъ на утро на улицу, а на завалинкѣ мѣшокъ муки. Была въ Шалашной нищенка; ѣздила она съ попами собирать «новь», набирала нѣсколько возовъ хлѣба всякаго рода, а потомъ раздавала всѣмъ, кто нуждался и приходилъ къ ней. «Міръ» дѣйствительно заботился о своихъ членахъ и выручалъ ихъ изъ нужды; помогалъ трудомъ, собиралъ для нихъ по раскладкѣ хлѣбъ, давалъ деньги. Умеръ въ острогѣ ходокъ — его семьѣ «міромъ» выстроили новую избу и «міромъ» обработывали нѣсколько лѣтъ землю, пока не выросли сыновья ходока. Подобныя черты стараго шалашниковскаго строя Аѳанасій Иванычъ обобщилъ и, на основаніи ихъ, создалъ свое представленіе о «мірѣ». Этотъ міръ справедливости и равенства, гдѣ «каждый за всѣхъ и всѣ за одной», Аѳанасій Иванычъ полюбилъ до того страстно, что дѣйствительно могъ пожертвовать за него жизнью.

Но жизнь шла, принося съ собою все новыя и новыя явленія. Старый строй сталъ рушиться, старые обычаи стали исчезать. «Міръ» малу-по-малу превращался въ собраніе людей, ничѣмъ не связанныхъ другъ съ другомъ, людей, интересы которыхъ нетолько не солидарны, но часто прямо противоположны. Усиливались тяготы, лежащія на мужикѣ, усиливалась нужда; какъ грибы росли и множились кулаки. Нужда заставляла гнаться за копейкой, а погоня за копейкой разрывала всякія связи. Въ Шалашной начинался культъ золотому тельцу. Аѳанасій Иванычъ, въ качествѣ идеалиста, былъ слѣпъ и не замѣчалъ, что творилось вокругъ него. Ему все казалось, что онъ живетъ при прежнихъ условіяхъ жизни, когда все дѣлалось «скопомъ», «сопча», «юромъ», когда все было по-милу, по-любу, когда совѣсти отводилось приличное мѣсто въ деревенской жизни: «совѣсть — не порогъ, черезъ нее не переступишь». Но, какъ извѣстно, заблужденіе не можетъ быть вѣчнымъ, и Аѳанасій Иванычъ долженъ былъ прозрѣть, тѣмъ болѣе, что юркіе шалашниковцы, замѣтивъ его простоту и непониманіе современныхъ порядковъ, обдирали его какъ липову корку.

У старосты былъ сынъ дурачекъ, и къ тому же хромой. Понравилась дурачку дѣвка, первая шалашниковская красавица, дочь бѣднаго мужика, по прозвищу Пустобрюхій. Староста послалъ сватовъ. Какъ ни лестно было Пустобрюхому породниться съ «богатѣемъ», да еще старостой, но когда дѣвка завыла благимъ матомъ, жалко стало отцу отдавать свою дочь за дурака, и онъ отказалъ сватамъ. Староста освирипѣлъ и сталъ мстить. Съ тѣхъ поръ онъ чуть не ежедневно сталъ гонять Пустобрюхова «въ подводы» и, наконецъ, такъ замучалъ его, что онъ, несмотря на всю свою смиренность, рѣшился просить защиты у «міра». «Міряне», отлично знавшіе всю суть дѣла, при первыхъ же словахъ Пустобрюхова на сходѣ, начали совѣтовать ему похориться старостѣ.

— Ты чего ершишься-то? Чего дочери-то не отдаешь, а? Въ этакой-то дворъ?.. Да важный мужикъ за честь почелъ бы… а ты? Эхъ, ты, пустое брюхо!..

— Господа старички! возразилъ Пустобрюхій: — оно отчего бы не отдать? Только зачѣмъ онъ Василису мою сватаетъ? Сами знаете, сынъ-то у него дурахъ, а самъ онъ…

— Ну, ну, что я-то самъ? разбойникъ? душегубъ, что ли? а? налетѣлъ на Пустобрюхаго староста.

— Да что? всѣмъ это извѣстно: снохачъ ты…

— Честной міръ! завопилъ староста: — что-жь это онъ поносить меня? За это съ него должно взять штрахъ!

— Штрахъ, штрахъ! раздались голоса: — ведро водки…

— Что вы, братцы, заплакалъ Пустобрюхій: — да у меня и денегъ нѣту…

— Денегъ нѣту? ничего!.. Вали, ребята, къ нему на дворъ! волоки дроги, заложимъ въ кабакъ!

Аѳанасій Иванычъ слушалъ и ушамъ своимъ не вѣрилъ. И это его излюбленный «міръ»?!

— Стойте, стойте, братцы! закричалъ онъ какимъ-то болѣзненнымъ голосомъ: — что вы это дѣлаете?

Всѣ замолчали. Мужики, собравшіеся бѣжать за дрогами, остановились. Кто-то сказалъ:

— Ну-ка, послухаемъ, что скажетъ Нелюдимецъ.

— А то и скажу, что отродясь я васъ не ругивалъ, а нонче выругаю… За что вы штрахъ-то берете? За то, что мужикъ свое дитё на муку да на поруганіе не отдаетъ? Вѣдь вы-жь всѣ знаете, что староста — снохачъ…

— А ты не очень-то! закричалъ староста: — не видишь: я при медалѣ…

Какой-то оборванный мужиченко подхватилъ послѣднія слова старосты и козлинымъ голоскомъ прокричалъ:

— Иёнъ при медалѣ!

«Міряне» разсмѣялись.

— Зачѣмъ вы мирволите старостѣ? продолжалъ Аѳанасій Иванычъ: — ныньче онъ одного осѣдлалъ, завтра другого, такъ онъ васъ всѣхъ зануздаетъ…

— Да что вы его слушаете? перибилъ Аѳанасія Иваныча одинъ изъ друзей старосты: — вѣдь водки онъ вамъ не поднесетъ…

«Міряне» еще разъ разсмѣялись.

— А вѣдь это правда, заговорили они: — не угостишь вѣдь, Иванычъ?

Аѳанасій Иванычъ плюнулъ и ушелъ со схода.

— Такъ-то лучше, заговорили любители даровой выпивки: — что-жь, за дрогами бѣжать?

— Валяй!

«Штрахъ» былъ выпитъ. Черезъ мѣсяцъ Василиса стояла подъ вѣнцомъ съ дуракомъ, а еще черезъ мѣсяцъ убѣжала въ городъ, гдѣ, какъ говорится, пустилась во всѣ тяжкія. Пустобрюхій съ горя спился.

Для Аѳанасія Иваныча ударъ былъ слишкомъ силенъ. Всѣ его завѣтныя вѣрованія разбились въ прахъ; у него не остаюсь ничего, на чемъ бы могла отдохнуть душа. И какъ онъ прежде любилъ «міръ», такъ сталъ теперь ненавидѣть его, совсѣмъ не принимая во вниманіе нужду и другія уменьшающія вину «міра» обстоятельства.

И Аѳанасій Иванычъ нетолько пересталъ посѣщать сходы, нетолько удалился отъ «міра» и всѣхъ дѣлъ его, но ему просто стали противны всякія сношенія съ людьми. Если его звали въ гости, онъ отказывался идти; если у него просили какой-нибудь вещи, онъ давалъ. Онъ постоянно былъ дома, показывался на улицѣ только тогда, когда шелъ въ церковь или выѣзжалъ на поле. Шалашниковцы сначала крайне удивлялись происшедшей въ Аѳанасіѣ Иванычѣ перемѣнѣ, но потомъ мало-по-малу привыкли къ ней и только изрѣдка вспоминали «чудного мужика», котораго прозвали «нелюдимцемъ», придавая этому слову какое-то особенное, смѣшно" значеніе.

Запершись въ своемъ дворѣ, «нелюдимецъ» не могъ не думать о поразившемъ его фактѣ. Мысль его упорно работала, причемъ работа эта направлялась исключительно на отыскиваніе фактовъ несправедливости, неправды, обмана. Онъ послѣдовательно разобралъ отношенія шалашниковскаго «міра» въ отдѣльнымъ членамъ и наоборотъ, отношенія шалашниковцевъ другъ къ другу, семейныя отношенія, отношенія попа къ «мірянамъ» и наоборотъ, и всюду нашелъ утерю старыхъ патріархальныхъ порядковъ и замѣну ихъ чѣмъ-то безобразнымъ. Не такъ давно, напримѣръ, въ Шалашной попъ былъ изъ свинопасовъ. Проѣзжалъ архіерей черезъ Шалашную, а въ ней на ту пору не было дьячка; стали шалашниковцы просить у архіерея дьячка — тотъ и говорить: «Выберите вы граматнаго человѣка, я его и поставлю въ дьячки». А въ то время въ Шалашной было только четыре человѣка граматныхъ, и изъ нихъ только одинъ свинопасъ согласился поступить въ дьячки. Такъ свинопасъ и сталъ дьячкомъ, а потомъ дослужился до попа. Понятно, что такой попъ, какъ свой человѣкъ въ Шалашной, какъ человѣкъ, котораго потребности не превышали потребностей каждаго зауряднаго шалашниковца, наконецъ, какъ человѣкъ, работавшій въ полѣ на ряду съ прочими обитателями Шалашной, находился въ наилучшихъ отношеніяхъ съ своими прихожанами и бралъ за исполненіе требъ самое ничтожное вознагражденіе. Совсѣмъ другіе порядки установились со смертью этого попа, и съ появленіемъ въ Шалашной «кончившаго богословію». Новый попъ, какъ человѣкъ съ широкими потребностями и нежелающій унижаться до труда, такъ повелъ себя по отношенію къ прихожанамъ, что они съ первыхъ же дней завыли и назвали попа «грабителемъ». Вмѣсто любви, которою пользовался прежній попъ, новый внушилъ шалашниковцамъ страшнѣйшую ненависть къ себѣ, и они старались вредить ему чѣмъ только могли: обмазывали ему ворота дегтемъ, ломали плетни, обкрадывали огородъ и т. п. А ругали такъ, какъ могутъ ругать только шалашниковцы. Въ свою очередь, попъ тѣснилъ и давилъ шалашниковцевъ тоже какъ могъ: по нѣскольку дней не хоронилъ покойниковъ, давалъ новорожденнымъ самыя невѣроятныя имена, отказывалъ подъ самыми пустыми предлогами въ вѣнчаніи и бралъ за требы изумительныя цѣны. Словомъ, между попомъ и прихожанами установились настоящія военныя отношенія, Тѣ же военныя отношенія нашелъ Аѳанасій Иванычъ и въ семьѣ. Въ старину, въ Шалашной семьи были многочисленныя, обыкновенно въ двадцать, тридцать и болѣе душъ. Нѣсколько поколѣній мирно уживались на одномъ дворѣ. Каждой вновь образующейся семьѣ строили на дворѣ особую клѣтушку, и только эта клѣтушка была собственностью (и то не полною) малой семьи; все остальное имущество считалось принадлежащимъ большой семьѣ, какъ совокупности всѣхъ малыхъ. Всѣ члены семьи подчинялись одному старику, который распоряжался общимъ имуществомъ и судилъ, и рядилъ возникающія въ семьѣ неудовольствія, споры и ссоры. Да и ссоръ-то почти никакихъ не было: не изъ-за чего было ссориться. Работали всѣ одинаково и имуществомъ пользовались одинаково. Совсѣмъ не то теперь. У Аѳанасія Иваныча примѣръ передъ глазами — сосѣдская семья, въ которой идетъ постоянное воровство. Женатый сынъ и его жена крадутъ потому, что хотятъ уйти изъ семьи; дочь крадетъ потому, что ей надо съ чѣмъ-нибудь выйти замужъ; неженатый сынъ — потому, что ему надо жениться; старуха-мать — потому, что «кто-жь ее будетъ на старости кормить?» и т. д. Постоянно ссоры, ругня, драки; Аѳанасій Иванычъ не былъ безусловнымъ поклонникомъ старины; онъ зналъ и въ старыхъ порядкахъ много дурного. Но тамъ дурное вознаграждалось хорошимъ. Но чтобы чѣмъ-нибудь вознаграждались нынѣшнія безобразія, этого Аѳанасій Иванычъ не видѣлъ.

Разобравши подобнымъ образомъ всѣ явленія деревенскаго обихода, Аѳанасій Иванычъ пришелъ къ тому выводу, что «вездѣ одинъ развратъ». Само собою, что его простой умъ не могъ удовлетвориться однимъ отрицательнымъ выводомъ и тутъ же поставилъ вопросъ: неужто все такъ и будетъ?

Рѣшить этотъ вопросъ Аѳанасій Иванычъ, однако, не успѣлъ, такъ какъ этому помѣшало одно событіе, случившееся въ Шалашной и измѣнившее всю жизнь Нелюдимца.

II.

Жена Аѳанасія Иваныча была далеко не изъ тѣхъ женскихъ натуръ, которыя во всемъ слѣдуютъ за мужьями. Когда Аѳанасій Иванычъ затворился дома отъ всѣхъ, она нетолько не прекращала сношеній съ сосѣдками, но еще усилила ихъ. Набѣгавшись по чужимъ дворамъ, она возвращалась нагруженная богатымъ запасомъ новостей, которыя и сообщала мужу и дѣтямъ. Подлаживаясь подъ настроеніе мужа, она чаще всего останавливалась на новостяхъ мрачнаго рода. Василія Чернаго сыновья за волосы изъ хаты на улицу вытащили, у Москвитиныхъ дочь-дѣвка родила, вдовѣ Прокопенчихѣ «міръ» отказалъ въ землѣ на томъ основаніи, что она бездушная, и т. д. Мужъ слушалъ и еще болѣе укрѣплялся въ своемъ отвращеніи отъ однодеревенцевъ.

Какъ-то Аѳанасій Иванычъ возвращался поздно вечеромъ съ поля, усталый и сердитый. Не успѣлъ онъ въѣхать на дворъ, какъ къ нему подскочила жена:

— Слышалъ? Антошку-то въ Сибирь сошлютъ!..

— Какъ сошлютъ? удивился Аѳанасій Иванычъ.

— А такъ и сошлютъ, міромъ…

— Да ты что, очумѣла, вѣрно? Развѣ міръ можетъ ссылать?

— Самъ ты, видно, ополоумѣлъ! Сходи завтра на сходъ, вотъ и увидишь, что я говорю правду.

— Тьфу! баба! сплюнулъ Аѳанасій Иванычъ и поѣхалъ подъ сарай.

«Сказано — сорока стрекочетъ», думалъ онъ, распрягая лошадь. Но тутъ же подумалъ: «а, може, и взаправду? Съ нихъ станется: сказано — разбойники!» Въ концѣ-концовъ, сообщенная женою новость такъ заняла его, что онъ чуть-было не забылъ положить корму своей вѣрной сивкѣ и, только ложась спать, вспомнилъ о своемъ промахѣ и поспѣшилъ загладить его. Засыпая, онъ порѣшилъ сходить завтра на сходъ.

Слѣдующій день былъ воскресный. Утро было свѣтлое, небо чистое. Черезъ нѣсколько времени послѣ обѣдни, передъ зданіемъ, на которомъ красовалась заржавѣвшая отъ времени и издававшая при каждомъ движеніи воздуха пронзительный визгъ вывѣска, гласившая; «шалашниковское сельское правленіе», стояла громадная толпа народа. Это не былъ обыкновенный сельскій сходъ, ибо на сходъ собираются погалдѣть одни только домохозяева. Здѣсь были представители обоихъ половъ и всѣхъ возрастовъ, или, вѣрнѣе сказать, высыпало все шалашниковское населеніе. Впереди, передъ самымъ крыльцомъ правленія стояли сѣдые, какъ лунь, старики, давно не посѣщавшіе сходовъ, и солидные большаки; прямо за ними расположились бабы въ классическихъ позахъ, т. е. подперевъ рукою щеку; по бокамъ стояла шалашниковская молодежь, на одной сторонѣ парни въ сапогахъ, щедро смазанныхъ духовитымъ дегтемъ, а на другой — дѣвки въ праздничныхъ разноцвѣтныхъ платьяхъ; и, наконецъ, по всей площади разсыпались, цѣпляясь за отцовъ и матерей, братьевъ и сестеръ, молодыя шалашниковскія поросли — ребятишки и дѣвчата.

Надъ всей толпой царило торжественное молчаніе. Шалашниковскія бабы, въ другое время пользовавшіяся языками безъ зазрѣнія совѣсти, теперь дали имъ отдыхъ. Не слышно было даже лусканья сѣмячекъ, составляющихъ необходимую принадлежность шалашниковскаго праздника. Всѣ, видимо, прониклись сознаніемъ важности минуты и постарались придать своимъ лицамъ подобающее выраженіе. Центральная группа стариковъ и средниковъ стояла, опершись на палки и опустивъ глаза внизъ. Бабы уныло глядѣли на центръ и, время отъ времени, тихонько вздыхали, а нѣкоторыя даже крестились. Парни и дѣвки только украдкой поглядывали другъ на друга. Даже мелюзга, и та затаила дыханіе.

Однимъ словомъ, при первомъ же взглядѣ на толпу, было ясно, что готовилось совершиться что-то чрезвычайно важное или, по крайней мѣрѣ, необыкновенное для шалашниковцевъ. И дѣйствительно, въ этотъ день шалашниковское общество намѣревалось въ первый разъ воспользоваться своимъ правомъ «исключать изъ своего состава порочныхъ членовъ и передавать ихъ въ распоряженіе правительства», т. е. говоря проще, правомъ ссылать своихъ членовъ въ Сибирь.

Никогда ничего подобнаго не было въ Шалашной. Шалашниковцы даже не подозрѣвали, что они обладаютъ подобнымъ правомъ. Ссылка въ Сибирь была для Шалашной вещью очень знакомою: не мало шалашниковцевъ ушло «по владимиркѣ». Тутъ были и преступники, и жертвы такъ называемыхъ деревенскихъ «недоразумѣній». Но шалашниковцы всегда видѣли, что ссылкой въ Сибирь занимается начальство. Подерутся, напримѣръ, двое пьяныхъ шалашниковцевъ и одинъ не «потрафитъ», «перепустить», «угодитъ не въ то мѣсто», отправитъ противника на тотъ свѣтъ, пріѣдетъ слѣдователь, произведетъ дознаніе, заберетъ съ собою въ городъ «перепустившаго» мужика, а тамъ его подержатъ сперва въ острогѣ, а потомъ отправятъ въ Сибирь., Произойдетъ «недоразумѣніе» между шалашниковскимъ и обществомъ и господиномъ становымъ приставомъ — опять наѣзжаетъ начальство, забираетъ «зачинщиковъ» и «подстрекателей», подержитъ въ острогѣ и отправляетъ въ Сибирь. Роль шалашниковскаго общества во всемъ этомъ ограничивалась тѣмъ, что оно поставляло матеріалъ для ссылки, вязало этотъ матеріалъ и отвозило его на своихъ подводахъ въ городъ.

И вдругъ шалашниковцы узнаютъ, что ихъ «міръ» можетъ ссылать своихъ членовъ самъ, помимо велѣній и желаній начальства. Открытіе это сдѣлалъ кабатчикъ Хоперъ и вотъ по какому поводу.

Когда въ Шалашной водворились «новые порядки», изъ бѣднѣйшаго большинства ея населенія выдѣлилось нѣсколько человѣкъ, которые не имѣли буквально ничего, но зато и не боялись буквально ничего. Звали въ Шалашной подобныхъ людей «голопятыми» и «оголтѣлыми». Въ описываемую эпоху въ Шалашной такихъ «голопятыхъ» было сравнительно немного — всего пять человѣкъ; но, несмотря на свою малочисленность, они давали себя знать. Если въ будничный день на улицѣ раздавался дикій ревъ, то это значило, что по улицѣ шествуетъ «голопятый». Если пропадала какая-нибудь вещь, то это значило, что она украдена и снесена къ Хопру въ кабакъ «голопятымъ». Особенно доставалось отъ «голопятыхъ» такъ называемымъ «обстоятельнымъ мужикамъ». Безъ церемоніи вламывается къ нимъ въ хаты «голопятый» и оретъ: «ты отъ меня попользовался — купилъ за три рубля мою лошадь, подавай же мнѣ на водку!» или: «я тебѣ три года даромъ работалъ, давай хоть на косушку!» И обстоятельный мужичокъ лѣзетъ въ карманъ и даетъ на косушку, приговаривая: «На, на! только уйди отъ грѣха!..»

«Голопятый» — пропащій чловѣкъ; у него, какъ говорится, ни кола, нк двора. Жизнь его — или пьянство, или тоска по водкѣ; будущность — сгорѣть отъ водки или быть раздавленнымъ телегою, валяясь гдѣ-нибудь ночью на дорогѣ. Словомъ, онъ — ничтожество. Но въ то же время, онъ и сила: «голопятому» ничего не стоитъ украсть, пустить «краснаго пѣтуха» и даже убить человѣка. Въ острогѣ или въ Сибири жизнь его будетъ нисколько не хуже настоящей — чего же ему бояться? И «голопятый» нетолько не боится никого, но и самъ внушаетъ всѣмъ страхъ: его кормятъ и поятъ, и даже сносятъ всевозможныя издѣвательства, которыя позволяетъ себѣ «голопятый».

Изъ пяти шалашниковскихъ «голопятыхъ» четверо были народъ болѣе или менѣе смирный: они добывали себѣ кормъ или просьбами «Христа ради», или подсобляли кому-нибудь по хозяйству; пьяны были не болѣе половины дней въ году, и пьяные были смирны, не лѣзли въ драку и развѣ только позволяли себѣ ругаться. Совсѣмъ иными качествами отличался пятый «голопятый». Нѣсколько лѣтъ тому назадъ, это былъ хорошій, работящій мужикъ, если и не особенно зажиточный, то, по крайней мѣрѣ, стоявшій далеко отъ той послѣдней ступени бѣдности, на которой онъ находился теперь. Величали его тогда Антономъ Иванычемъ и считали мужикомъ добрымъ и разсудительнымъ. Разсудительность его пользовалась даже нѣкоторою извѣстностью и на сходахъ его голосъ выслушивался внимательно. Раззорилъ его «случай» (въ Шалашной все отъ «случаевъ» раззоряются): повезъ онъ въ дождливую погоду въ городъ муку; на одномъ изъ спусковъ, самомъ крутомъ, почти вертикальномъ, лошадь его оступилась, и онъ вмѣстѣ съ возомъ и лошадью полетѣлъ внизъ въ лощину. Въ результатѣ получилось: лошадь сломала переднія ноги, мука разсыпалась и смѣшалась съ грязью, а самъ Антонъ съ раздавленной грудью лежалъ на спинѣ среди лужи. Здѣсь онъ лежалъ до самаго вечера, когда его подобрали и привезли домой возвращавшіеся съ городского базара сосѣди. На утро, въ избу Антона собрались шалашниковцы, пожалѣли Антона, подивились, какъ это они, ѣздившіе тысячу разъ по опасному спуску, доселѣ не догадались привести его въ маломальски порядочный видъ, затѣмъ разошлись и забыли и про Антона, и про спускъ. Цѣлыхъ два года болѣлъ Антонъ; семья его питалась въ это время тѣмъ, что продавала различныя принадлежности хозяйства, и такъ какъ покупателей было только двое, купецъ Распоясовъ, да кабатчикъ Хоперъ, которые поэтому давали цѣны ни съ чѣмъ несообразныя, то нѣтъ ничего удивительнаго, что когда Антонъ поднялся на ноги, у него не оказалось ни движимой, ни недвижимой собственности, кромѣ жалкой хатенки, да и эта послѣдняя за какіе-то долги «подлежала» Распоясову. Нужно было заводить сначала все хозяйство; но, во-первыхъ, не было у Антона прежнихъ силъ, а, во-вторыхъ, не съ чего было начать. Бросился-было Антонъ по своимъ прежнимъ благопріятелямъ, но тѣ только ахали, да высказывали свои сожалѣнія, а помощи никакой не оказывали. Озлился Антонъ и сталъ пить: жена его сперва кое-какъ перебивалась, но потомъ, измучившись, ушла въ другое село, откуда она была взята и гдѣ у нея оставался холостой братъ, и увела съ собой дѣтей. Антонъ спился окончательно и сталъ въ ряды «голопятыхъ». Изъ Антона Иваныча онъ обратился въ Антошку.

Отъ своихъ товарищей онъ отличался необыкновенною злостью. Ругался такъ, что даже привычному шалашниковскому уху становилось жутко. Не было такой мерзости, которой онъ не могъ бы выкинуть. Разъ къ купцу Распоясову пріѣхала городская родственница, дебелая купецкая дочь, считавшая своею обязанностью на каждомъ шагу громогласно удивляться «мужицкому невѣжеству». Антошка, услышавши объ этомъ, сказалъ: «я тебѣ покажу невѣжество!» и въ одинъ прекрасный вечеръ, когда городская барышня сидѣла на крыльцѣ Расноясовскаго дома, онъ явился откуда-то передъ нею, въ чемъ мать родила, и произнесъ: «госпожа купчиха! позвольте съ вами разговоръ имѣть». Подобныя продѣлки оставались безнаказанными, такъ какъ своимъ безумнымъ и злобнымъ взглядомъ Антошка невольно внушалъ боязнь къ себѣ и заставлялъ ожидать отъ себя всего; а безнаказанность дѣлала его еще смѣлѣе. При этомъ, во всѣхъ его поступкахъ была своего рода тенденція: жертвами антошкиныхъ мерзостей были всегда попъ, Распоясовъ, кулаки, т. е. люди, нелюбимые всѣмъ шалашниковскимъ населеніемъ. Поэтому, Антошку любили всѣ шалашниковцы, исключая, конечно, тѣхъ, на кого обрушивались его выходки; его охотно кормили, пускали ночевать и снабжали остатками одежды. Ивогда шалашниковцы пользовались имъ для того, чтобы насолить какому-нибудь шалашниковскому патрицію. Распоясовъ выдавалъ замужъ свою дочь и устроилъ пирушку, шалашниковцы подбили Антошку появиться подъ окнами освѣщеннаго распоясовскаго дома и заорать: «эй ты, душегубъ! ты что-жь это: на нашихъ хребтахъ выстроилъ себѣ домъ, а на свадьбу насъ не приглашаешь? Давай четверть водки, не то стекла побью»!.. Гости Распоясова переполошились, самъ онъ позеленѣлъ отъ злости, но счелъ за лучшее уступить Антошкѣ…

Съ Хопромъ Антошка сперва ладилъ, такъ какъ сбывалъ ему за водку то, что ему давали доброжелатели, и что онъ стягивалъ у недоброжелателей. Но разъ какъ-то Хоперъ посмѣялся надъ Антошкой, и тотъ въ отместку ему совершилъ что-то неслыханное. Хоперъ страшно разсердился и порѣшилъ уничтожить Антошку. Боясь, однако, дѣйствовать прямо, онъ счелъ за лучшее подыскать какой-нибудь обходъ. Съ этою цѣлью онъ отправился въ городъ посовѣтываться съ однимъ своимъ пріятелемъ, законникомъ.

Пріятель Хопра называлъ себя «деревенскимъ человѣкомъ» въ томъ смыслѣ, что кормился на счетъ деревни. Онъ писалъ мужикамъ прошенія, подавалъ имъ юридическіе совѣты, расписывался за безграматныхъ въ разныхъ присутственныхъ мѣстахъ и т. п. Для приданія себѣ большей важности, а также для увеличенія своего гонорара онъ носилъ всегда съ собою старенькій портфель и былъ всегда при манишкѣ, хотя, надо правду сказать, манишка эта цвѣтомъ своимъ мало чѣмъ отличалась отъ его чернаго сюртука. Однако, несмотря на болѣе или менѣе представительную внѣшность, его крючкотворская душа сквозила въ каждомъ его движеніи, такъ что даже Хоперъ, бесѣдуя съ кѣмъ-либо о своемъ пріятелѣ, называлъ его не иначе какъ «крючкомъ». Это былъ, дѣйствительно, настоящій крючекъ, который, прицѣпившись къ кому-либо, отрывался не скоро. Во всѣхъ окружныхъ селахъ у него были пріятели въ родѣ Хопра, которые направляли къ нему мужиковъ, имѣющихъ дѣла въ присутственныхъ мѣстахъ, а онъ уже «обдѣлывалъ» ихъ.

Разыскавши въ городѣ пріятеля, Хоперъ повелъ его въ трактиръ, такъ какъ «крючекъ» подавалъ свои совѣты не иначе, какъ сидя за спиртными напитками и притомъ не въ кабакѣ, а въ болѣе приличной обстановкѣ пивной или трактира. Когда Хоперъ разсказалъ объ оскорбленіи, нанесенномъ ему Антошкой, и о своемъ желаніи такъ или иначе уничтожить Антошку, крючекъ отвѣтилъ, небрежно пропустивъ въ горло рюмку очищенной:

— Ну, что-жь, сошли его въ Сибирь!

— Какъ такъ, въ Сибирь? удивился Хоперъ.

— По общественному приговору. Въ законѣ сказано, что общество можетъ ссылать порочныхъ членовъ.

— Неужто можетъ?

— Можетъ. Это очень хорошая статья. Во всякомъ какой-нибудь порокъ есть — значитъ, всякаго и можно сослать.

— Всякаго? значитъ, и меня общество можетъ сослать?

— Если захочетъ, то и тебя можетъ.

— Вотъ тебѣ и на! однако, хорошо, что у насъ объ этомъ законѣ не знаютъ, а то мнѣ бы не сдобровать.

— Вона! ты ужь и испугался. А ты вотъ что скажи: у кого въ рукахъ ваше общество?

— У Ильи Иваныча, у Петра Макарыча, ну, и у другихъ богатыхъ, и я немного держу.

— Ну, а ты съ этими Сидоръ Макарычами, да Петрами Иванычами пріятель?

— Ну, еще бы!.. Тутъ ужь дружка за дружку…

— Такъ, какъ же тебя можетъ сослать общество, когда оно у тебя въ рукахъ?

— И впрямь! Вишь ты, а я сразу-то и не сообразилъ…

— То-то и есть. Тебѣ отъ этого закона вреда нѣтъ, а польза можетъ быть большая: чуть кто тебя погладитъ противъ шерсти, вообще вредный для тебя человѣкъ, ты сейчасъ сговорился съ пріятелями да на сходъ: такъ и такъ, вотъ у насъ есть порочный членъ! Да съѣзди когда-нибудь на большой трактъ, тамъ по всѣмъ селамъ то и дѣло по общественнымъ приговорамъ ссылаютъ: какъ кто противъ богатѣевъ заершился, такъ его — маршъ-маршъ!

— Ну, братъ, спасибо, что надоумилъ. Намъ это оченно сподручно будетъ. Я тебѣ за это на слѣдующій базаръ навезу цѣлые вороха деревенскаго добра!

— Ничего, привози.

Въ тотъ же вечеръ, какъ только Хоперъ пріѣхалъ въ Шалашную, онъ обѣгалъ всѣхъ кулаковъ и сообщилъ имъ привезенную новость. Кулаки быстро усвоили всѣ наставленія «крючка» и порѣшили не откладывать въ долгій ящикъ примѣненія права общества. Кромѣ Антошки «голопятаго», было еще нѣсколько личностей, отъ которыхъ кулаки давно желали избавиться. Это были сѣдые старики, которые умѣли иногда пристыжать сходъ и удерживать такимъ образомъ шалашниковцевъ отъ продажи своихъ кровныхъ интересовъ за водку. Нечего и говорить, что кулаки, какъ говорится, точили зубы на этихъ стариковъ и теперь увидѣли во вновь открытомъ правѣ общества средство избавиться отъ нихъ. Однако, кулаки знали, что если они предложатъ сходу сослать ненавистныхъ стариковъ, то какъ ни велико вліяніе кулаковъ на сходъ, сходъ на ихъ предложеніе не согласится. Низко пали шалашниковцы, а искра Божія въ нихъ еще оставалась. Составлять подложные приговоры отъ имени общества шалашниковскіе кулаки, по неопытности, еще не умѣли. И потому оставалось постепенно пріучать шалакниковцевъ къ пользованію новымъ правомъ и на первый разъ предложить къ ссылкѣ одного только Антошку.

Совсѣмъ иначе отнеслось къ дѣлу большинство шалашниковцевъ. Оно сразу поняло, какую роль можетъ играть въ рукахъ кулаковъ новое право общества. Каждый шалашниконецъ, сила дома или бесѣдуя на завалинкѣ съ пріятелемъ, отлично понималъ, что они — «набитые дураки», такъ какъ позволяютъ кулакамъ дѣлать на сходахъ что имъ угодно. Но когда они всѣ собирались на сходъ, то словно дурѣли и забывали все, о чемъ думали въ одиночку или бесѣдовали вдвоемъ. Сначала они отчаянно кричали и протестовали противъ предложеній кулаковъ; но потомъ — особенно, если произносились магическія слова: «ведро, два ведра» — махали руками и соглашались на все. Они предчувствовали, что тоже самое будетъ и теперь, когда кулаки предложатъ сослать кого-нибудь; и каждый невольно думалъ: «нынче Антошку сошлютъ, а завтра, можетъ, и я на его мѣстѣ буду!» Такимъ образомъ, большинство шалашниковцевъ было противъ ссылки, хотя не изъ-за какихъ-нибудь принциповъ, а просто изъ шкуробоязни.

Нашлись, однако, и принципіальные противники ссылки. Это были, во-первыхъ, старики, жившіе традиціями добраго стараго времени, когда на «кругахъ» личность цѣнилась высоко и не могло быть и рѣчи объ исключеніи кого-либо изъ общества, а тѣмъ болѣе о ссылкѣ, и, во-вторыхъ, «нелюдимцы»…

Такимъ образомъ, по вопросу о ссылкѣ Антошки образовалась сильная оппозиція, и сходъ, по поводу этого вопроса, вышелъ необыкновенно бурнымъ и шумнымъ. Торжественное молчаніе, царившее въ началѣ, было прервано прежде всѣхъ Хопромъ. Онъ принесъ сперва сходу жалобу на поступокъ Антошки, а затѣмъ разсказалъ, сколько краденыхъ вещей Антошка приносилъ къ нему въ кабакъ, да онъ не взялъ.

— Стало быть, какъ этотъ Антошка — пьяница и воръ, заключилъ онъ: — и вредъ отъ него большой, то законъ такихъ велитъ ссылать въ Сибирь на поселеніе на вѣчныя времена.

Не успѣлъ Хоперъ кончить, какъ со всѣхъ сторонъ раздались крики:

— Ишь ты, въ Сибирь! тебя бы туда, потому ты первый грабитель и житья отъ тебя нѣтъ!

— Антошка — воръ, да кто его воромъ-то сдѣлалъ? не ты ли? кабы ты краденаго не принималъ, не кралъ бы и онъ.

— Я краденаго не прималъ, огрызался Хоперъ: — а ежели онъ говоритъ: подарокъ, почемъ же мнѣ знать?..

— Туда же еще пьянствомъ коритъ, а зачѣмъ самъ кабакъ держишь?

— Отчего мужикъ и пьетъ, какъ не отъ того, что вы его грабите!..

— Ты почемъ у Антошки-то овецъ покупалъ, когда онъ больной лежалъ? по полтора? а развѣ такъ по божески можно? ты его больного грабилъ, а теперь его въ Сибирь?!

— На вѣчныя времена, а?!

Мало по малу, сходъ такъ заволновался, что нельзя было разобрать ничего, что говорили деревенскіе ораторы. Когда волненіе нѣсколько утихло, то оказалось, что пренія удалились отъ первоначальнаго вопроса и теперь шли взаимные попреки между кулаками и остальными шалашниковцами.

— Ты съ меня сколько лишку-то взялъ за десять рублей?

— А сколько?

— А, ты забылъ? А есть у тебя на шеѣ крестъ?

— Ты объ крестѣ мнѣ не толкуй, а говори объ дѣлѣ…

— Я объ дѣлѣ и говорю… Забылъ? Ну, такъ я тебѣ напомню… Взялъ ты съ меня двѣ мѣрки пшеницы, да я тебѣ три дня косилъ. Сосчитай, сколько это выйдетъ?..

— Это, братъ, ты самъ считалъ бы, когда деньги занималъ. Зачѣмъ ты приходилъ за деньгами? тянулъ я тебя?

— Нужда, братанъ, нужда!

— А я виновенъ, что-ли, въ твоей нуждѣ?

— Виновенъ. Я на что деньги-то занималъ? на подати. А отчего съ податьми не управился? оттого, что ты лѣтошній годъ за долгъ въ пол-цѣны хлѣбъ у меня отобралъ.

— А ты не занималъ бы!

— Ахъ ты, идолъ! Да развѣ я у тебя занималъ? Мою-жь лошадь за недоимки продавали — ты за семь купилъ, а мнѣ сейчасъ же за двадцать въ долгъ уступилъ… безстыжіе твои глаза!

На другомъ концѣ схода одинъ кулакъ стыдилъ окружающихъ его шалашниковцевъ.

— Васъ же, чертей, выручаешь, а вы попрекаете!…

— Ишь, благодѣтель нашелся!

— Теперь-то ты огрызаешься, а какъ весною приспичитъ, прибѣжишь, въ ногахъ будешь валяться: — выручи, молъ, Moсѣичъ! А какъ тебя выручишь, такъ ты, замѣсто благодарности, міроѣдомъ величаешь!

— Да за что тебя благодарить? Вѣдь ты черезъ эти долги кровь нашу пьешь!

Попреки продолжались довольно долго. Наконецъ, всѣ уморились, у всѣхъ осипли голоса, у всѣхъ пересохло въ горлѣ. Тогда Хоперъ, какъ ни въ чемъ не бывало, возвратился къ главному вопросу.

— Такъ вотъ я жертвую на «міръ» два ведра; только чтобы, значитъ, сейчасъ приговоръ и Антошку въ холодную!

Эта рѣчь, видимо, произвела благопріятное впечатлѣніе. Наиболѣе нетерпѣливые любители выпивки тотчасъ же предложили Хопру вопросъ:

— Пить-то къ тебѣ въ кабакъ идти, али сюда принесешь?

Аѳанасій Иванычъ молчалъ во все время схода, но теперь не стерпѣлъ и закричалъ:

— Братцы! грѣхъ вамъ! развѣ Антошка не такой же человѣкъ, какъ вы, что вы его за водку губите?

— Эко ты когда схомянулся! заговорилъ одинъ изъ кулаковъ: — чего-жь ты давче молчалъ? а теперь лѣзешь, когда ужь пошабашили? чего онъ, братцы, лѣзетъ? вонъ малецъ ужь и за водкой побѣжалъ!

Перспектива двухъ ведеръ была крайне соблазнительна. Къ тому же Аѳанасій Иванычъ, отвернувшись отъ шалашниковцевъ и отказывая имъ въ сосѣдскихъ услугахъ, очень оскорбилъ ихъ и не пользовался теперь никакимъ авторитетомъ. Да наконецъ, Антошка, воръ, пьяница, «голопятый», развѣ онъ такой же человѣкъ, какъ и шалашниковцы, когда у каждаго изъ нихъ есть, по крайней мѣрѣ, своя изба? Неудивительно, поэтому, что въ отвѣтъ на слова Аѳанасія Иваныча отовсюду послышалось: