Дочь посадничья (Авенариус) — ДО

ДОЧЬ ПОСАДНИЧЬЯ.

ПОВѢСТЬ ДЛЯ ЮНОШЕСТВА

изъ временъ Великаго Новгорода и Ганзы.

Съ 53 рисунками.

Изданіе книжнаго магазина П. Б. Лукошникова.

С.-Петербургъ, Лештуковъ переулокъ, 2.

1912.

ОГЛАВЛЕНІЕ.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

На родинѣ.

Глава I. Нѣчто о ганзейцахъ и о посадничьей дочери

« II. Прогулка по Великому Новгороду

« III. Заздравный кубокъ

« IV. Въ «пирной» палатѣ и въ Поддонномъ царствѣ

« V. Легенда о свадьбѣ подъ Рейнштейномъ

«VI. На Ладогу

« VII. Въ ловушкѣ

« VIII. Сватовство рыцаря Роланда

« XI. Ганзейцы отрекаются отъ рыцаря

« X. Совѣтъ господъ

XI. Вѣче

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

На чужбинѣ

Глава XII. До Любека

« XIII. Бургомистръ г Любека

« XIV. Архіепископъ майнцскій и рыцарь Роландъ

« XV. Маркъ приступаетъ къ своему замыслу

« XVI. Маркъ дѣлается ливонцемъ

« XVII. Маркъ дѣлается капуциномъ

Глава. XVIII. Рейнштейнская узница

« XIX. Графиня Ирмгарда

« XX. Патеръ Бонифацій просыпается

« XXI. Майнцскій бургомистръ и ростовщикъ Ицекъ Мошелесъ

« XXII. Голіаѳъ и Давидъ

« XXIII. Нищенка

« XXIV. Что «обмозговала» шутиха

XXV. Шутиха довершаетъ «обмозгованное»

XXVI. Конецъ и вѣнецъ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

НА РОДИНѢ.

ГЛАВА ПЕРВАЯ. Нѣчто о ганзейцахъ и о посадничьей дочери.

Послѣ снѣжной и лютой зимы, съ первыхъ чиселъ мая 1437 года, надъ Великимъ Новгородомъ засіяло солнце совсѣмъ полѣтнему. Навалившіеся до половины оконъ сугробы снѣга таяли не по днямъ, а по часамъ. Подъ окнами рѣзво побѣжали, зажурчали мутные ручейки, унося въ центральной, болѣе возвышенной части города всю накопившуюся на немощеныхъ улицахъ грязь въ Волховъ; окраинныя же мѣстности стали едва проходимы отъ безчисленныхъ водороинъ и колдобинъ.

Уныло торчавшія изъ-за заборовъ оголенныя, омертвѣлыя вѣтви березъ, рябинъ и тополей внезапно ежили и въ однѣ сутки покрылись зеленымъ пухомъ. А въ самой листвѣ и на крышахъ домовъ, точно опьянѣвъ отъ солнечнаго воздуха, въ задорной радости завозились, зачирикали назябшіеся за зиму воробьи. Весна, весна пришла!

Прилетѣли изъ-заморья и птицы залетныя — ганзейскіе «лѣтніе гости», на смѣну «зимнимъ гостямъ», которые спѣшно готовились уже къ отлету.

Дѣло въ томъ, что стародавній торговый союзъ «Ганза», въ составъ котораго, подъ главенствомъ Любека и Гамбурга, входило восемьдесять пять городовъ Сѣверной Германіи, высылалъ въ Великій Новгородъ ежегодно дважды — къ лѣту и къ зимѣ — цѣлую флотилію съ своими товарами. Такъ какъ, однако, нѣмецкія суда, «шнеки» (какъ называли ихъ новгородцы), сидѣли слишкомъ глубоко, чтобы пройти Волховскими порогами, то они уже на Ладожскомъ озерѣ при устьѣ Волхова становились на якорь, а привезенные ими товары: дорогія сукна, вино, соль, разныя металлическія издѣлія, шелкъ и бархатъ, крашеная пряжа, сафьянъ, перчатки, иголки и т. п., — перегружались на плоскодонныя новгородскія баржи и лодьи, доставлявшія ихъ затѣмъ вверхъ по Волхову бечевой до самаго Новгорода.

Къ описываемому нами майскому дню выгрузка въ Новгородѣ заморскихъ товаровъ «лѣтними гостями» была уже закончена. Но такъ-называемый Нѣмецкій берегъ, на которомъ по Варяжской дорогѣ былъ расположенъ Нѣмецкій или Варяжскій дворъ, еще съ ранняго утра представлялъ самую оживленную картину: на опроставшіяся рѣчныя грузовыя суда нагружалось теперь сотнями грущиковъ, съ обычнымъ шумомъ и гамомъ, всевозможное русское сырье и полусырье, предназначенное для вывоза за-границу отбывающими туда «зимними гостями»: строевой лѣсъ, деготь, поташъ, шкуры, кожа, рога и копыта, продукты мясные и жировые, ленъ, пенька, разный хлѣбъ въ зернѣ, воскъ и медъ, — все (разумѣется, за исключеніемъ лѣсного матеріала) въ бочкахъ, тюкахъ или ящикахъ.

Распоряжались нагрузкой нѣмецкіе купцы-«мастера» (Meister) и ихъ приказчики; общее же наблюденіе за всѣмъ распорядкомъ имѣлъ «ольдерманъ», выборный старѣйшина «зимнихъ гостей», Германъ Мозеръ, степеннаго вида мужчина среднихъ лѣтъ. Только-что онъ давалъ опять одному изъ купцовъ-мастеровъ какое-то указаніе, когда къ нему подошелъ съ поклономъ молодой человѣкъ и отрекомендовался рыцаремъ Роландомъ Валлерсгеймомъ, конвоирующимъ ганцейцевъ на своемъ военномъ кораблѣ, «Морской Змѣѣ», отъ Любека до Ладоги и обратно.

— Радъ познакомиться съ г-номъ рыцаремъ: шесть недѣль вѣдь придется на морѣ вѣдаться другъ съ другомъ, — произнесъ съ формальною любезностью ольдерманъ, окидывая, его съ головы до ногъ внимательнымъ взоромъ.

Молодой человѣкъ былъ богатырскаго роста и атлетическаго тѣлосложенія. Могучія плечи, мускулистыя руки и высокую грудь облегала плотно, въ обтяжку, кольчуга, спускавшаяся до самыхъ колѣнъ. Сверхъ кольчуги было натянуто безрукавное, багроваго цвѣта, полукафтанье, перехваченное чернымъ кожанымъ, съ золотою каймой, поясомъ. Изъ-за пояса выглядывала выложенная самоцвѣтными камнями рукоятка кинжала, а на боку висѣлъ длинный мечъ съ не менѣе богатой рукояткой. На темные кудри былъ щегольски насаженъ черно-бархатный беретъ съ соколинымъ перомъ. Во всѣхъ движеніяхъ молодого человѣка, обличавшихъ развитую рыцарскими упражненіями, необыкновенную тѣлесную силу и гибкость, прорывалась само и ад ѣ я нность, вызывающая и дерзкая. Ту же самонадѣянность можно было прочесть и на его загорѣломъ, обвѣтрившемся лицѣ съ большимъ орлинымъ носомъ, сросшимися на переносицѣ густыми бровями и глубокимъ шрамомъ около лѣваго виска, а также въ стальномъ, пронизывающемъ взглядѣ большихъ темносѣрыхъ глазъ, которымъ онъ, однако, при случаѣ умѣлъ придавать и обаятельную мягкость. Когда же онъ улыбался, то подъ лихо-закрученными вверхъ усами обнажался рядъ ослѣпительно-бѣлыхъ заостренныхъ зубовъ, напоминавшихъ хищную пасть волка. Словомъ, то былъ типическій красавецъ-хищникъ, который долженъ былъ производить неизгладимое впечатлѣніе — на мужчинъ своимъ воинственнымъ видомъ, а на женщинъ своею мужественною красотой.

— И безъ латъ и шлема съ перваго же взгляда въ васъ можно признать потомка славныхъ рыцарей, — продолжалъ ольдерманъ, обращаясь къ новому знакомцу учтиво, во множественномъ числѣ, но употребляя обычное въ средніе вѣка обращеніе «Ihr» и «Euch», вмѣсто принятыхъ въ наше время «Sie» и «Ihnen». — Хотя, по правдѣ сказать, я самъ не видѣлъ бы уже особенной для насъ надобности въ конвоѣ: пока мы, ганзейцы, воевали съ датчанами, и оба флота — и ихъ, и нашъ — занимались каперствомъ, а попросту говоря, морскимъ разбоемъ, мы поневолѣ входили въ полюбовную сдѣлку даже съ настоящими пиратами или, какъ они сами величали себя, «виталійскими братьями», которымъ было рѣшительно все равно, кому помогать: намъ ли. датчанамъ ли, лишь бы хорошо платили. Но съ тѣхъ поръ, какъ намъ, наконецъ, удалось истребить этихъ «виталійскихъ братьевъ» и заключить прочный миръ съ датчанами, о разбойничьихъ нападеніяхъ на Балтикѣ что-то не слышно.

— И слава Богу, — сказалъ рыцарь Роландъ; — но миръ съ датчанами заключенъ всего на пять лѣтъ, и въ настоящемъ году срокъ ему истекаетъ; а будетъ ли онъ еще возобновленъ и на будущее время? Поэтому при такомъ надежномъ конвоирѣ, какъ моя «Морская Змѣя», вы, г-нъ ольдерманъ, можете спать въ своей каютѣ такъ же спокойно, какъ у себя дома въ Любекѣ.

Ольдерманъ какъ бы съ нѣкоторымъ недовѣріемъ покосился на своего собесѣдника, но, не возражая, перешелъ на другую тему:

— А вы, что же, сегодня только съ Ладоги?

— Только сейчасъ. Надо же было взглянуть тоже на этотъ «Великій Новгородъ». Не думалъ я, признаться, что Волховъ такъ широкъ и можетъ почти-что помѣриться съ нашимъ Рейномъ.

— Да, вѣдь у васъ, г-нъ рыцарь, на Рейнѣ есть, кажется, свой собственный замокъ?

Рыцарь Роландъ почему-то насупился и слегка какъ будто замялся.

— Есть… — отвѣчалъ онъ, но тотчасъ перемѣнилъ разговоръ: — А вы, г-нъ ольдерманъ, здѣсь еще съ прошлой осени?

— Да, мы, зимніе гости, цѣлыхъ восемь мѣсяцевъ въ году ведемъ тутъ всѣ торговыя дѣла, какъ свои, такъ и тѣ, что оставлены намъ лѣтними гостями.

— Такъ что настоящими хозяевами являетесь все-таки вы?

— Какъ вамъ сказать? Здѣшній нѣмецкій дворъ построенъ, для общаго пользованія какъ зимнихъ, такъ и лѣтнихъ гостей, и ни жилыя помѣщенія, ни товарныя клѣти не составляютъ чьей-либо частной собственности. Купцы-мастера распредѣляютъ ихъ между собою по взаимному соглашенію и съ одобренія своего ольдермана. Столуются же они всѣ въ общей зимней палатѣ, гдѣ сходятся и для общественныхъ собраній; а для приказчиковъ и мальчиковъ имѣется своя отдѣльная столовая — «дѣтская».

— И ни женъ, ни дочерей своихъ никто изъ васъ брать сюда съ собой изъ Германіи вѣдь уже не вправѣ?

— Ни подъ какимъ видомъ. Живемъ мы здѣсь совершенно замкнутою, можно сказать, — монастырское жизнью.

— Т.-е. скучнѣйшею изъ скучнѣйшихъ!

— Дѣловой человѣкъ никогда не скучаетъ.

— Но правила у васъ, конечно, также монастырскія, крайне стѣснительныя?

— Для людей добропорядочнаго образа жизни новгородская «Скра» (такъ называются наши писанные законы) не можетъ быть стѣснительна. Если же кто осмѣлится разъ нарушить установленный порядокъ, то немедленно карается денежною пенею, а то и исключеніемъ изъ общины.

— Ну, это еще не такъ-то страшно!

— Какъ кому. Впрочемъ, эти сравнительно легкія наказанія установлены только за непослушаніе, за пьянство, драку и тому подобныя провинности; если же кто умышленно причинитъ другому тяжкую рану, то виновному отрубаютъ руку, а лжесвидѣтелей, воровъ и убійцъ безъ снисхожденія вѣшаютъ.

— Ого! — усмѣхнулся рыцарь Роландъ; но выступившая межъ густыхъ бровей его складка показала, что такія крутыя мѣры не совсѣмъ ему по нутру. — Ваша «Скра», однако, обязательна только для васъ, ганзейцевъ? Не можете же вы судить и наказывать новгородцевъ?

— Нѣтъ. Но въ огражденіе отъ грабежей и насилія со стороны этихъ варваровъ, нашъ Нѣмецкій дворъ, какъ видите, обнесенъ кругомъ глухой каменной стѣной. Ни одинъ туземецъ не пропускается къ намъ безъ особаго разрѣшенія ольдермана. Съ вечера же до утра ворота у насъ запираются и для своихъ; а чтобы никто какъ-нибудь не прокрался въ ночной темнотѣ, спускаются еще съ цѣпи большія презлыя собаки.

— Такъ что здѣшній вашъ Нѣмецкій дворъ какъ бы свѣтлое царство въ царствѣ тьмы?

— Вѣрно. Русскій народъ еще очень темный, но, сказать по правдѣ, предобродушный и обходительный. Имѣть съ нимъ дѣло куда легче и пріятнѣе, чѣмъ, напр., съ англичанами: тѣ тоже грубы, но въ то же время несносно-надменны. Впрочемъ, мы на всякій случай обезпечены здѣсь стариннымъ договоромъ 1270 года: договоромъ этимъ строжайше воспрещено всякому ганзейцу входить въ какія бы то ни было торговыя сообщества съ русскими, брать у нихъ товаръ въ долгъ, играть съ ними на деньги. А чтобы русскіе не нарушали договора, — за этимъ слѣдитъ ихъ собственное городское начальство: бургграфъ и герцогъ, или, по ихнему, посадникъ и тысяцкій.

— А что, г-нъ Мозеръ, — разъ вы уже упомянули о здѣшнемъ бургграфѣ, — правда ль, скажите, дочка у него такая красавица?

Вопросъ былъ до того неожиданъ, что Мозеръ озадаченно воззрился на вопрошающаго: глаза послѣдняго какъ-то предательски искрились.

— Бургфрейлейнъ красива, очень даже красива, хотя окладъ лица у нея и русскій, — отвѣчалъ ольдерманъ послѣ минутнаго молчанія. — Но плѣняетъ она не столько даже своею наружностью… Русскія боярышни, надо вамъ знать, еще большія затворницы, чѣмъ наши нѣмецкія бургфрейлейны. Здѣшній же бургграфъ воспиталъ свою дочку иначе. Жену свою онъ схоронилъ уже много лѣтъ назадъ и выписалъ для дочери изъ Ливоніи воспитательницу нѣмку, — больше, кажется, для того, чтобы дочь могла служить ему потомъ и толмачемъ: самъ онъ нѣмецкою рѣчью владѣетъ очень плохо.

— А дочь говоритъ по-нѣмецки уже свободно?

— О, да, и почти безъ акцента. Отъ воспитательницы она набралась также всякихъ общихъ свѣдѣній, о которыхъ у другихъ боярышенъ и понятія нѣтъ; поэтому не боится вступать въ разговоръ и въ пренія даже съ почтенными стариками; причемъ иной разъ разсуждаетъ такъ толково, разумно…

— Что и почтеннѣйшій ольдерманъ Германъ Мозеръ слагаетъ передъ нею оружіе? — досказалъ рыцарь съ тонкой улыбкой, изъ-за которой блеснули его бѣлые волчьи зубы.

— Вамъ, г-нъ рыцарь, было бы не до смѣха, если бы вы поговорили съ нею: она васъ сейчасъ бы срѣзала. Всю здѣшнюю мужскую молодежь она своимъ острымъ языкомъ держитъ въ почтительномъ отдаленіи… — Потому что не нашелся еще человѣкъ, который заставилъ бы сильнѣе забиться ея сердце, — если у нея вообще, есть сердце…

— Сердце-то у нея есть, и очень доброе. Такъ, когда въ прошломъ году ея воспитательница уѣхала опять къ себѣ въ Ливонію, дѣвушка долго, говорятъ, по ней плакала, не могла утѣшиться. А то нѣсколько лѣтъ назадъ, когда она была еще подросткомъ, помнится мнѣ такой случай (я самъ былъ тому свидѣтелемъ): дѣло было, какъ теперь, въ маѣ мѣсяцѣ; Волховъ уже вскрылся, но вода была еще очень холодна, потому’что на Ильмень-озерѣ ледъ не вездѣ еще растаялъ. Собрался тутъ бургграфъ прокатиться съ дочкой въ лодкѣ по Волхову. А у дочки была любимая собачка, съ которой она никогда не разставалась. И вотъ, когда они садились въ лодку (я глядѣлъ съ берега), собачка вырвалась изъ рукъ дѣвочки к бултыхъ въ воду! Теченіемъ ее тотчасъ понесло внизъ по рѣкѣ. Что же вы думаете? Дѣвочка въ тотъ же мигъ сама прыгнула вслѣдъ за нею въ ледяную воду…

— Чтобы спасти глупую собаченку? Умно, нечего сказать! Ну, и что же, спасла ее?

— Спасла. Когда она тутъ, съ собачкой своей на рукахъ, вышла на берегъ, вся промокшая насквозь, вся дрожащая отъ холода, но свѣженькая, стройненькая, съ распущенными волосами, это была такая русалочка, какой и на вашемъ Рейнѣ, пожалуй, не встрѣтишь.

— Ужъ если вы, г-нъ Мозеръ, до сихъ поръ не забыли этого случая, то она, въ самомъ дѣлѣ, должна быть русалка. Скажите: передъ отъѣздомъ вашимъ въ Любекъ вы, вѣрно, будете еще на прощаньи у бургграфа?

— Разумѣется.

— Такъ не возьмете ли вы меня съ собой къ нему?

Ольдерманъ зорко заглянулъ опять въ глаза рыцаря и отрицательно покачалъ головой.

— Дочка его все равно къ намъ вѣдь не выйдетъ, — сказалъ онъ: — для объясненій по торговымъ дѣламъ у бургграфа есть теперь свой личный секретарь, по-русски «дьякъ». Да вотъ никакъ и онъ самъ.

ГЛАВА ВТОРАЯ. Прогулка по Великому Новгороду.

Къ нимъ подходилъ молодой русскій въ легкомъ опашнѣ и остроконечномъ колпакѣ. Ни ростомъ, ни красотою лица онъ не могъ, конечно, сравниться съ рыцаремъ Роландомъ. Но въ ясномъ, открытомъ взорѣ его свѣтился недюжинный умъ, а въ осанкѣ и поклонѣ проглядывала скромная самоувѣренность.

Ольдерманъ благосклонно протянулъ ему руку.

— Вы, г-нъ секретарь, не ко мнѣ ли?

— Къ вамъ, г-нъ Мозеръ, — отвѣчалъ по-нѣмецки же посадничій дьякъ. — Бургграфъ нашъ поручилъ мнѣ узнать: не свободны ли вы завтра съ полдня, чтобы откушать у него передъ отъѣздомъ?

— Передайте г-ну бургграфу мою нижайшую благодарность. Не премину прибыть.

— Г-на Сиверса я застану, вѣроятно, въ конторѣ?

— Я такъ думаю.

Пожелавъ ольдерману добраго утра, молодой русскій, съ молчаливымъ поклономъ въ сторону рыцаря Роланда, повернулся, было, уходить, когда тотъ шагнулъ къ нему и, назвавъ себя, выразилъ желаніе съ нимъ познакомиться. Русскому ничего не оставалось, какъ сказать и свое имя, и прозванье. Оказалось, что имя его Маркъ, а прозванье Пахтусовъ.

— Я пойду съ вами, — заявилъ рыцарь. — Въ вашемъ Великомъ Новгородѣ я вѣдь впервые. Можетъ быть, вы будете такъ любезны по пути указать мнѣ нѣкоторыя достопримѣчательности города…

— Извольте.

Они подходили уже къ воротамъ Нѣмецкаго двора, когда оттуда показался самъ «лѣтній» ольдерманъ, Мартинъ Сиверсъ, на видъ угрюмый и куда болѣе строгій, чѣмъ «зимній» его собратъ.

Съ сухою вѣжливостью поздоровавшись съ Маркомъ и выразивъ согласіе на приглашеніе къ бургграфскому столу, онъ обратился къ рыцарю Роланду довольно рѣзко съ вопросомъ, отъ кого тотъ получилъ разрѣшеніе отлучиться съ своего корабля.

— Отъ васъ, г-нъ Сиверсъ, во всякомъ случаѣ такого разрѣшенія мнѣ уже не требуется, — былъ не менѣе колкій отвѣтъ. — Мои счеты лично съ вами, слава Богу, разъ на всегда покончены.

— Посмотримъ… Ужо еще потолкуемъ… — процѣдилъ сквозь зубы г-нъ Сиверсъ и завернулъ по Нѣмецкому берегу къ нагруженнымъ судамъ.

Рыцарь Роландъ залился вслѣдъ ему дѣланнымъ смѣхомъ.

— Набилъ себѣ мошну и думаетъ, что можетъ командовать даже вольными рыцарями! Теперь вы, г-нъ секретарь, значитъ, ничѣмъ уже не связаны?

— Нѣтъ, я къ вашимъ услугамъ, — видимо, нехотя отвѣчалъ молодой дьякъ, на котораго нахальная развязность «вольнаго рыцаря» произвела отталкивающее впечатлѣніе.

По берегу Волхова, мимо «Великаго» моста, соединявшаго обѣ половины города: демократическую — Торговую и аристократическую — Софійскую, — они вышли на торговую площадь, такъ-называемый «Торгъ».

— Что покупаете, господа честные? Къ намъ пожалуйте, къ намъ! Задаромъ отдаемъ! Почетный покупатель дороже денегъ! — раздавалось съ разныхъ сторонъ, когда они пробирались между торговыми палатками, возами и лотками.

Нѣкоторые изъ торговцевъ хватали ихъ даже за руки, за полы кафтана. Но личность посадничьяго дьяка была имъ, видно, хорошо знакома: когда онъ спокойно, но рѣшительно заявлялъ, что ничего имъ обоимъ не нужно, тѣ почтительно сторонились.

— Вотъ одинъ изъ древнѣйшихъ нашихъ храмовъ, посвященный Іоанну Крестителю, — указалъ Маркъ на стоявшую тутъ же, на Торгу, небольшую каменную Іоанно-Предтеченскую церковь, что на Опокахъ. Построенъ онъ еще слишкомъ триста лѣтъ назадъ. Здѣсь, передъ папертью, рѣшаются у насъ всѣ обыкновенные споры между русскими и нѣмцами. Угодно вамъ войти?

— Войдемте.

Поднявшись по каменнымъ ступенямъ, рыцарь Роландъ, при входѣ въ церковную дверь, снялъ съ головы беретъ, но, будучи католикомъ, не счелъ нужнымъ перекреститься въ православномъ храмѣ. Окинувъ бѣглымъ взглядомъ иконостасъ съ образами въ три яруса, онъ на минуту остановилъ вниманіе на стариннаго темнаго письма образѣ Іоанна Предтечи справа отъ алтаря; но когда затѣмъ поднялъ взоры къ куполу, то невольно погрузился въ созерцаніе изображеннаго въ глубинѣ его, окруженнаго ангелами, Христа Спасителя съ распростертыми, благословляющими руками. Подъ вліяніемъ этого благословенія, онъ безотчетно осѣнилъ себя теперь крестнымъ знаменіемъ; послѣ чего, уже не оглядываясь, молча вышелъ опять изъ храма на паперть..

«Онъ все-таки вѣрующій», подумалъ Маркъ и съ большею уже готовностью провелъ своего спутника въ такъ-называемое «Ярославле дворище* или просто „Дворище“, примыкавшее къ Торгу.

Дворище. представляло обширную площадь, не совсѣмъ правильной ромбоидальной формы. Съ трехъ сторонъ площадь была окружена однимъ непрерывнымъ двухъяруснымъ строеніемъ, нижній ярусъ котораго, каменный, состоялъ изъ сплошного ряда торговыхъ лавокъ, а верхній, деревянный, служилъ для склада товаровъ. На четвертой сторонѣ высилось трехъярусное каменное зданіе съ башней.

— Это вотъ дворецъ Ярослава Мудраго, правившаго Новгородомъ триста лѣтъ назадъ, — объяснилъ Маркъ.

— И здѣсь же, стало быть, до сихъ поръ обитаютъ ваши князья? — спросилъ рыцарь Роландъ,

— Нѣтъ. Нынѣшній княжій дворъ лежитъ за городомъ, а Ярославовъ дворецъ пустуетъ.

— Почему такъ?

— Потому что теперь князь уже не правитъ у насъ городомъ, а приглашается только для обороны отъ враговъ, точно такъ же, какъ вы сами, г-нъ рыцарь, приглашены для обороны ганзейскаго флота.

— Такъ въ чьихъ же рукахъ у васъ здѣсь главная власть?

— Въ рукахъ посадника (бургграфа), тысяцкаго (герцога) и архіепископа, надъ которыми стоитъ еще, однако, народное вѣче.

— Все это мнѣ не совсѣмъ еще ясно. Просвѣтите меня, пожалуйста, чѣмъ кто заправляетъ.

И сталъ Маркъ „просвѣщать“ любознательнаго спутника, что въ былое время великій князь кіевскій присылалъ въ Новгородъ одного изъ своихъ сыновей или другого родственника править городомъ и подвластною ему землей; а посадникъ былъ не болѣе, какъ помощникомъ князя. Но, благодаря своему счастливому положенію между тремя рѣчными путями внутрь страны: Западною Двиной, Днѣпромъ и Волгой, и прямому пути къ Балтійскому морю — Волховомъ, Ладогой и Невой, Новгородъ сдѣлался постепенно главнымъ центромъ отпускной и привозной торговли всего сѣверо-западнаго края. Пользуясь междоусобицей второстепенныхъ владѣтельныхъ князей русскихъ, Новгородъ захватывалъ у нихъ одну власть за другою, сталъ Великимъ Новгородомъ, а затѣмъ Господиномъ Великимъ Новгородомъ, присвоивъ себѣ званіе Господинъ наравнѣ съ управляющимъ имъ княземъ. Коренные вопросы о войнѣ и мирѣ, о торговыхъ договорахъ, о новыхъ податяхъ и пошлинахъ и т. п., стало рѣшать уже народное вѣче. Оно же приглашало къ себѣ, на опредѣленныхъ условіяхъ, того или иного князя, — не управлять уже „Господиномъ Великимъ Новгородомъ“, а лишь защищать его отъ враговъ внутреннихъ и внѣшнихъ, дабы новгородскимъ купцамъ не было никакой помѣхи въ торговлѣ и при переѣздахъ въ другія мѣста. А станетъ князь не угоденъ вѣчу, его безъ околичностей отставляютъ:, Иди, княже, откуда пришелъ: ты намъ не любъ!»

— Вотъ и теперь какъ разъ, — заключилъ Маркъ, — мы не имѣемъ князя; отставленный уже отбылъ, а съ новымъ идутъ, еще переговоры.

— Но начальствуютъ-то у васъ въ городѣ, говорите вы, одновременно три правителя?

— Три, но каждый только по своей части: посадникъ ведетъ всѣ общественныя дѣла, тысяцкій блюдетъ порядокъ, а архіепископъ вѣдаетъ духовнымъ міромъ.

— И всѣ трое избираются народнымъ собраніемъ?

— Всѣ трое. Только архіепископа кіевскій митрополитъ потомъ еще рукополагаетъ.

— А гдѣ же собирается у васъ народъ для выборовъ?

— Да вотъ тутъ же, на этой самой площади. Изволите видѣть на томъ углу башню съ колоколомъ? То — вѣчевая башня. Какъ только ударятъ въ вѣчевой колоколъ, со всѣхъ концовъ города стекаются сюда всѣ полноправные граждане, а съ того вонъ помоста держатъ имъ рѣчи.

— И вы, г-нъ секретарь, записываете рѣшенія народа?.

— Нѣтъ, для этого есть свой особый «вѣчевой дьякъ».

— Такъ; понялъ. Не пойти ли намъ теперь далѣе?

Чрезъ ворота въ сторону Волхова они вышли прямо къ Великому мосту.

Съ установленнаго на деревянныхъ сваяхъ моста рыцарь Роландъ невольно залюбовался оживленной рѣчной картиной: помимо кипучей работы на всемъ Нѣмецкомъ берегу и заподряженныхъ ганзейцами судахъ, весь Волховъ жилъ своей обычной жизнью. Со стоявшихъ у того же праваго берега, но ниже Великаго моста, лодьей продавались обывателямъ изъ первыхъ рукъ сѣно и дрова, разная живность и рыба, печеный хлѣбъ, яйца и проч. Съ пристаней, съ берега на берегъ, переправлялись лодки съ гребцами; на перерѣзъ имъ шли парусныя лодки. Противъ теченья тянулись бечевой баржи, а по теченью посреди рѣки плыли вереницей плоты за плотами. Все это въ яркихъ лучахъ майскаго солнца такъ и мелькало передъ глазами; отовсюду доносились зычные оклики, пересыпанные здоровою бранью и веселымъ смѣхомъ.

— А вѣдь и у васъ тутъ люди, какъ люди, — замѣтилъ, словно удивляясь, рыцаръ Роландъ: — жизнь ключемъ кипитъ.

— Посмотрѣли бы вы, какъ наши молодцы тутъ на мосту въ досужее время силами мѣряются! — отозвался Маркъ. — Не даромъ Перунъ далъ имъ въ наслѣдство свою палку.

— Перунъ? Вѣдь это, если не ошибаюсь, старшій языческій богъ славянъ?

— Да. Есть, видите ли, такое преданіе, будто бы вонъ тамъ, версты двѣ отсюда, при истокѣ Волхова изъ озера Ильменя, стоялъ на берегу идолъ Перуна. Когда новгородцы приняли святое крещеніе, то столкнули его въ воду; а идолъ, доплывъ сюда, до моста выбросилъ на мостъ свою палку; «Вотъ вамъ, ребятушки, отъ меня на добрую память!» И бьются-дерутся здѣсь на мосту, съ тѣхъ самыхъ поръ наши ребята межъ собой и на палкахъ, и на кулачкахъ. Каждый изъ нихъ чувствуетъ себя какъ бы отпрыскомъ рода Васьки Буслаева, удальца новгородскаго, про котораго и въ пѣсняхъ поется, что еще мальчишкой онъ «съ ребятами побалывалъ, шуточки не легкія пошучивалъ; за руку дернетъ — ручку выдернетъ, за ногу хватитъ — ножку выломитъ, а въ голову ударитъ — голова съ плеча».

Рыцарь окинулъ насмѣшливымъ взглядомъ невысокую, но плотную фигуру посадничья дьяка.

— И сами вы тоже участвуете въ этихъ молодецкихъ схваткахъ?

— Участвую, какъ и вы въ вашихъ рыцарскихъ турнирахъ, — отвѣчалъ Маркъ, не показывая вида, что задѣтъ насмѣшкой.

Перейдя Великимъ мостомъ на возвышенный Софійскій берегъ, они воротами въ высокой каменной стѣнѣ съ зубчатыми бойницами, окружающей весь кремль, или такъ-называемый «Дѣтинецъ», проникли внутрь крѣпости. Пятьсотъ лѣтъ назадъ на одной половинѣ занимаемаго Дѣтинцемъ огромнаго овальнаго пространства (гдѣ въ настоящее время присутственныя мѣста и священническіе дома) стояло нѣсколько второстепенныхъ церквей, а за ними, около самой стѣны, «дьячья изба» и тюремная башня (теперь музей). На второй половинѣ кремлевской площади высился, какъ и нынѣ, шестиглавый Софійскій соборъ съ его ослѣпительно-бѣлыми стѣнами и, съ боку, достойная его «звоница» съ пятью колоколами въ рядъ.

— Вотъ наша древнѣйшая святыня, — началъ объяснять снова Маркъ, когда они приблизились къ собору. — Ни одинъ новгородецъ не предприметъ какого-либо важнаго дѣла, не помолившись сперва въ этомъ храмѣ и не поставивъ свѣчи Пресвятой Богоматери. Здѣсь же, въ алтарѣ, хранится вся казна новгородская…

— Знаете ли, г-нъ секретарь, — прервалъ его тутъ рыцарь Роландъ: — я вѣдь иновѣрецъ, и святыни ваши для меня… не святыни. Вотъ если-бъ вы показали мнѣ городъ еще съ какой-нибудь башни…

— Какъ прикажете.

Лучшій кругозоръ у насъ съ Кукуя., сторожевой нашей башни, — указалъ Маркъ на одну изъ возвышавшихся надъ кремлевскою стѣной башенъ.

— Какъ вы ее назвали, какъ? — переспросилъ со смѣхомъ рыцарь.

Маркъ повторилъ.

— Кукуй! Что за странное названіе! Ужъ не потому ли ее такъ назвали, что смотрятъ оттуда? Ну, что жъ, и мы посмотримъ.

Когда они тутъ по головоломно-крутой лѣстницѣ поднялись на верхнюю башенку Кукуя, гулявшимъ тамъ изъ окна въ окно порывистымъ вѣтромъ съ Ильменя-озера чуть не сорвало беретъ съ головы рыцаря; онъ во-время еще придержалъ его рукой.

— А дышется здѣсь славно, — одобрилъ онъ, вдыхая полною грудью свѣжій воздухъ, пропитанный озерною влагой. — И видъ, въ самомъ дѣлѣ, вѣдь безподобный.

Весь Великій Новгородъ лежалъ въ глубинѣ подъ ними, какъ на ладони. Волховъ широкой свинцовой лентой раздѣлялъ городъ на двѣ равныя части. По ту сторону рѣки, противъ Великаго моста, рѣзко выдѣлялся четвероугольникъ Ярославлева Дворища съ дворцовой башней; направо отъ него — окруженный глухой каменной стѣной Нѣмецкій дворъ съ «варяжскою» церковью; налѣво — Торгъ. Кругомъ расползались улицы и переулки съ зеленѣющими садами и съ возвышающимися надъ ними многочисленными церковными главами.

По сю сторону Волхова, въ каменномъ овалѣ Дѣтинца, храмовъ было еще болѣе.. За стѣнами же Дѣтинца, между окружавшимъ его глубокимъ рвомъ и опоясывавшимъ всю Софійскую часть внѣшнимъ валомъ, раскинулись городскія владѣнія новгородскихъ бояръ и нѣсколькихъ монастырей.

— Куда ни глянь, все церковные купола да кресты! — замѣтилъ рыцарь Роландъ. — Не думалъ я, признаться, что русскій народъ такой богобоязненный. Вонъ тамъ, вѣрно, тоже монастырь? — указалъ онъ на виднѣвшіяся вдали у истоковъ Волхова изъ Ильменя золотыя маковки.

— Нѣтъ, то нынѣшній княжескій дворъ, о которомъ я вамъ давеча говорилъ, — съ поселкомъ. Есть преданіе, что тамъ нѣкогда основался Рюрикъ, когда его изъ-за моря призвали править Русскою землей. Оттого тотъ поселокъ называютъ и донынѣ «Рюриковымъ Городищемъ».

— Слушаю я васъ, г-нъ секретарь, и диву даюсь, гдѣ вы могли научиться говорить такъ чисто по-нѣмецки? Вѣдь вы же коренной новгородецъ?

— Коренной; но покойный отецъ мой велъ крупную торговлю съ ганзейцами; участвовалъ и въ посольствѣ новгородцевъ въ Любекъ. Чтобы подготовить себѣ въ сынѣ помощника, онъ отправилъ меня въ Ригу поучиться нѣмецкому письмоводству и счетоводству…

— А вы, вмѣсто того, чтобы помогать отцу, нашли болѣе почетнымъ поступить секретаремъ къ бургграфу?

Свѣтлыя черты «бургграфскаго секретаря» подернулись легкимъ облакомъ.

— Пока я былъ въ отлучкѣ въ Ригѣ, — отвѣчалъ онъ со вздохомъ, — отецъ мой разорился и съ горя померъ. Бургграфъ же принялъ во мнѣ участіе уже потому, что моя покойная матушка была также изъ стариннаго боярскаго рода.

— Такъ что вы у него теперь въ домѣ, можно сказать, свойи человѣкъ? Мнѣ это очень кстати. Вѣдь попасть въ Великій Новгородъ и не поклониться его правителю почти то же, что побывать въ Римѣ и не увидѣть папы. Не доложите ли вы г-ну бургграфу, что. я желалъ бы засвидѣтельствовать ему свое почтеніе?

Наотрѣзъ отказать въ такой невинной на видъ просьбѣ конвоира ганзейцевъ было неудобно уже изъ-за обоихъ ганзейскихъ ольдермановъ.

— Хорошо, я доложу; но приметъ ли васъ бургграфъ, простите, не обѣщаюсь, — отвѣчалъ уклончиво Маркъ.

Онъ словно чуялъ, что у рыцаря на примѣтѣ не столько самъ «бургграфъ», сколько «бургфрейлейнъ», красавица-дочь.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. Заздравный кубокъ.

Посадничья «изба», видное деревянное зданіе въ два яруса съ вышкой въ видѣ теремка, убраннаго кругомъ разнымъ «узорочьемъ», и съ крыльцомъ, огороженнымъ поручнями съ точеными столбиками — «балясами», находилась приблизительно на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ въ настоящее время стоитъ католическій костелъ на Большой Петербургской улицѣ. Отдѣлена была «изба» отъ улицы, какъ и нынѣшній костелъ, садомъ, такъ что съ улицы къ «избѣ» можно было попасть только окружной дорогой, выходившей на посадничій дворъ къ самому крыльцу.

Дочѣ посадничья, Аглая Аѳанасьевна или Глаша (какъ называли ее отецъ и тетка — сестра отца), сидѣла съ шитьемъ на балконѣ — " гульбищѣ " своей свѣтелки-вышки, когда до слуха ея долетѣлъ снизу звукъ шаговъ. Поднявъ глаза съ шитья, она увидѣла выходящихъ только-что изъ-за изгиба дороги Марка и рыцаря Роланда. Послѣдній точно такъ же еще издали углядѣлъ «бургфрейлейнъ» на балконѣ и съ отмѣнной учтивостью сорвалъ съ головы беретъ. Она опустила голову еще ниже прежняго; но какъ только тѣ скрылись за угломъ дома, она вспорхнула съ мѣста и черезъ свѣтелку скорехонько спустилась въ отцовскія хоромы.

Весь нижній ярусъ дома, какъ въ большинствѣ зажиточныхъ домовъ того времени, былъ отведенъ подъ прислугу, подъ кладовыя и «медуши» (погреба для меда и другихъ напитковъ); «хоромы» же боярскія занимали весь второй ярусъ. Передняя часть высокихъ и просторныхъ сѣней была отгорожена для небольшой прихожей, а задняя, въ нѣсколько разъ обширнѣе, служила собственно пріемной или гостиной, но носила стародавнее названіе «сѣней». Видъ этихъ «сѣней» не отвѣчалъ, однако, простому названію: стѣны, обшитыя досками, были расписаны въ яркихъ краскахъ цвѣтами, травами и изображеніями изъ Святого Писанія. Вдоль стѣнъ тянулись прикрѣпленныя къ нимъ широкія лавки, покрытыя богатыми, пестрыми коврами. Въ глубинѣ выдвигалась впередъ громадныхъ размѣровъ муравленая печь. Въ красномъ же углу, надъ столомъ съ узорчатою скатертью, спускалась съ потолка, на серебряныхъ цѣпяхъ, неугасимая лампада, озарявшая большую, аршина съ полтора, икону Божіей Матери съ Христомъ Младенцемъ, въ золотомъ окладѣ. Изъ-за иконы выглядывали пучки вербы и засушенныхъ полевыхъ цвѣтовъ, перевязанныхъ малиновыми и голубыми ленточками; а полочка подъ иконой, покрытая шитымъ полотенцемъ — «ширинкой», была уставлена просфорами, пузырьками съ масломъ, со святой водой, и десяткомъ стекляныхъ, каменныхъ и окрашенныхъ куриныхъ яицъ.

Здѣсь-то, въ."сѣняхъ", Аглая и застала своего отца, «степеннаго» посадника Аѳанасія Евстафьевича или, по просторѣчью, Остафьича, въ пріятельской бесѣдѣ съ его стариннымъ другомъ, «старымъ» посадникомъ Григоріемъ Кирилловичемъ. («Степенными» величались посадникъ и тысяцкій, находившіеся въ данное время у власти, а «старыми» — отставные, имѣвшіе еще, впрочемъ, вѣскій голосъ при рѣшеніи государственныхъ и общественныхъ дѣлъ).

Что касалось «стараго» посадника Григорія Кирилловича, то этотъ, убѣленный сѣдинами, старецъ заслужилъ себѣ у новгородпевъ благодарную память постройкой собственнымъ иждивеніемъ каменнаго храма во имя св. Іоанна Златоустаго на Колотовкѣ и еще тѣмъ, что не далѣе, какъ въ предшествовавшемъ (1436-мъ) году, ѣздилъ полномочнымъ посломъ отъ Великаго Новгорода къ литовскому князю Жидимонту (Сигизмунду) заключить мирный договоръ съ Литвой. Аглаѣ же онъ былъ лично дорогъ, какъ ея крестный.

— А вотъ и солнышко наше красное! — ласково привѣтствовалъ онъ входящую. — Что день, — то краше. Не нынче-завтра услышимъ: «Исайя, ликуй!»

Дѣвушка, приложившаяся къ рукѣ крестнаго, гордо вскинула свою прелестную головку.

— Нѣтъ, крестный, этого ни завтра, ни послѣзавтра не услышишь!

— Ой ли?

— Вотъ и поди, толкуй съ нею! — вздохнулъ отецъ. — Мало ль у насъ жениховъ изъ боярскихъ сыновей? А никого-то во вниманіе не беретъ!

— Подай ей, значитъ, жениха княжескаго рода? Что же, съ такой красотой ей и впрямь бы княгиней быть.

На этомъ разговоръ былъ прерванъ появленіемъ домашняго дьяка хозяина. Отвѣсивъ каждому изъ присутствующихъ уставный поклонъ, онъ доложилъ своему «государю», что охранный стражъ ганзейцевъ проситъ-де допустить его предъ его, посадника, очи.

— Охранный стражъ? — насупивъ брови, переспросилъ Аѳанасій Остафьевичъ. — Да какое мнѣ дѣло до простого стража!

— То-то, что онъ не изъ простыхъ, — объяснилъ Маркъ: — именуетъ онъ себя рыцаремъ Роландомъ Валлерсгеймомъ; а рыцари въ нѣмечинѣ, слышь, какъ бы наши бояре…

— А то и князья! — съ живостью подхватила Аглая.

— Лишь только помянули князя, а онъ, по щучьему велѣнью, по Глашину прошенью, ужъ тутъ какъ тутъ! — добродушно подтрунилъ крестный. — Допустить его до себя, другъ любезный, тебѣ, хошь не хошь, а придется.

— Да и пріодѣться тебѣ, милый батюшка, надо будетъ, — добавила отъ себя боярышня. — Я сама тоже живо переодѣнусь.

— Дозволь мнѣ, боярышня, слово молвить… — вмѣшался тутъ Маркъ.

Но молодая дѣвушка, свысока глянувъ на непрошеннаго совѣтчика, коротко его обрѣзала:

— Тебя не спрашиваютъ! Идемъ, батюшка.

Отецъ ея съ сожалѣніемъ оглядѣлъ свой излюбленный утренній кафтанъ, ощупалъ на макушкѣ тафью.

— Эхъ, эхъ! Ужели жъ мнѣ для него и взаправду обрядиться?

— Въ затрапезномъ образѣ явить себя передъ чужеземнымъ не то бояриномъ, не то княземъ, твоему званію какъ никакъ не подлежитъ, — поддержалъ крестницу «старый» посадникъ,

— Вотъ видишь, батюшка, и крестный то же думаетъ, — сказала Аглая. — Долго ли тебѣ? Крестный тѣмъ часомъ посидитъ съ рыцаремъ…

— Нѣтъ, голубушка, меня-то уволь, — отказался Григорій Кирилловичъ, еще менѣе своего пріятеля умудренный въ нѣмецкой рѣчи. — Маркъ и безъ меня съ нимъ управится.

«Обряженье» хозяина взяло все-таки нѣкоторое время. Въ угоду дочери онъ на плечи натянулъ расшитую золотыми узорами шелковую ферязь цвѣта небесной лазури, а на ноги — сафьяновые голубые же чоботы съ выгнутыми и заостренными носками. Длинную лопатой, серебрившуюся просѣдью бороду онъ тщательно расчесалъ.