Первый роман (Авенариус) — ДО

ПЕРВЫЙ РОМАНЪ

СЕНТИМЕНТАЛЬНАЯ ИСТОРІЯ.

(ИЗЪ СТУДЕНЧЕСКИХЪ ВОСПОМИНАНІЙ ЛЕОНИДА ВЬЮНКОВА.)

О, лучезарная пора Студенческихъ мечтаній, Когда душа свѣтла, добра, Любовь — вѣнецъ желаній, И нѣтъ еще другихъ заботъ Какъ та что плохо усъ растетъ! Рунебергъ.

I. Предчувствіе романа.

Это было давно, въ то отдаленное уже отъ насъ многообразными перипетіями въ общественномъ строѣ время когда университеты вступали въ бурный періодъ своего существованія, голубые околыши и воротники отживали послѣдніе дни. Съ паденіемъ студенческой формы и самый типъ студента словно стушевался, обезличился: трудится университетская молодежь теперь, быть можетъ ревностнѣе чѣмъ прежде, но съ исчезновеніемъ внѣшняго отличительнаго признака, ослабла связывавшая студентовъ нить единодушія: внѣ аудиторіи они почти чужды другъ друга. Это, впрочемъ, только къ слову; въ настоящемъ очеркѣ я нимало не намѣренъ писать картину этой памятной эпохи: ея предметомъ будетъ незамысловатая исторія первой любви былаго студента.

Экзамены сошли благополучно. Я перешелъ на второй курсъ. Половину каникулъ я проводилъ у родителей въ Н—ской губерніи, половину у дяди и крестнаго отца своего въ Павловскѣ. Дядя мой хотя и былъ женатъ, но не имѣлъ своихъ дѣтей, и потому меня и младшую сестру мою Таню, также крестницу его, онъ и тетушка любили и баловали безмѣрно. Не прошла еще первая половина лѣта, какъ дядя уже прикатилъ за нами и побѣдоносно увлекъ васъ къ себѣ на дачу. Жилъ онъ собственно не въ самомъ Павловскѣ, а въ близи лежащей деревенькѣ Тярлевѣ, гдѣ всѣ крестьянскія хаты также болѣе или менѣе приспособлены для дачниковъ. Какъ у меня такъ и у сестры было по своей отдѣльной комнаткѣ; онѣ были даже едва ли не лучшія въ домѣ, потому что лежали на сѣверной, тѣнистой сторонѣ и выходили въ цвѣточный садикъ. Дядя, ѣздившій черезъ день на службу въ городъ (какъ въ окрестностяхъ Петербурга, даже въ городахъ: Петергофѣ, Царскомъ Селѣ, Павловскѣ, постоянно титулуется первопрестольный градъ) и бравшій оттуда письменную работу, поселился надъ нами въ мезонинѣ, гдѣ его не могли отвлекать отъ дѣла довольно частыя посѣщенія сосѣдей-дачвиковъ. Тетушка, съ присущимъ ея полу самопожертвованіемъ, пеклась на солнечной сторонѣ.

Какъ проводитъ студентъ, притомъ естественнаго факультета, свободное отъ обязательныхъ занятій время лѣтнихъ вакацій? Съ похвальнымъ намѣреніемъ серіозно попризаняться, я навезъ съ собой изъ города цѣлую килу научныхъ сочиненій, микроскоповъ, пинцетовъ и скальпелей; но солнечное, сонное, разнѣживающее лѣто не преминуло, какъ всегда, превратить всѣ эти воздушные замки въ паръ и дымъ. Поглотилъ я какой-то остроумный научный памфлетъ Карла Фохта, перелистовалъ новое произведеніе смѣлаго и поверхностнаго Бюхнера и только. Покоившійся въ пыльномъ ящикѣ микроскопъ извлекался на свѣтъ Божій только въ экстренныхъ случаяхъ, по особеннымъ настояніямъ тетушки и сестры, дабы навѣщавшія ихъ знакомыя дамы могли также выразить справедливое изумленіе при видѣ чудовищно-увеличенныхъ формъ неизмѣнной блохи, рыбьей чешуи да лоскутка какой-нибудь новомодной матеріи, и, вмѣстѣ съ тѣмъ (и это главное) удивиться и моей ранней учености, которою обѣ мои родственницы такъ гордились. Всѣ анатомическія занятія мои въ теченіе лѣта ограничились очисткою скелетовъ дятла да дрозда, которыхъ удалось мнѣ подстрѣлить въ сосѣднемъ лѣсистомъ оврагѣ. Успѣшнѣе всего еще шла практическая энтомологія: съ восхода и до заката солнца, бывало, вооруженный связанною для меня Таней сѣткой, рыскалъ я по окрестнымъ полямъ и лугамъ, и не было такого скромнаго мотылька, такого невзрачнаго жука который получилъ бы отъ меня пощаду. Встрѣчаясь же съ гуляющими дачниками, я счастливо краснѣлъ и съ самосознаніемъ вскидывалъ голову, украшенную студенческою фуражкой, съ симметрично нашпиленными на ней разноцвѣтными насѣкомыми.

Когда же утро слишкомъ ярко

Глядитъ въ открытое окно,

И въ полѣ ужь не въ мѣру жарко,

Я углубляюсь въ чащу парка,

Гдѣ такъ прохладно, такъ темно.

Въ травѣ, обвѣянъ свѣжей тѣнью,

Одолѣваемъ чудной лѣнью,

Лежу я съ книгою въ рукахъ.

Но тщетно ищетъ взоръ лѣнивый

Идею автора въ строкахъ,

Рябящихъ, рѣющихъ въ глазахъ,

Какъ пчелы подъ расцвѣтшей ивой.

Мечтой крылато-прихотливой,

Какъ вихремъ, возношуся я

Туда, въ надзвѣздные края;

Не отрывая глазъ, проникнутъ

Стараюсь въ эту глубь небесъ —

И чаю новый міръ чудесъ.

Вокругъ шумитъ тихонько лѣсъ,

Порою лишь во мглѣ древесъ

Рѣшится пѣночка чиликнуть;

А я, задерживая духъ,

Весь обратясь во взоръ и слухъ,

Не шевелюсь, не смѣю пикнуть,

Хотя блаженствую, хотя,

Какъ неразумное дитя,

На цѣлый свѣтъ готовъ бы вскрикнутъ.

Догадливый читатель мой

Ужь домекается, конечно,

Что было истинной канвой,

Что было темой основной

Тѣхъ свѣтлыхъ сновъ?

Вопросъ сердечный:

Любви алкалъ я всей душой,

Любви не здѣшней, скоротечной,

А какъ природа, безконечной,

Какъ это небо надо мной,

Глубокой, ясной и святой.

Оно, если угодно, довольно странно, что такой выспренній романтизмъ могъ проявиться во всеотрицающемъ естествоиспытателѣ-реалистѣ. Но вѣдь крайности сходятся. Жили же мы также въ дружбѣ и согласіи съ любезною сестрицей моею Таней, несмотря на ея слабость къ стихамъ, которыхъ я уже изъ принципа выносить не могъ. Правда что въ данную пору я и самъ незамѣтно сталъ подпадать подъ обаятельное вліяніе поэзіи и пересталъ уже отрицать ее: подвернулся мнѣ какъ-то подъ руку томикъ стихотвореній одного изъ нашихъ отечественныхъ лириковъ, не знаю что вдругъ сталось со мной: съ предвзятой цѣлью потѣшиться надъ пустяковиной, я съ никогда неиспытаннымъ упоеніемъ зачитывался все далѣе и далѣе. Затѣмъ, украдкой отъ сестры, сталъ уже самъ брать съ ея полки бренчанья и другихъ презрѣнныхъ доселѣ бардовъ, заучивалъ ихъ наизусть, перекладывалъ на знакомые мотивы и оглашалъ ими уединенные лѣса и дебри, спугивая съ деревъ воронъ и галокъ. Признаться ли? Самолично даже пытался я сѣдлать Пегаса и дѣлать первыя мародерскія вылазки въ область музъ! Никто, конечно, не подозрѣвалъ еще моего постыднаго ренегатства; но это были уже несомнѣнные симптомы повальной болѣзни всѣхъ молодыхъ сердецъ, такъ-называемой влюбчивости, свирѣпствующей преимущественно въ знойное каникулярное время. Нося уже въ себѣ зародышъ этого зла, предрасположеніе къ этому сладостному недугу, я какъ субъектъ склонный къ перемежающейся лихорадкѣ, отъ перваго сквознаго вѣтра долженъ былъ занемочь. А какъ было не распахнуть пылающей, изнывающей груди предъ усладительнымъ дуновеніемъ ласкающаго зефира? Я распахнулся, и эпидемія могла причислить къ своимъ жертвамъ еще одну.

II. Сюжетъ найденъ.

Поклонникъ музъ и ихъ служитель,

По вечерамъ я посѣщалъ

Ихъ музыкальную обитель,

Сказать же попросту воксалъ.

Здѣсь, не садясь, я озиралъ

Свое сосѣдство съ точки зрѣнья

Искусства, чтобы наслажденья

Ни чей мнѣ видъ не отравлялъ.

Гдѣ больше пищи для искусства,

Для эстетическаго чувства

Какъ не въ изящной простотѣ —

Въ невинной женской красотѣ?

Затѣмъ, я думаю, понятно

Что я искалъ цвѣтущихъ лицъ,

Что помѣщался аккуратно

Вблизи молоденькихъ дѣвицъ.

По мановенію маэстро,

Согласно, стройно изъ оркестра

Струи гармоніи журчатъ,

А я ловлю случайный взглядъ

Моей красавицы, движенья

Какъ молодаго нетерпѣнья,

Такъ и живаго одобренья;

И нахожу въ нихъ тотъ же складъ

Какъ въ царствѣ вальсовъ и сонатъ.

Во время мессы погребальной

Головку склонитъ ли печально,

Я самъ сижу едва дыша,

Какъ у нея, сентиментально

И у меня скорбитъ душа.

Визгливо-весело ли скрипки

Лихой кадриль затянутъ вдругъ,

Съ самодовольной ли улыбкой

Она оглянется вокругъ

И заболтаетъ ножкой гибкой,

Я точно также самъ не свой,

Ужъ выбиваю тактъ ногой.

И вотъ.... въ одинъ прекрасный вечеръ, когда я съ тетушкой и сестрой проходилъ опять мимо оркестра, обводя ряды сидящей публики ревизующимъ взглядомъ, на третьей или четвертой скамьѣ я усмотрѣлъ молоденькую, живую блондинку, а за ней свободную скамью.

— Вотъ, указалъ я, — займите и для меня; а я достану афишу. (Дѣло было въ четвергъ или въ воскресенье, когда имѣются афиши.)

Несмотря на равнодушный тонъ который я старался придать своему голосу, мнѣ не удалось ввести на этотъ разъ въ заблужденіе моихъ спутницъ, въ послѣднее время уже успѣвшихъ подмѣтить мои новыя эстетическія наклонности, и тетушка съ усмѣшкой переглянулась со мною, а Таня сердито проговорила:

— Ну, такъ, опять!

Незамужнія сестры, какъ извѣстно, имѣютъ обыкновеніе ревновать своихъ холостыхъ братьевъ, точно такъ же какъ и эти ихъ. Дѣвушка видитъ въ братѣ своего естественнаго покровителя и инстинктивно опасается чтобы другая не отняла его у нея; братъ въ качествѣ покровителя не менѣе тото возмущается всякимъ посягательствомъ на покровительствуемую имъ сестру. Мнѣ еще очень памятно какъ недоброжелательно самъ я относился къ своему нынѣшнему зятю, когда тотъ предъ сватовствомъ ухаживалъ за Таней.

На укоръ Тани, снисходительно только пожавъ плечомъ, я отправился за афишей. Возвращаясь, я мелькомъ взглянулъ на свою избранную. Нашептывая что-то забавное сидѣвшей рядомъ старушкѣ, она сама также провожала меня глазами. Я смѣшался и поспѣшилъ пройти на свое мѣсто. Тутъ на покоѣ я имѣлъ случай и время вдосталь высмотрѣть ее, тѣмъ болѣе что вертушка то-и-дѣло поворачивала личико вправо да влѣво, обращаясь съ шутливыми замѣчаніями то къ старушкѣ, то къ сидѣвшей по другую ея руку пожилой дамѣ. Хотя роста она была выше средняго, но узкія плечи, едва обозначавшаяся грудь, почти ребяческое выраженіе лица и несдерживаемая рѣзвость обнаруживали ясно что она не выросла еще изъ отроческихъ лѣтъ. Ея шумная веселость среди чопорной павловской публики могла бы даже подать невыгодное мнѣніе о скромности и благонравіи дѣвицы, еслибы не сочеталась такъ со всею ея дѣтски-воздушною фигурой, ея солнечною наружностью: бѣлокурые волосы ея, смѣлыми завитками зачесанные отъ висковъ за розовыя ушныя раковины на затылокъ, имѣли золотистый оттѣнокъ и точно ореоломъ окружали ея личико, сквозившее тою прозрачною, чуть зарумяненною бѣлизной что встрѣчается только у совершенныхъ блондинокъ; одни кораллы губъ на этой нѣжной бѣлизнѣ цвѣли свѣжимъ карминомъ и ежеминутно обнажали блестящій, непрерывный рядъ небольшихъ, но ровныхъ, крѣпкихъ зубовъ. И надъ всѣмъ этимъ лучисто горѣли и сверкали, большіе, ясные, небеснаго цвѣта глаза, и притягивая, втягивая въ себя, заставляли забывать обо всемъ остальномъ. На меня по крайней мѣрѣ произвели они такое впечатлѣніе; я не слышалъ уже музыки, разсѣянно и невпопадъ отвѣчалъ на вопросы своихъ дамъ и старался только уловить этотъ магнетическій взглядъ. А она, злодѣйка, польщенная своею чародѣйскою силой, нарочно облокотилась въ мою сторону на спинку скамьи и бѣгала глазенками кругомъ по толпѣ, чтобы въ заключеніе всякаго такого смотра на минутку остановить ихъ на мнѣ и затѣмъ съ смущенною усмѣшкой скорѣе опять отвести. Продолжая перебрасываться съ сосѣдками отрывочными фразами, она, какъ я не могъ не замѣтить, говорила также единственно для меня: я долженъ былъ знать что вотъ эта пожилая дама около нея — ея мамаша, старушка съ другой стороны — ея бабушка, что сама она нынче только вернулась изъ Петергофа, гдѣ прогостила мѣсяцъ у школьной подруги. Такъ, съ умысломъ же, расхохоталась она ненужно громко, чтобы родительница попрекнула: «Что ты, Вѣрочка!», и чтобъ я такимъ образомъ узналъ что ее зовутъ Вѣрочкой.

Но и всего этого ей казалось недостаточно. Хотя у ближайшихъ сосѣдей ея была афиша, она неожиданно обернулась и отнеслась ко мнѣ:

— Ayez la bonté, monsieur....

Въ первый моментъ я былъ такъ озадаченъ что видѣлъ только небрежно протянутую ко мнѣ, дѣтски-узенькую, плотно-затянутую въ палевую перчатку ручку; въ слѣдующій поднялъ взоры и заглянулъ въ ясную лазурь свѣтло и смѣло устремленныхъ на меня глазъ. Словно окно темницы, въ которой я былъ заключенъ доселѣ, внезапно распахнулось и открыло мнѣ клочекъ чистаго голубаго неба. И въ тотъ же самый мигъ изъ ея глазъ перескочила въ мои глаза какая-то электрическая искра, изъ моихъ глазъ обратно къ ней, опять ко мнѣ, и опять къ ней. Это былъ обмѣнъ одной общей мысли, мгновенно зародившейся въ обоихъ; это было первое безмолвное признаніе, первый безплотный поцѣлуй двухъ родственныхъ душъ. Одинъ мигъ, не болѣе, длился этотъ взглядъ, а мы уже совершенно поняли другъ друга, угадали одинъ въ другомъ одинаковое предрасположеніе къ той же сердечной эпидеміи, и безъ словъ заключили вѣчный союзъ.

Сдѣлавъ свое дѣло, Вѣріочка также быстро опять отвернулась и, какъ ни въ чемъ не бывало, занялась афишей.

— Какъ молода, а какая ужь кокетка! съ соболѣзнованіемъ замѣтила моя тетушка!

— Да, со вздохомъ подтвердилъ я, — а все ваше милое воспитаніе!

— Да, да, разказывай, оборвала Тавя, — самъ, я думаю, уже врѣзался.

— По-уши! отшутился я и не зналъ какъ скрыть свое радостное замѣшательство. Тана попала въ цѣль: я врѣзался, да какъ! Есть минуты въ жизни, сами по себѣ очень не важныя, заурядъ уже повторявшіяся, но рѣшающія нашу судьбу потому что составляютъ послѣднюю каплю, переполняющую чашу, верхушечный гребень горнаго хребта, за которымъ мы вступаемъ въ совершенно новый поясъ. Такою-то минутой была для меня только-что пережитая, и я чувствовалъ что она для обоихъ насъ съ Вѣрочкой будетъ роковою. Когда она, не глядя, возвратила мнѣ афишу, коротко поблагодаривъ: «merci», я принялъ этотъ лоскутокъ бумаги какъ драгоцѣнный подарокъ, какъ первый залогъ вашего сближенія, и далъ себѣ слово свято сохранить его.

Насталъ антрактъ. Мамаша Вѣрочки осталась занимать мѣста, бабушка съ внучкой встали чтобы пройтись. Я предложилъ своимъ дамамъ также прогуляться, и мы примкнули къ общему круговороту. Двигаясь по противоположному направленію отъ Вѣрочки, мы дважды въ каждомъ кругу сталкивались съ нею. Но какъ бы разъ согласившись и имѣя въ виду скрыть теперь отъ другихъ наше соглашеніе, и я, и она, сходясь, отводили взоры. Въ слѣдующее отдѣленіе мнѣ уже не удалось сидѣть близь нея: скамью нашу заняли другіе; а во второй антрактъ она со своими изчезла. Но что-то говорило мнѣ что мы видѣлись не въ послѣдній разъ, что намъ суждено сойтись еще очень близко. По возвращеніи домой, я наскоро покончилъ съ чаемъ и тотчасъ же замкнулся у себя. Здѣсь, наединѣ съ самимъ собою, я извлекъ изъ кармана афишу, и у окна, при блѣдныхъ сумеркахъ лѣтней ночи, сталъ жадно перечитывать ее. На этихъ самыхъ буквахъ покоились вѣдь и ея небесныя очи; эту самую бумагу держала она въ своихъ дивныхъ рукахъ! Каждая изъ поименованныхъ въ афишѣ пьесъ пріобрѣла для меня теперь свое спеціальное, кабалистическое значеніе, точно теперь только получили онѣ высшую санкцію; я вникалъ въ смыслъ каждаго названія, точно она сама ихъ придумала, и придумала для меня.

«Такъ вотъ она, любовь-то, на воспѣваніе которой изведено столько чернилъ и бумаги, иступлено столько перьевъ, гусиныхъ, стальныхъ и иныхъ? Пресмѣшное, пренелѣпое чувство, а ничего себѣ, пріятное! Словно шампанскаго въ сердце влили, и оно оттуда веселыми пузырьками въ голову всходитъ, дурманитъ ее, шеломитъ. Что же мнѣ теперь предпринять съ этимъ сувениромъ? (Я скептически про себя улыбнулся.) Въ романахъ, кажется, цѣлуютъ ихъ? Чтожь, поцѣлуемъ!»

Какъ юный философъ, я долженъ былъ безпристрастно анализировать всякое явленіе, и прикоснулся губами къ сувениру съ строгою разсудительностью. Свѣже-отпечатанная афиша отзывалась только типографскими чернилами; но возбужденное воображеніе дѣйствовало, видно, и на органъ обонянія, потому что запахъ этотъ показался мнѣ слаще всякихъ цвѣточныхъ благоуханій. Поцѣловавъ же афишу разъ для опыта, я не замедлилъ поцѣловать ее еще разъ десять изъ любви къ искусству. Потомъ, бережно уложивъ ее въ бумажникъ, я подчеркнулъ на стѣнномъ календарѣ дважды краснымъ карандашемъ знаменательное для меня сегодняшнее число, а пять минутъ спустя заснулъ крѣпкимъ сномъ: сильныя ощущенія, что опіумъ, въ малой дозѣ — раздражаютъ фантазію и гонятъ сонъ, въ большой разятъ наповалъ.

III. Амуръ куетъ цѣль, но не смѣетъ еще пустить ее въ дѣло.

Хотя образъ жизни моей остался одинъ и тотъ же, но все существованіе мое пріобрѣло какое-то новое, совсѣмъ особенное значеніе. Я ѣлъ, пилъ, гулялъ, читалъ, слушалъ музыку попрежнему, но каждое изъ этихъ дѣйствій, каждый шагъ, каждый помыселъ мой сопровождались, освящались сознаніемъ что есть у меня нѣкая она, которая для меня все, и для которой я все на свѣтѣ. Произведенный въ генералы отъ любви, я не могъ уже не сознавать себя въ этомъ чинѣ, не могъ не глядѣть на все съ своей генеральской точки зрѣнія. Въ сущности, я остался тѣмъ же чѣмъ былъ, картина моего бытія ни въ чемъ не измѣнилась, но крылатый сынокъ Афродиты распустилъ надо мною свои цвѣтныя крылышки, и изъ-подъ радужной сѣни ихъ все вокругъ представлялось въ празднично-волшебномъ свѣтѣ. Это было своего рода однопредметное помѣшательство, но отличное отъ другихъ разстройствъ этого рода тѣмъ что было въ порядкѣ вещей, было нормальнымъ недугомъ, духовнымъ кризисомъ, который раньше или позже должно перенести всякое молодое сердце.

Днемъ я жилъ ожиданіемъ увидѣть ее вечеромъ у музыки; вечеромъ, у музыки, видя ее, строилъ всевозможныя комбинаціи, какъ бы свести знакомство. Комбинаціи эти, однако, такъ и оставались комбинаціями, не находя себѣ приложенія на практикѣ: застань я ее какъ-нибудь съ глазу-на-глазъ, можетъ-статься, у меня и хватило бы смѣлости подсѣсть, заговорить; но надъ нею поочередно и неотступно дежурили ея аргусы: мать и бабушка. Первая въ особенности досаждала мнѣ. Подхвативъ однажды устремленный на ея дочку, черезчуръ пристальный взглядъ мой, она уже не упускала насъ изъ виду: Вѣрочкѣ строго выговаривала, когда та слишкомъ часто озиралась; за мною слѣдила зоркими глазами, такъ что, постоянно сознавая надъ собою ея контроль, я добровольно удалялся въ билльярдную, зарывался въ толпу, чтобы только не ощущать этого неотвязнаго, колючаго взора, отъ котораго у меня по спинѣ мурашки бѣгали. Сухощавая, высокая, какъ ея дочь, безъ ея дѣвической стройности и гибкости, съ тѣми же правильными чертами лица, но болѣе рѣзкими и лишенными свѣжести и прелести молодости, она мнѣ представлялась, ни дать, ни взять, ненавистнымъ сказочнымъ дракономъ.

Бабушка, довольно представительная еще на видъ, но тяжеловѣсная и рыхлая старуха, казалась мнѣ не столько дракономъ, сколько добрымъ старымъ псомъ, который вѣрно оберегая хозяйское добро, ворчатъ и скалится на проходящихъ, но обнаруживаетъ при этомъ беззубую пасть и слезящими глазами какъ бы молитъ, изъ уваженія къ его долголѣтнему служенію, ничего не трогать.

Каждый вечеръ Вѣрочка являлась акуратно къ началу концерта, и по большей части только въ сопровожденіи своего тѣлохранителя-пса; драконъ ея, при которомъ я поневолѣ стушевывался, должно-быть или не особенно уважалъ музыку, или задерживался дома хозяйствомъ, и показывался на горизонтѣ много разъ-другой въ недѣлю.

Усажу только своихъ дамъ, и обхожу дозоромъ ряды, отыскивая кого нужно. Какъ со звѣздой во лбу, она для меня предъ всѣми отмѣчена: тиролька съ лиловымъ страусовымъ перомъ на золотисто-бѣлокурой головкѣ, головка на тонкой лебединой шейкѣ, чернобархатная тальма вкругъ дѣтски-уэкихъ плечъ, при первомъ взглядѣ выдѣляются изъ прочей сѣрой толпы. Отыскавъ ее, примыкаю къ кучкѣ слушателей, толкущейся постоянно на площадкѣ предъ оркестромъ, и изъ-за прикрытія головъ отправляю наблюдательный взглядъ къ своей отмѣченной, которая между тѣмъ, также усмотрѣвъ меня, проводила уже меня глазами до моего лоста. Между нами начинается урывчатый обмѣнъ телеграфическихъ депешъ. Застигнутые врасплохъ непризваннымъ постороннимъ глазомъ, мы тутъ же размыкаемъ гальваническую цѣпь, но мысленно продолжаемъ заниматься другъ другомъ: каждый изъ насъ знаетъ про себя что вотъ тамъ-то, на томъ-то мѣстѣ обрѣтается милый ему телеграфистъ, и сознанія что каждую минуту можешь получить отъ него отвѣтную телеграмму съ насъ уже довольно. Странно, право, устроенъ человѣкъ! Предоставь ему только возможность пользоваться чѣмъ, такъ онъ и спокоенъ и не вздумаетъ даже пользоваться, не пользуется именно потому что могъ бы пользоваться. Сколько разъ, бывало, возвращаясь домой изъ университета съ однокурсникомъ и пріятелемъ моимъ Ящеровымъ, я въ теченіе всего пути и словомъ съ нимъ не обмѣняюсь, а между тѣмъ путь кажется мнѣ всегда вдвое ближе чѣмъ когда я иду одинъ въ университетъ: могъ бы поговорить, и довольно. Это напоминаетъ мнѣ также отвѣтъ одной почтенной старушки, которая ни за что не соглашалась переселиться въ провинцію.

— Да что же васъ, матушка, наконецъ здѣсь въ Питерѣ прельщаетъ? выпытывали ее.

— Какъ что? А столица: царская фамилія, просвѣщенное общество, балы, театры, все такое....

— Но, помилуйте, вѣдь вы же никуда ни ногой, никого не видите, никого не принимаете?

— Эхъ, милые вы мои! Что жь изъ того что не вижу, не принимаю? Захочу — и увижу, и приму. Вотъ чѣмъ мнѣ дорогъ мой Петербургъ.

Но общеніе мое съ Вѣрочкой не ограничивалось телеграммами: каждый изъ насъ старался чѣмъ бы то. ни было, во что бы то ни стало обратить вниманіе, удивить другаго. Чуть явлюсь я, Вѣрочка моя оживаетъ, начинаетъ вертѣться, неумолчно шушукается съ бабушкой, когда рѣчь ея не можетъ достигнуть моего слуха; говоритъ намѣренно громко, если я нахожусь по близости, и слова ея должны быть услышаны мною. Я точно также рисуюсь, принимаю для нея оригинальныя позы; если ей нравится пьеса, хлопаю до тѣхъ поръ пока не повторятъ.

Однажды позабавили мы ее съ вышеупомянутымъ пріятелемъ моимъ Ящеровымъ, который, въ качествѣ домашняго наставника, проживалъ то лѣто въ одномъ семействѣ въ Царскомъ Селѣ и изрѣдка наѣзжалъ ко мнѣ въ Павловскъ. Стояли мы съ нимъ, по обыкновенію, предъ музыкальною эстрадой, когда заиграли недавно сочиненную Штраусомъ Tirailleur-Polka. Замѣчательнаго въ этой полькѣ, собственно говоря, только одно, что предъ финаломъ, совершенно некстати, раздается пистолетный выстрѣлъ, очень кстати пробуждающій публику изъ обычной ея апатіи, и тѣмъ самымъ доставившій полькѣ въ первое время значительный успѣхъ. Производился выстрѣлъ тогда всѣмъ извѣстнымъ (нынѣ уже умершимъ) камердинеромъ Штрауса Петеромъ, который, какъ видно, не изъ самыхъ храбрыхъ, готовясь выпалить, отворачивался всегда въ сторону, зажмурившись и вытянувъ руку съ смертоноснымъ оружіемъ возможно далѣе отъ своей дорогой особы. Когда въ описываемый вечеръ грянулъ заключительный взрывъ, и публика, сперва вздрогнувъ и. ахнувъ, потомъ разсмѣявшись, одобрительно забила въ ладоши, то у меня, при видѣ Петера, стоявшаго еще въ глубинѣ эстрады, съ раскраснѣвшимся лицомъ, съ дымящимся пистолетомъ въ трепетной рукѣ, мелькнула вдругъ школьническая мысль вызвать главнаго виновника всеобщаго восторга, и я рявкнулъ во все горло:

— Bravo, Peter!

Ящеровъ, всегда трунившій надъ погонею павловскаго маэстро за звуковыми эффектами, не замедлилъ съ готовностью подтянуть своимъ густымъ басомъ:

— Peter, bravo! bis!

Публика въ извѣстныхъ случаяхъ подобна безначальному стаду буйволовъ: стоитъ одному дурню-буйволу ринуться въ зіяющую пропасть чтобы всѣ остальные, сломя голову, послѣдовали за нимъ. Едва мы возгласили «Петера» какъ имя это стогласно наполнило воздухъ. Умный капельмейстеръ, какъ ни оскорбительна должна была быть ему такая профанація его произведенія, догадался выслать камердинера расшаркаться предъ почтеннѣйшею публикой, которая, встрѣтивъ невольнаго застрѣльщика неистовыми рукоплесканіями, вслѣдъ затѣмъ однако угомонилась. (Кстати прибавлю что злополучная Tirailleur-Polka съ этого самаго вечера навсегда исчезла изъ репертуара самолюбиваго композитора, по крайней мѣрѣ мнѣ уже не довелось ее слышать.)

Легко себѣ вообразить какое дѣйствіе мой подвигъ долженъ былъ произвести на живую Вѣрочку. Очень хорошо замѣтивъ кто былъ зачинщикомъ скандала, она, одобрительно поглядывая на меня, подпрыгивала, покатывалась со смѣху. Возбужденность ея не ускользнула даже отъ разсѣяннаго Ящерова, относившагося ко всему прекрасному полу съ брюзгливымъ высокомѣріемъ записнаго библіомана.

— Экъ распотѣшилъ дѣвчурку! проворчалъ онъ. — Словно даже подмигиваетъ тебѣ Поздравляю съ побѣдой. Да чуръ, братъ, не завелъ ли уже ты съ ней шуры-муры?

— Вотъ выдумалъ! развязно разсмѣялся я. — Въ первый разъ ее вижу.

— Ой-ли? Чего жъ она такъ кривляется? Стыдно, стыдно, сударыня.

Онъ издали укорительно покачалъ ей головой. Вѣрочка досадливо нахмурилась и гордо выпрямилась въ сгрунку. Шутникъ приложилъ къ губамъ указательный перстъ и сдѣлалъ въ мою сторону выразительно ручкой. Терпѣніе дѣвушки лопнуло: она шепнула пару словъ бабушкѣ, и обѣ тотчасъ же встали и скрылись.

— Знаетъ кошка чье мясо съѣла, усмѣхнулся вслѣдъ имъ Ящеровъ.

— Это.... это чортъ знаетъ что такое! воскликнулъ я, самъ также не въ силахъ уже сдержать свое негодованіе. — Кончится тѣмъ что тебя выведутъ отсюда.

— Эге-ге! такъ вотъ оно что! Такъ я угадалъ, сердечная зазнобушка? Ну, братъ, извини; самъ виноватъ, зачѣмъ въ прятки играешь.

— Да могу увѣрить тебя....

— Напрасно будешь увѣрять; шила въ мѣшкѣ не утаишь. Да я тебя, впрочемъ, и не порицаю; напротивъ, одобряю вкусъ твой: дѣвочка — extrait triple, хоть сейчасъ на вербу, расписная куколка; только какъ кукла и непомѣрно еще глупа.

Такой отзывъ показался мнѣ чуть не святотатствомъ.

— Послушай, Ящеровъ.... задыхаясь, началъ я.

— Глупа, и въ бѣду тебя еще втянетъ, продолжалъ невозмутимый пріятель. — Смотри, братецъ, не обожгись: розы хороши, да съ шипами.

— Во я даже не знакомъ еще съ нею, слышишь ты! горячо оправдывался я. — Но что она теперь подумаетъ обо мнѣ? Пожалуй, перестанетъ вовсе ходить на музыку, а все ты!

— Не бойся, дружище. Увидишь ее еще десятки, сотни разъ; нынѣшній случай послужитъ вамъ, можетъ статься, даже завязкой для романа. Самъ мнѣ спасибо скажешь.

— Твоими бы устами да медъ пить!

— Напьешься, будь покоенъ, до одури, до безчувствія. Я съ своей стороны впередъ васъ благословляю. Всякому суждено пройти чрезъ это чистилище. Но объ одномъ прошу тебя: обѣщайся мнѣ, ни въ какомъ разѣ не доводить теперь дѣла до вѣнца. Вѣдь ты, не забудь, всего на второмъ курсѣ; три года у тебя впереди.

— Ну, само собою.... пустяки какіе! конфузливо разсмѣялся я.

— Нѣтъ, ты не отвиливай; дѣло вовсе не шуточное. Какъ разъ себѣ всю будущность испортишь. Давай руку.

И я рукопожатіемъ долженъ былъ подтвердить попечительному другу требуемое обѣщаніе.

IV. Звѣрь бѣжитъ на ловца, а ловецъ отъ звѣря.

Предсказаніе моего прозорливаго товарища сбылось не далѣе какъ на другой же вечеръ. Когда я въ антрактѣ одиноко пробивался сквозь густую, разряженную толпу (день былъ воскресный), жадно выслѣживая Вѣру, та съ бабушкой, рука-объ-руку, нежданно-яегаданно, какъ изъ земли, выросла предо мною, и старушка прямо обратилась ко мнѣ:

— Извините, не можете ли вы намъ сказать....

Я такъ спѣшилъ что не догадался даже поклониться, и пробормоталъ:

— Что вамъ угодно?

— Вы, кажется, также находились вчера тутъ во время этой исторіи съ человѣкомъ Штрауса?

— Кажется....

Она добродушно улыбнулась.

— Почему же «кажется»? Говоря безъ обиняковъ: кто, какъ не вы съ вашимъ пріятелемъ заварили всю кашу?

— Съ какимъ пріятелемъ?

— Какъ съ какимъ? Со студентомъ, съ которымъ стояли.

— Онъ мнѣ не пріятель, я его даже не знаю… безъ труда, въ душевномъ смятеніи, солгалъ я.

— Будто? Но вѣдь вы же съ нимъ говорили, смѣялись?

— Можетъ-быть… да, точно, обмѣнялся словомъ-другимъ, но такъ, совершенно случайно… продолжалъ я поневолѣ отстаивать свою ложь.

— Стало-быть и фамиліи его не можете мнѣ сказать? Очень жаль. Вотъ внучка нашла сходство его съ однимъ знакомымъ, думала не братъ ли. Очень жаль.

— Ахъ, бабушка, пойдемте! Онъ ничего не знаетъ, дернула внучка ее нетерпѣливо за руку, и прежде чѣмъ я успѣлъ собраться съ дѣльнымъ отвѣтомъ, онѣ ужь отошли и вмѣшались въ толпу. Теперь только стало мнѣ вдругъ ясно что я, какъ охотникъ-дилетантъ, не смѣя вѣрить въ свою удачу, упустилъ изъ рукъ любимую дичь въ тотъ самый мигъ когда она была въ двухъ шагахъ отъ меня, сама подлетѣла подъ мой выстрѣлъ. Нѣтъ ничего тяжеле для самолюбія какъ сознаніе собственной, неисправимой вины.

«И дернуло же меня отречься отъ лучшаго моего друга! Какимъ смѣшнымъ я долженъ казаться ей теперь, какъ она должна презирать меня!…»

Будь я дома, безъ свидѣтелей, очень можетъ статься что раскаяніе довело бы меня до самоистязанія, и прическѣ моей пришлось бы плохо. Но я былъ между людьми, и чтобы не сдѣлаться предметомъ общаго вниманія, долженъ былъ удовольствоваться щипкомъ въ руку.

«Что, небось, больно? Подѣломъ, братъ, подѣломъ!… Но будто ужь дѣла такъ-таки и не поправить? Что еслибы догнать ихъ; откровенно покаяться, что такъ, молъ, и такъ, посовѣстился признаться въ школьническомъ поступкѣ, но теперь, когда онѣ знаютъ, нечего ужь скрывать, что Ящеровъ мнѣ дѣйствительно другъ и пріятель и т. д., слово-за-слово, разговоримся; онѣ посмѣются, но въ заключеніе все же простятъ. Развѣ попытаться? Была не была! Куй желѣзо, пока горячо....»

Чтобы не потерять до времени своей напускной бодрости, я со всѣхъ ногъ помчался въ догонку за улетѣвшею дичью. Вотъ замелькало опять впереди лиловое перо… Сердце во мнѣ разомъ упало, и съ каждымъ дальнѣйшимъ шагомъ падало все ниже и ниже. Тщетно усовѣщевалъ я себя что студенту передъ дѣвочкой спасовать стыдно, что узнай объ этомъ скептикъ-Ящеровъ, мнѣ не было бы пощады отъ его колкихъ насмѣшекъ, непреодолимое малодушіе овладѣло мною; какъ вѣрный рабъ, носящій шлейфъ своей госпожи, я шелъ по пятамъ Вѣры, но, какъ тотъ же рабъ, не смѣлъ поравняться съ нею. Шлейфа ея, однако, я въ дѣйствительности не держалъ въ рукахъ, и потому, притиснутый къ ней нахлынувшею волной народа, волей-неволей, самъ не знаю какъ, наступилъ ей на платье, такъ что около таліи у ней даже какіе-то швы треснули. Она поспѣшно подобрала шлейфъ и сердито оглянулась. Безсвязное извиненіе, которое пролепеталъ я, пристыженность, написанная на моемъ лицѣ, были, должно быть, очень забавны, потому что на сжатыхъ губахъ дѣвушки вдругъ мелькнула шаловливая улыбка, и она шепотомъ сообщила что-то такое бабушкѣ.

«Опять не сумѣлъ воспользоваться случаемъ! Слѣдовало тотчасъ же объяснить что я тутъ ни при чемъ, что во всемъ виновата тѣснота, но что, во избѣжаніе дальнѣйшей толкотни, я готовъ оберегать ее въ видѣ конвоя. А теперь ужь поздно! Ахъ, еслибъ онѣ опять о чемъ-нибудь спросили....»

Едва подумалъ я это, какъ мечта моя осуществилась; бабушка въ полоборота повернула ко мнѣ свое благодушно-полное лицо:

— Еще разъ васъ обезпокою. Не можете ли вы сказать гдѣ нынѣшнее лѣто студентъ Груздевъ? Его-то вы, конечно, знаете?

«Конечно», спохватился бы я вѣроятно отвѣтить, хотя ни про какого Груздева въ жизнь свою не слыхалъ, еслибы на бѣду мою въ это самое время не лопались мнѣ на глаза тетушка съ Таней. Послѣднее присутствіе духа вставило меня, и отвѣтъ мой былъ прежній:

— Не знаю-съ....

Презрительная усмѣшка, кивокъ — и обѣихъ слѣдъ простылъ. Полжизни радъ былъ я отдать чтобы та глупость не была сказана, но слово что птичка: выпорхнетъ, не воротишь.

— Кто эти дамы, Лёля, признавайся? послышался ревнивый голосъ сестры.

— Нечего признаваться. Справлялись о какомъ-то Груздевѣ; я сказалъ что не знаю.

— Такъ ли, братецъ? Мнѣ сдается что это та самая блондинка что взяла тогда у тебя афишу, Вѣрочка что ли, какъ ее назвала мать.

— Варенька, а не Вѣрочка.

— Нѣтъ, Вѣрочка, помнится.

— Ну, можетъ-быть. Что жь изъ того слѣдуетъ?

— То что вотъ ты, какъ ракъ, покраснѣлъ.

— Еще бы не покраснѣть, когда родная сестра такой вздоръ городитъ.

— Да, да. Вотъ тетушкѣ не по себѣ; хотимъ домой. Охотно ли ты пойдешь съ нами?

— Никогда такъ охотно не уходилъ.

Я говорилъ правду: чего мнѣ было еще ожидать? Теперь я ужь окончательно уронилъ себя въ глазахъ Вѣрочки, и всякая новая попытка была бы новымъ, лущимъ пораженіемъ.

Большими шагами расхаживалъ я въ потемкахъ по своей комнатѣ, ероша волосы, ломая руки. Въ четырехъ стѣнахъ мнѣ стало невыносимо душно. Оконная задвижка выдвинулась съ трескомъ, окно звеня растворилось. Полною грудью вдыхалъ я освѣжительный ночной воздухъ, напоенный тонкимъ ароматомъ расцвѣтавшихъ внизу, въ полисадникѣ, цвѣтовъ. Лѣтнія сумерки прозрачною, черною кисеей все гуще спускались съ поблѣднѣвшаго неба. Сквозь неподвижную тишь явственно доносились со стороны воксала замирающіе трубные звуки; привычное ухо узнало любимый вальсъ: «Mes adieux à St-Pétersbourg».

Интродукція.

Прозрачно арфа зазвенѣла

И серебристымъ ручейкомъ

Черезъ пороги четко, смѣло

Перекатилась; а потомъ

Какъ бы въ бассейнѣ присмирѣла

И выжидательно замлѣла.

За нею отъ окружныхъ скалъ

Отвѣтнымъ эхомъ прозвучалъ

Протяжный вздохъ віолончели,

Русалки-скрипки хоромъ въ тонъ

Пискливо-жалобно запѣли,

Толпой духовъ со всѣхъ сторонъ

Басы и трубы налетѣли,

И загудѣли, загремѣли.

Тутъ снова арфа, какъ сквозь сонъ,

Заныла, вскрикнула мятежно,

И все кругомъ на этотъ звонъ,

Какъ на предсмертный, тяжкій стонъ,

Замолкло. Грустно, безнадежно

Затрепеталъ за звукомъ звукъ,

Слабѣе, рѣже все, и вдругъ....

Вальсъ.

Не радость перваго свиданья,

Не сладость перваго признанья,

А безысходныя страданья,

Увы, послѣдняго прощанья!

Застыли всякія желанья

Въ смертельно раненной груди:

Какъ дымъ разсѣялись мечтанья,

Блаженство все ужь позади,

И лишь тоска воспоминанья,

Терзанье прошлымъ — впереди.

О, нѣтъ, ты такъ не подходи!

Съ такой любовью не гляди.

Въ безмолвно-нѣжномъ этомъ взорѣ,

Во всепрощающемъ укорѣ

Есть неразмыканное горе,

Неисчерпаемое море

Грядущихъ танталовскихъ мукъ…

Ты улыбаешься, мой другъ?

Ты въ утѣшенье мнѣ лепечешь

Весь самодѣльный лексиконъ

Былыхъ ласкательныхъ именъ,

Ты торопливо мнѣ щебечешь

Сердечный и простой разказъ

О томъ какъ свелъ насъ случай разъ,

Какъ мы, не открывая глазъ,

Среди ребяческихъ проказъ,

Слагали замки изъ эѳира,

И рай подсолнечнаго міра

Казался созданъ лишь для насъ?

О, не буди былыя грезы,

О, не шути, оставь, молчи;

Пусть эти свѣтлые лучи

Не возмутятъ нѣмой ночи....

Вотъ и отчаянье, и слезы!

Мужайся: часъ ужь недалекъ.

Чу! слышишь почтовой рожокъ?

Суровый зовъ житейской прозы —

Пора, пора! счастливый путь!

Прости, мой другъ, и не забудь!

Въ послѣдній разъ склонись на грудь,

Сожми въ трепещущія руки,

И въ долгій поцѣлуй разлуки

Излей всѣ радости и муки.

Вотъ такъ.... Испили всю, до дна,

Мы усладительную чашу,

Теперь намъ жизнь ужь не страшна,

Теперь мы вѣримъ въ вѣрность нашу.

Еще послѣдній поцѣлуй....

Рожокъ трубитъ, зоветъ уныло.

Прости, прости! О, другъ мой милый,

Не убивайся, не горюй....

И скрылась. За горою дальной,

Какъ звонъ прощальный, погребальный,

Еще звенитъ рожокъ печальный;

За звукомъ тихо таетъ звукъ,

Еще — и смолкло все вокругъ.