Записки ополченца (Афиногенов) — ДО

«ЗАПИСКИ ОПОЛЧЕНЦА».

Изданіе Петроградскаго Совѣта Раб. и Солд. Депутатовъ.

Смольный Инст. 2-ой этажъ.

ПЕТРОГРАДЪ.

Типографія Училища Глухонѣмыхъ. Мойка 54.

1917.

Записки ополченца.

(Изъ дневника ополченца).

Эти записки переданы мнѣ человѣкомъ, въ сѣрой заношенной шинели, голова котораго была покрыта фуражкой съ крестомъ свинцоваго цвѣта.

Онъ поминутно кашлялъ, при чемъ держался за грудь и бросалъ умоляющій взглядъ на меня. Его сѣрые глаза были внимательно сосредоточенны — «пожалуйста доведите до свѣдѣнія, точно такихъ же, какъ и я сѣрыхъ, вѣчно работающихъ людей»… Пожалуйста…

Я взялъ записки, прочиталъ. Но когда пошелъ съ ними обратно къ нему, кое о чемъ условиться, въ смыслѣ корректурнаго исправленія, то его уже не было. Онъ вновь ушелъ на позиціи. Ни подписи, ни имени у записокъ не было. Я постѣснялся раньше спросить его, кто онъ?

Теперь я не зналъ, что дѣлать съ его записками, а предо мной все продолжалъ стоять его внимательный взглядъ сѣрыхъ глазъ.

— Пожалуйста доведите, чтобы узнали о нихъ другіе такіе же, какъ и я, сѣрые вѣчно-работающіе люди, пожалуйста!

6—IV—1915 г.

Куда то я сунулъ предыдущій листокъ. Куда не помню. Знаю только, что сборъ въ шесть часовъ утра. Всю ночь я не спалъ, да и какъ спать, когда надо взять съ собой только одно необходимое. Съ вечера я началъ распродажу. Вещь, которая стоила пятьдесятъ — сорокъ рублей и вещь, которая стоила пять рублей, шла однимъ размѣромъ въ рубль, два, три.

Больше оцѣнки не было. Бѣлье — рубашки, простыни и такъ далѣе двадцать копеекъ штука. И когда у меня вмѣсто трехъ корзинъ, двухъ чемодановъ, кровати, стульевъ и сундука, очутилась одна подушка, одѣяло, а въ карманѣ 34 рубля денегъ, то это очень было выгодно, по и корзину со всѣми принадлежностями надо было оставлять. Я бы продалъ, но ненаходилось охотниковъ и я просто бросилъ корзину на произволъ судьбы.

Въ послѣдній разъ я гляжу на комнату, на опрокинутыя вещи и думаю — кто это опрокинулъ, выбилъ меня изъ колеи, заставилъ бросить любимыя книги, вещи, картины, занятія. И взять маленькій, сѣренькій узелокъ, который для меня все — домъ, комната, отдыхъ, въ которомъ я вижу совсѣмъ ненужныя вещи — мыло, иголки, щетки. Пара чулокъ, рубаха и ни одной книги, записной тетрадки — все, во что я такъ любилъ часто глядѣться, что поднимало, будило во мнѣ, лучшія струны души. Зачѣмъ мнѣ эти чужія вещи. Я не понимаю. Зачѣмъ?

7-IV—15 г. Кончено. Теперь я долженъ высоко держать знамя воина. Они простые, точно такія же какъ и я, обыватели подставляли лошадей, дѣлали все возможное, чтобы поспѣшить на помощь, чтобы переотправить впередъ, возможно большее количество людей и не знали, что имъ дѣлать дальше, отъ такой напасти? Рыжій мужикъ взятый вмѣстѣ со мной, все собирающійся уйти назадъ (т. к. народу хватитъ), теперь уже опустилъ голову, новыя мысли бродили въ его головѣ, да выходитъ и намъ втягиваться надо, понимаете. Да, да, но позвольте, такъ ли это?

— Да, да такъ ли?

8-IV—15 г. Итти. Бросай все. Кому легче, тому ли кто имѣетъ жену, дѣтей, домъ, или мнѣ неимѣющему ничего?

Скажутъ конечно мнѣ, скажутъ и ошибутся. О какъ необходимо знать, что гдѣ то есть уголъ, въ которомъ ты можешь найти пріютъ, что тамъ есть твои собственныя вещи-образы, есть люди, которые понесутъ продолженіе твоихъ завѣтныхъ желаній, твоей жизни!

9-IV—15 г. И опять я ходилъ и ходилъ. Развѣ я не могу пойти на эти пути, развѣ мнѣ такъ уже очень горько и прискорбно. Нѣтъ и нѣтъ я хочу другого, я хочу жизни-счастья, радости, но я не могу итти на компромиссы и потому рѣшилъ ясно, твердо итти путемъ какимъ подсказываетъ совѣсть и только.

Дальше, дальше пусть уходитъ отъ меня жизнь, а я гляжу на идущую смерть и кричу. — «Да здравствуетъ жизнь»!

10-IV—15 г. Онъ толстовецъ, онъ отказался отъ военной службы. — «Я не могу убивать человѣка» — вотъ что сказалъ онъ. — «Не могу»!

— Ну, я смотрѣлъ на него, что же онъ не предпринялъ другихъ путей. Но онъ угрюмо продолжалъ говорить: — «Не могу убивать» и горькой ироніей прозвучали его слова. — «Не могу» за ними встала тюрьма, ссылка, плеть и т. д. Въ современномъ вѣкѣ, есть ли такимъ людямъ мѣсто. Нѣтъ, не можетъ быть… Необходима та, или иная борьба… Брр… бр…

12-IV—15 г. Вотъ уже семь дней, я дѣлаю шагъ на мѣстѣ. Бѣгаю по начальству, лежу въ казармѣ, слушаю шумъ, грохотъ, стукъ, звонъ и не могу отдать себѣ никакого отчета въ происходящемъ, только верчусь какъ бѣлка въ колесѣ.

Лица, документы, крикъ, гвалтъ… Все стонетъ вокругъ, все что-то требуетъ, а на душѣ такъ тоскливо скучно. Пожалуйте… Смирно… полъ-оборота направо… раз… два… раз… два!…

Рыжій бодро кричитъ — «Черная галка, сѣрая каурка». А я понять не могу, что меня тянетъ идти вмѣстѣ съ нимъ нога въ ногу — долгъ, обязанность къ родинѣ, или просыпающійся во мнѣ предокъ людоѣдъ. У меня нѣтъ никого, я одинъ, весь тутъ и все что я имѣю, это свои мысли-думы что раздираютъ и прожигаютъ какъ калеными углями на части мозгъ, и которые не узнаютъ люди, т. к. я буду мертвъ. Господи! Господи!, какъ тянется мой взоръ ввысь и какъ онъ ищетъ тамъ отвѣта?

Да тотъ ли это Богъ, которому я молюсь, да есть ли что въ немъ, вѣдь онъ страшно жестокъ, какъ старый кровавый «Іегова». Онъ требуетъ жертвъ, крови, жертвъ. И кто не хочетъ жертвовать, идетъ противъ него и все равно повиненъ смерти. Пожалуйте!

13-IV—15 г. Я слушалъ, много, долго. И вдругъ опять, явилась надежда — уйтти, уйтти отъ этого кошмара, отъ этой тяжелой жесткой дѣйствительности. Отъ чужихъ, для меня не понятныхъ словъ — ружья, пули, штыка, при одномъ воспоминаніи о которыхъ я вздрагиваю. Никогда я еще ни разу не испытывалъ такого тяжелаго испытанія… Бр… Бр… Я не хочу, не могу, всей душой, протестую, жажду солнца, радости, жизни. — Не хочу!

15-IV—15 г. Я думаю, что послѣ восемнадцати часоваго ученья, ничто не останется человѣческаго отъ меня, звѣрѣетъ сердце — мало по малу я чувствую, какъ выбивается изъ меня мое лично присвоенное. Дальше, дальше, что-то большое встало во мнѣ и всѣмъ существомъ протестуетъ противъ этого глубокого безправія, равнаго низкой ступени рабства. Личности нѣтъ, есть объектъ, иксъ, подчиненный кому-то. Первое слово «ты» обрѣзало меня, за нимъ брезгливое отношеніе ко мнѣ, къ любимымъ именамъ.

Всѣ двѣ недѣли я только и дѣлалъ, что претерпѣвалъ одно за другимъ оскорбленія. Во мнѣ выбивались всѣ раньше мною усвоенныя понятія. Мнѣ прививали чужія имена, мысли. Ты человѣкъ низсшей породы. Ты не имѣешь нрава мыслить, имѣть своей воли. Крикъ начальника разговоръ чиновника-дѣлопроизводителя… Брр… рр… скверно!…

Какъ могъ я имъ объяснить, что возникновенія войны надо искать пятьдесятъ, сто лѣтъ тому назадъ, что глубокая необразованность — нарочное мѣшаніе, уничтоженіе, иниціативы и организаторства привело къ оставленію многихъ цѣнностей? Что отъ культуры одного человѣка, или народа, комбинируется, колеблется въ ту, или другую сторону культура другого? Что эти слова, когда воткнешь штыкъ, то онъ врагъ инстинктивно судорожно хватается за него руками, поднимаютъ у меня внутри, то остро-жуткое желаніе въ ожесточенныхъ, сладострастныхъ ощущеніяхъ, заглушить эту судорожную хватку, а видъ мертвыхъ тѣлъ утончаетъ мои мозговыя воспріятія и я уже слышу, чувствую, ошущаю одно — жажду желанія бросить ружье, закрыть глаза и бѣжать, и выть, выть проклятья землѣ-матери, что она родила на свѣтъ меня!

И этотъ рядомъ со мной просящій взглядъ, простого рыжаго мужика, вдругъ сталъ мнѣ понятенъ. Онъ слабъ, взоръ его устремленъ внизъ, все существо дрожитъ отъ груды тѣлъ наваленныхъ вокругъ него. Такъ дрожитъ, бьется конь, чувствуя впереди запахъ разлагающихся тѣлъ. Огромно сплетенная сѣть политическихъ комбинацій отъ которыхъ трещитъ, разрывается мозгъ.

16. IV. Полякъ — твердитъ о вредѣ евреевъ, онъ былъ убѣжденъ, что много бѣдъ отъ нихъ, они де хотѣли скупить земли изъ рукъ поляковъ и сдѣлать всѣхъ ихъ пролетаріями у себя. — Но куда имъ дѣться, дали черту осѣдлости, не смѣй изъ нея выдвинуться, какъ бы вы поступили на ихъ мѣстѣ, какъ смѣшно думать о землѣ, исключительно только для себя, забывать объ остальныхъ!?

17. IV. Я читаю о русскихъ побѣдахъ, о побѣдахъ англичанъ, и мнѣ становится легче. Я сразу воскресаю душой, но какъ я падаю внизъ, когда слышу о пораженіяхъ. Что это? Куда же дѣлось мое понятіе о цѣнности человѣка, куда?

Убійство точно такихъ же какъ и я. Убійство массъ и я имъ еще радуюсь. Цѣнность человѣка? Если вы при вещи, которая стоитъ дорого, автомобиль, или другая сложная машина, вы можете быть живымъ, не васъ цѣнятъ, а ту машину при которой вы служите, управляете, она цѣнна и терять ее опасно, но если вы стоите только при штыкѣ, ваша цѣнность равна цѣнности штыка. Какъ я хочу жизни человѣка и какъ я вмѣстѣ съ тѣмъ сознаю свою глубокую неправоту, жажду удара врагу. И вновь надежда промелькнула предо мной. — «А можетъ быть миръ… Господи», порою я готовъ отдать все за миръ, только бы миръ… О, эта тяжесть, что давитъ меня, какъ камень!.

16. IV. Я слишкомъ много теряюсь, дѣлаюсь невозможнымъ, слишкомъ нервы утончены и то что находится еще такъ далеко, больно бьетъ уже меня.

Рыжій спутникъ теперь опустилъ голову. Я, нѣтъ видно теперь ужъ не вернутъ насъ, какъ было зимой, теперь тепло, народъ нуженъ. Что-же дѣлать. Онъ все ниже и ниже опускаетъ голову, — значитъ прощай, теперь бы его только встрѣтить, дать ему лучше отпоръ, тогда скорѣе конецъ. Конецъ! Миръ! Вотъ два магическихъ слова, которые застлали отъ меня все и выше которыхъ мнѣ никогда не подняться.

17—IV. Я вспомнилъ, какъ разъ я пришелъ въ своемъ костюмѣ, какъ былъ въ шляпѣ и башмакахъ и сѣлъ, окружающіе рѣшили глядя на костюмъ, на шляпу, что я не русскій, а нѣмецъ и рѣшили бить меня, сговариваясь они косо кивали въ мою сторону «нѣмецъ». И было досадно, и глупо отъ ихъ взглядовъ.

18—IV. Узкое длинное зданіе и въ немъ насъ тысяча человѣкъ, нельзя отлучаться и спать надо вмѣстѣ, дабы во время вскочить утромъ въ четыре часа утра и маршировать до восьми вечера.

19—IV. Какъ непріятны мнѣ вдругъ стали всѣ окружающія лица, ихъ удовольствія, обыденные разговоры, какимъ то далекимъ, чужимъ, ненужнымъ, кажется все это. Меня изъ казармъ звали на спектакль, но я не понимаю развѣ можно идти? Въ моемъ мозгу только одно, чтобы оттолкнуть отъ себя то, что-то большое, что нависло на меня. И когда я вижу маленькое, что можетъ помочь оттолкнуть, мои мысли реагируютъ по другому, я оживаю, начинаю видѣть людей, понимаю ихъ слова, рѣчь, и въ противномъ случаѣ я глухъ и нѣмъ ко всему, что слышу, вижу.

Вдругъ запѣли.. Пѣснь огромная, большая, широко захватываетъ фронтъ. Настроеніе приподнимаясь, измѣняется, ровно открылись какіе то клапаны обдающіе меня иной температурой. — "Служить царю святою вѣрой и въ караулахъ голодать и рукавомъ шинели сѣрой, украдкой слезы утирать.

— Неутолитъ тоски безсонной, на сердце пьяное вино, въ казармѣ каменной и темной, три года жить мнѣ суждено.

— «Душа не будетъ жизни рада, печаль все глубже дна достала, награда въ петлицу дана, свинцово-мѣдная, медаль.

Готово!…

Но что дѣлать, гдѣ взять начало, гдѣ отыскать для всѣхъ другіе пути, я понять не могу? Мы мирные жители да, насъ взяли иди, и все тутъ.

Позвольте, а вашъ долгъ, ваша обязанность, передъ родиной, государствомъ. Неужели вы до сихъ поръ не можете осмыслить — понять. И размаха въ этой пѣснѣ, въ этой дружнотѣ, въ этой радости съ которой люди двигаются на встрѣчу смерти. Вѣдь это же вторая юность.. Вторая?

— А—аа… Ну ну, что же. тутъ плохого. Все худшее осталось здѣсь. Лучшее бьется — живетъ ярко, а худшее прозябаетъ, тихонько выглядываетъ на новыя формы жизни. Думаетъ, придется ли потомъ хотя, бы жить по старому, боится, боится.

Здравствуй же новая жизнь, по другому я смотрю на нее!

Есть что-то большое во всемъ предо мной и я перешагиваю порогъ въ это новое и говорю — "да будетъ! Итти… Итти!!! Но, такъ ли это, такъ ли?

21. IV. Помощь оказывается соломинкой, за которую нельзя умереть… я вдругъ будто проваливаюсь въ черную, глубокую пропасть, на днѣ которой начинаю маршировать, бѣгать съ стальнымъ предметомъ въ рукахъ и вталкивать его во что то мягкое, имѣющее также какъ и я — руки, и ноги, и голову, въ которую вставлены два большихъ глаза, которые и смотрятъ на меня во всю, словно пронзаютъ, что-то ждутъ спрашиваютъ?

22. IV. Я много толковалъ. Ихъ было двое, они уже освободились ввиду учета и ихъ лица были самодовольно упитаны и вдругъ я прочиталъ въ ихъ глазахъ одно — «поди-ка, теперь ты, а мы свое отбыли»! Пропалъ ихъ страхъ. Строгая взвѣшанность, оцѣнка. Они разсуждали о томъ, чтобы продолжать войну до конца, бить нѣмца, — о нашемъ славномъ войскѣ, о подъемѣ и т. д. безъ конца, и не понимали самаго главнаго, что они живые и не чувствуя сами, могутъ ли разсуждать?

И тоскливо, тяжело было у меня, глядя на нихъ на душѣ.

За стаканомъ чая, или за обѣдомъ для пищеваренія пріятно разсуждать о чужой шкурѣ. Не оцѣнивать каждаго слова, каждаго поступка-шага, вали за счетъ чужой.

Господи, какъ мнѣ хотѣлось крикнуть — стойте, что вы дѣлаете, зачѣмъ вы переполнили ямы людской кровью! зачѣмъ?

Но ихъ уже захватили свои мелочные, обыденные, житейскіе вопросы, имъ они были много дороже того, что гдѣ то далеко происходило жестокое, безсмысленное, неслыханное. Вѣдь не они участники, они только зрители и имъ чѣмъ ярче зрѣлище, тѣмъ интереснѣе. Гдѣ отвѣтъ всему?

Милліоны людей ополчились другъ противъ друга, разныхъ и единыхъ вѣръ. Что ими руководитъ, ужъ не вотъ ли эта масса безучастныхъ зрителей.

Ибо на войнѣ человѣкъ есть пылинка, ниже пылинки и цѣнности жизни нѣтъ. Цѣнность? Кто побывалъ — тотъ пойметъ, что разговору о достоинствѣ, о цѣнности быть не можетъ, все должно быть выкинуто. Простая машина заводимая механически и все тутъ. Отсюда и взглядъ упрощается — во время накормить машину, во время дать смазку-передышку, это пожалуй, да и то не всегда, вѣдь иногда необходимо за неимѣніемъ времени послать и безъ передышки, пусть лучше поскрипитъ, потомъ, въ лучшія времена, если вытерпитъ, смажемъ, если же нѣтъ, будетъ поставлена другая. Но надъ этой машиной долженъ стоять кто-то, который по своему усмотрѣнію пускаетъ ее въ ту, или другую сторону.

23. IV. Больше я уже не увижу ни тополей, ни лѣсовъ, ни этого свѣтлаго неба. Боже мой, какъ для меня не понятно-чужды эти слова-рѣчи: о ружье, аттакѣ, нападеніи объ отданіи чести и какъ я чувствую, что все мое существо возмущается противъ этого насилія, я не понимаю, ничего не могу подѣлать — узка клѣтка, все уже и уже она. Все больше и больше меня втискиваютъ, подгоняютъ, подхлестываютъ противъ моего желанія, въ то время, когда всѣ фибры всего моего существа протестуютъ-жаждутъ иного.

Въ то время, когда меня рветъ отъ сѣраго сукна, отъ вида ружья, отъ бряцанья-стука, та-же тюрьма, только еще и съ увѣренностью, — что убьютъ. Осужденный на смерть. А эти подогрѣванія продолжаются. Идите, идите, за вами честь, за вами слава и все что ждетъ отъ васъ родина. О Боже мой, гдѣ мнѣ найти силы, для всего обрушившагося на меня, кому я скажу, о всемъ томъ, по чемъ скорбитъ моя душа. Зачѣмъ мнѣ это ружье втыкать въ тѣло другого, такого же какъ я? Горько, тоскливо, тяжёло!

23. IV. Вечеръ. Рядомъ лежитъ онъ, дядька. — Пѣхота! а лучше бы тому человѣку на свѣтъ не родиться, который попадетъ въ пѣхоту, кто не знаетъ, что такое пѣхота? Навьючатъ на тебя — сумку, палатку, лопатку, топорикъ и тащи, я ружье, а патроны? О, Господи, и какъ эти люди додумались до этой пѣхоты, самъ онъ на лошади, фельдфебель на двуколкѣ, а ты шагай и шагай.

24. IV. Мать вязала, перебирая спицы. Блѣдныя уста шептали счетъ, а длинные худые пальцы дѣлали заученныя автоматическія движенія. Мужъ тамъ пишетъ письма — живъ чего же болѣ. Какъ бы знали что будетъ война, не строили бы избу, а такъ у своихъ пережили бы.

А то дворъ остался незагорожеинымъ — сама съ ребенкомъ, выдали на обсѣмененіе три пуда, а чего на три пуда, одинъ осьминникъ. Пособіе два рубля тридцать копѣекъ на меня, да на ребенка по девяносто копѣекъ выдаютъ. Комитетчики!

24. IV. Вечеръ. Мнѣ кажется и не мѣсяцъ и не два прошло съ тѣхъ поръ какъ меня забрали въ ополченіе. Я потерялъ счетъ днямъ, себѣ и мнѣ кажется то была сказка, что я когда то сидѣлъ за столомъ окруженный тетрадями, книгами, лицами глядящихъ на меня съ фотографическихъ портретовъ. Что въ окно стучалась сирень, а издалека по ночной тишинѣ доносились тихіе звуки гитары. Вѣдь я теперь не принадлежу себѣ, я только рабъ включительно до мозга костей. Я продаю свою кровь, тѣло и не спрашиваю, по чьему почину и кому это нужно?

25. IV. Когда говорятъ эти офиціальные лица-батюшки, начальники станціи, купцы, офицеры — казеннымъ языкомъ, тянутъ тянутъ китайщину, — весь свѣтъ сжать въ кулакъ, тогда сжимается моя душа, и я хочу одного, молчать.

26. IV. У того, высокаго, огромнаго, плечистаго рыжаго утащили пятнадцать рублей во время сна. Вырѣзали изъ кармана подштанниковъ и онъ плакалъ, какъ малый ребенокъ — закапалъ всю бумагу, конвертъ, когда я ему писалъ письмо съ просьбой о присылкѣ денегъ. Тяжело было просить у бабы, на рукахъ которой четверо ребятъ. — "И сама если вздумаешь ѣхать, то пиши скорѣй, чтобы не ошибиться зря, если возможно будетъ, я тебѣ отстукаю телеграмму, когда насъ отправятъ. Эта сѣрая шинелька на мнѣ. Тюфяковъ нѣтъ, спимъ прямо на полу. На что они нужны, два дня, какъ отобрали, въ походъ собираться скоро. Врачъ, чиновникъ, офицеръ, писарь все это военная аристократія предъ нами. Всѣ они имѣютъ мало-мальски сносное существованіе — кровать, постель и пока до смерти еще они будутъ чувствовать себя людьми. Есть маленькая свобода, есть средства, т. к. всѣ они получаютъ жалованье — прогонныя и т. д. А я сѣрая шинелька имѣю шестьдесятъ копѣекъ въ мѣсяцъ, да бурду жидкую, которую хлѣбаю оловянной ложкой, и уже задолго до смерти я чувствую ее, смерть, потому режиму, что окружилъ меня. Сказать некому, повѣдать тоже, одна надежда — на миръ…

— Господи, соверши великое чудо пошли миръ, молился съ большой бородой — сорока четырехлѣтній ополченецъ изъ запаса. — "Папаша, папаша, ты какъ думаешь, скоро что ли онъ будетъ. О, Господи, Господи, что же это такое? И смотрятъ глаза деревенскаго парня каждому въ ротъ. А рядомъ жадныя физіономіи избавившіеся тѣмъ, или другимъ путемъ, кричатъ задыхаясь съ пѣной у рта: — "мы пройдемъ до Берлина, уничтожимъ вдрызгъ Германца, жадно спѣшатъ набить карманы, на великомъ чужомъ несчастьѣ. А деревенскій парень твердитъ и твердитъ — "папаша, а папаша ты старый, ты долженъ знать скоро ли?

26-IV Вечеръ… Приказъ по войскамъ. По главнымъ улицамъ нижнимъ чинамъ воспрещается ходить. Нельзя. Ополченіе это не военщина. Въ три недѣли нельзя сдѣлаться солдатомъ, а ихъ дѣлаютъ. Подъ арестъ на гауптвахту, пожалуйте за каждую малость. Огородникъ дѣлаетъ огородъ дѣлаетъ медленно, осторожно. Вспахиваетъ поле, удобряетъ насколько можетъ. А ополченецъ сразу шелъ и маршировалъ. — Я страдала день и ночь, выстрадала сына, дочь. И въ лодкѣ вода, и подъ лодкой вода, дѣвки юбки подмочили, перевозчикамъ бѣда. Тупые, русскіе подневольные мужики-кадровики поднимали чѣмъ свѣтъ ополченца, заставляли пѣть и гоняли, гоняли безъ толку — смысла. Пой… черти… пой!..

— Милъ уѣхалъ мнѣ такъ больно, тоска на грудь мою легла, шутить смѣяться не могу…

28-IV. Боже мой. И вдругъ промелькнула, поднялась предо мной завѣса, иной свѣтлой жизни. Работа красивая въ которой трепещутъ всѣ фибры души-тѣла, полная любви, зовущая къ жизни, а не это изученіе искуства зовущаго къ смерти, разложенію убійству другого.. Бр.. рр.. и я почувствовалъ, какъ все во мнѣ задрожало, запѣло отъ поднявшейся завѣсы, но она сразу задернулась, кончилось. Грязное бѣлье, насѣкомыя, лежанье въ повалку плотно рядомъ съ такими же потными распаренными тѣлами, какъ и мое тѣло. Грубые окрики, похоже было на сарай, гдѣ содержался убойный скотъ и только изрѣдка воспоминаніе мужика о посѣвѣ, о жизни деревни, разгоняли эти тучи!

29-IV. Послѣ войны, что будетъ? Ничего не будетъ, только наложатъ съ нашего брата еще налоги, еще тяжелѣе будетъ. Они и сейчасъ, спервоначалу войны относились терпимо, а теперь чуть-чуть — на гауптвахту, пошелъ полъ-оборота на-право. Ать.. два!.. Эти испуганныя лица съ раскрытыми ртами, съ закрытыми глазами.

— Необходимо, чтобы у Сибири былъ свой мѣстный парламентъ, у Кавказа тоже свой, у Польши, у Малороссіи, у Средней-Азіи и выбирался изъ мѣстныхъ парламентскихъ съѣздовъ — въ Петроградѣ, или Москвѣ одинъ общій… Кто это твердитъ… Мѣстные парламенты, срочно, съ мѣста въ карьеръ, принялись бы строить желѣзныя дороги, заводы, фабрики, школы, распредѣлять налоги и т. д. А то, извольте ли видѣть изъ Владивостока, да выѣзжайте-ка въ Петроградъ, за двѣнадцать тысячъ верстъ докладывать о своихъ нуждахъ. Онъ говорилъ и говорилъ и опять раскрывалась завѣса, и опять до безумія хотѣлось жизни…

Жить, жить, жить…

30-IV. День ополченца.

Въ четыре часа утра несется команда, дежурнаго по ротѣ. Вставать!.. Пошелъ за кипяткомъ. И груда разгоряченныхъ тѣлъ вскакиваетъ съ пола, плескаетъ себѣ въ лицо и спѣша, пьетъ на скорую руку кипятокъ. На занятіе! Раз… два… раз… два… Словесность… садись… Этотъ осатанѣлый ежедневный счетъ гулко несется по казармамъ. Докладъ дневальнаго ротному — о количествъ ополченцевъ: столько-то на лицо, столько то въ лазаретѣ, столько то на гауптвахтѣ. Унтеръ осматриваетъ — «подтянись, чего выпустилъ пузо… Ишь»…

Маршъ, маршемъ… два часа гонянья, когда ничего не имѣешь своего собственнаго, все казенное, заранѣе установленное, и отдыхъ на полянкѣ лужайкѣ, опять словесность, потомъ опять ряды вздвой, разсыпной строй и когда возвращаются на обѣдъ, пѣсни широкія, могучія, русскія пѣсни, когда забываешь все, кто ты есть, зачѣмъ идешь, зачѣмъ попалъ сюда и когда вдругъ оборвется пѣснь и вновь посыпятся — раз… два… ногу… ногу… чортъ! Кажется, что ты упалъ въ какую то кишащую червями яму и самъ ты червь и кто-то ходитъ и давитъ и меня, и рядомъ такихъ же, какъ и я червей, и никто изъ насъ ни звука протеста, слишкомъ нѣтъ свѣта, чтобы вспомнить о свѣтѣ, о другихъ формахъ жизни. Послѣ обѣда, опять снова… ать… два… ать… два… разсчитайся? Чужое совершенно ненужное дѣло, отъ котораго хотѣлось бы закрыть глаза и бѣжать, бѣжать безъ оглядки, или сѣсть и кричать, кричать и день и ночь людямъ, что убійство, есть всегда убійство самое нехорошее, самое нечеловѣческое дѣло. Сердце, бѣдное сердце, сжатое въ комокъ. Небольшой отдыхъ, — садись на часъ. словесность. Потомъ часъ ружейные пріемы. Съ колѣна, съ плеча, на руку, съ земли… Когда рота построена, команда — «направо, равняйсь. Разсчитайся… Первый, второй потомъ рота выравнивается — ряды сдвой… Стройся, въ взводную команду, по отдѣленіямъ. Первый, за второго, четвертый за третьяго. Шагъ на мѣстѣ, двойной шагъ впередъ, назадъ, влѣво, вправо, закройся отъ непріятеля. Захожденіе, ружейные пріемы.

Заходить въ затылокъ что-бы красиво было, существуетъ здѣсь для начальства умри на мѣстѣ, а на позиціи, какъ придешь совсѣмъ другое тамъ остаешься глазъ на глазъ одинъ самъ съ собой, вѣрнѣе съ своей смертью». Пой пѣсни, а иначе если не хочешь бѣгомъ, арш… ать… два… кругомъ аршъ!.. Самъ стоитъ, а мы бѣгаемъ и бѣгаемъ ровно сумашедшіе вокругъ — лошадь на кордѣ такъ не бѣгаетъ какъ мы. По шоссѣ очень плохо, всѣ ноги въ кровь давно сбились.

Военная служба требуетъ все во время — обѣдъ, ужинъ, а тутъ ноги сбились и за обѣдомъ бѣжать не хочется, за кипяткомъ далеко версты двѣ. Впрочемъ кипятокъ отмѣняютъ, скоро въ походъ.

Бабы продаютъ сало, коржики, хлѣбъ, хорошо-бы купить, да жалованье мало, двѣ копейки въ день.

30. IV. Вечеръ. Мой племянникъ было ихъ двое, у одного бѣльма на глазахъ, плохо видитъ, а второй какъ яблочко налитое. Отецъ его старикъ семидесяти лѣтъ и мать тоже, такая же старая. Какъ взяли его гожаго, такъ отецъ изъ ружья охотничьяго съ горя бацъ, прямо черезъ горло въ мозгъ. Упалъ убитый своей рукой, а его гожаго то, все таки, взяли, гоняли, такъ, что ноги всѣ въ крови, говоритъ и лучше-бы мать не родила на свѣтъ, чѣмъ такъ маяться, мучиться. Гоняли съ ранняго утра до поздней ночи полтора мѣсяца. Узнай все, что надо узнать за три года, а потомъ на позицію. Ранили, ребра вышибли, только три дня и былъ въ бою, умеръ не донесли до лазарета. Ну, мать скучать, онъ къ ней видно и сталъ по ночамъ являться — задушилъ. Что подѣлаешь, остался только одинъ слѣпой милостыню собирать, подавать некому, ухаживать водиться съ нимъ развѣ есть кому. О, Господи, Господи и сколько изъ нашего села убитыхъ и раненыхъ нѣсть числа!

31. IV. Скучно, грустно, тоскливо.

Я остался одинъ, слушаю пѣснь. И какъ будто давно съ нею жилъ. Сумерки шумъ, гамъ, суета сжимается сердце. Кончено, когда я переступилъ порогъ зданія казармы, я понялъ что моя личная воля, осталась тамъ за порогомъ, что больше уже я самъ себѣ не принадлежу, всякій кто имѣетъ хоти бы часъ въ сутки, на который другой не посягаетъ, еще имѣетъ проблески индивидуализма, но когда всѣ двадцать четыре часа отданы и не оставлено ни минуты. Кончено. А тягучая, грустная пѣснь покрываетъ выливаетъ все. "Ночи темныя, тучи грозныя, собирались вокругъ, наши храбрые ребята со ученьица идутъ… — А… А… А… И счастливый тотъ мальчишка, который службы то не зналъ, а я бѣдный и несчастный сейчасъ на службѣ нахожусь. Въ солдатахъ по три дня не ѣвши и радъ сухому сухарю, придешь въ квартиришкѣ холодной, въ три погибели согнешься на жесткомъ полу.

— Ать… два… аать… два… Ногу… ногу… дьяволъ не ту. Чортъ… — Слеза на грудь мою скатилась, послѣдній разъ прощай сказалъ. Прощай отецъ и мать родная, простите сына своего. Сѣдлай отецъ коня гнѣдого съ черкесскимъ убраннымъ сѣдломъ. Я сяду на коня гнѣдого, поѣду въ чужую дальную сторону. Узнай когда я ворочусь опять на родину свою? — Ать… два… ать… два!.. И вдругъ я опять схватилъ, понялъ этотъ высшій синтезъ, что двигаетъ въ бой, объединяетъ и заставляетъ биться до послѣдняго издыханія. Пѣснь подсказала мнѣ. И вдругъ ясная, цѣльная прекрасная родина, собранная по маленькимъ кусочкамъ предками встаетъ всей мощью предъ утонченнымъ, напряженнымъ моимъ взоромъ. И я понимаю — осязаю смыслъ борьбы и уже въ туманѣ мелькаютъ отдѣльно лица, классы обманъ, грубое насиліе солдатчины. И въ пѣснѣ, какъ въ молитвѣ, осязаются эти маленькія крупинки, что когда то дала моимъ предкамъ, а въ мѣстѣ съ ними и мнѣ, родина. И теперь онѣ крупинки — блага родины, увеличиваются и увеличиваются, дѣлаются огромными и двигаютъ, двигаютъ меня, даютъ силы держать ружье.

31-IV Вечеръ. Звонъ… Гулко, мощно, сочно разносится звонъ. Тяжелый, густой, отрывистый басъ собора, нѣжносеребристый альтъ архіерейской церкви, мягкій, бархатистый баритонъ Петра и Павла, тонко-крикливый, звонкопронизываіощій, женскаго монастыря, все смѣшалось въ веселомъ раннемъ утрѣ. Въ синемъ небѣ котораго рѣяли жаворонки, а звонъ лился и лился, все мѣшая и впитывая въ себя, звалъ, манилъ и покрывалъ всѣ остальные звуки, напоминалъ о какихъ то иныхъ, совсѣмъ не похожихъ на эти сейчасъ наши формы жизни. Ты гражданинъ, ты долженъ — обязанъ отдать руку, ногу, ребро, голову, за право жить въ своей родинѣ, за право ея чести и свободы. Въ древности приносили себя въ жертву, дѣлали — наносили сами себѣ раны въ особыхъ храмахъ богинѣ — «Астарты», теперь это должно дѣлать въ честь Бога «Родины». Но вѣдь есть счастливыя страны, которыя не приносятъ этихъ жертвъ — Америка, Австралія и не будутъ приносить. Чѣмъ счастливѣе ихъ народъ?

— «Папаша, а папаша. — И какому Богу молятся тѣ страны въ которыхъ войны не бываетъ. Скоро ли кончится война, скоро ли будетъ миръ. Видишь безъ ногъ остался голова разбита, куда я теперь дѣнусь. Простодушные глаза деревенскаго парня продолжаютъ смотрѣть на меня?

И какому Богу они молятся, что снялъ съ нихъ ужасную обязанность повинность отдать все лучшее, самое цѣнное? Ноги мои стерты въ кровь — эти твердые камни мостовой, какъ иглы вонзаются въ меня. Губы пересмякли, во рту набралась пыль, внутри горитъ, пышетъ. «Ружье отдавило плечо». И хочется бросить все: скинуть сапоги, всю походную тяжесть, надѣть сандаліи, легкую обувь… Ат… два… ат… два… Лѣвый, лѣвый чертъ!..

Проѣхали казаки — это аристократы, имъ не знакомы тяжесть спины, сбитыя въ кровь ноги, пересмякшій жаръ огня внутри. Есть и еще аристократы-крѣпостная артиллерія, драгуны, да, пѣхотинцы передъ ними паріи жизни.

2-V. Казаки народъ исключительный, выросшій на степномъ раздолье. Ихъ образъ жизни, постоянная воинская обязанность, съ ей невзгодами развѣдочной службы, съ широкимъ размахомъ, воспитанный въ постоянномъ общеніи съ природой и разгулъ природы, разгулъ ихъ. Конечно имъ непонятно, какъ другіе, оторванные временно на минуту отъ своихъ природныхъ занятій, не могутъ приспособиться къ военной жизни. Ихъ обвиняютъ въ грабежѣ. Да будьте вы всю жизнь на военной службѣ, развѣ не потащите домой все то, что ни попадетъ подъ руку.

Казакъ ѣдетъ обратно къ дому, къ хозяйству. Онъ ѣдетъ, чувствуетъ, что у него все цѣло и покойна его душа. Онъ вернется къ отдыху. А я, къ чему вернусь, что у меня есть. Послѣднее, что было я понемногу разбросалъ куда могъ, т. к. за квартиру платить не могъ. — Чай пила я съ кишмишемъ, пришли домой нагишемъ. — Но позвольте, а интелегенція?

3-V. Интелегенція поняла свое значеніе. На войнѣ она самоотверженно заняла мѣста врачей, распорядителей и не большая часть офицерами. "Конечно въ матеріальномъ отношеніи она не страдала, но еще выигрывала благодаря усиленнымъ окладамъ, порціямъ и т. д. также, какъ и буржуазная среда — купцы, фабриканты, заводчики. Одинъ только бѣдный классъ, такъ называемый пролетаріатъ, терялъ почти все. Жалованье солдату шестьдесятъ копѣекъ въ мѣсяцъ, поэтому каждый продавалъ послѣднее и забиралъ съ собой, что либо, чтобы быть живому. Изъ дому даже изъ пособія выдаваемаго женѣ и ребятамъ присылали. Огромное разстройство въ хозяйствѣ и страданія отъ ранъ, лишеніи и т. д. Первыя слова, которыми меня встрѣтили, — Вы черную работу не работали, «нѣтъ» — трудно вамъ будетъ, въ мѣсяцъ изъ васъ надо сдѣлать солдата, сами посудите, какъ трудно? Но все таки дальше. Интелегенція ожила, она выставила организаторовъ. Ей опять нашлось много живого дѣла. И печать въ ея рукахъ и рукахъ буржуазіи, обработывала черную непонимающую массу. И успокоенный, ошеломленный, какъ скотъ ошеломляютъ обухомъ по головѣ, былъ прогнанъ пролетаріатъ на бойню. Тоже грубое удовольствіе черной массы, которое онъ испытывалъ и всегда, когда имѣлъ свободное время, ни одного разумнаго развлеченія, или обученія, все что онъ имѣлъ до этого, все онъ принесъ съ собой, чтобы развлечься на послѣднемъ смертномъ пути. Самому наложить руки совѣстно, а тутъ, кто нибудь, да останется живъ, и можетъ безъ руки, или ноги, да жить будетъ!

4-V. Обыкновенный, маленькій человѣкъ писарь, сдѣлалъ мнѣ подарокъ въ одинъ день собственной жизни… Бр… рр… И какъ мнѣ вдругъ захотѣлось бѣжать, скрыться далеко, далеко. Боже, Боже мой! Вижу опущенныя головы-фигуры военныхъ въ храмахъ, тамъ они ищутъ отвѣта на дальнѣйшій вопросъ своей жизни. И жадно ловятъ — ждутъ чуда — какого то непонятнаго для нихъ чуда?

Удивительно, вся русская масса военныхъ — плохіе организаторы, совсѣмъ не знакомы съ экономическими науками, а смутно ищутъ, ищутъ разрѣшенія вопроса, быть или не быть въ другихъ надземныхъ сферахъ? Они не видятъ страданій обездоленныхъ классовъ — бѣднаго умомъ и бѣднаго наслажденіемъ жажды жизни «меньшого» брата. Они не чувствуютъ, что онъ, только онъ одинъ, этотъ могучій классъ, могъ бы кончить войну, протянуть другъ другу руку, не видятъ что человѣкъ для того, чтобы выгадать себѣ грошъ, способенъ всегда принести другого въ жертву. Вотъ что я знаю. Только въ несчастіи люди пользуются еще сильнѣе.

А я, виноватъ ли въ томъ, что я чувствую дыханіе весны, всю прелесть жизни и лепетъ листьевъ, шелестъ травы, дыханіе вѣтра? ружье въ рукахъ, въ строю. Отчего порою въ душу вкладываются какія то новыя струнки-штрихи. Испитое лицо, глаза, показывающіе крайнюю душевную и тѣлеспую усталость, и весь онъ щупленькій едва, едва двигающійся это не то, что сидящій напротивъ молодой татаринъ-краснощекій, неунывающій, уплетающій за обѣ. щеки и наивно постоянно оглядывающійся. Или изъ другой шеренги доброволецъ. Небольшого роста, крѣпкаго тѣлосложенія, который постоянно возмущается — «что такое, я хотѣлъ бы туда попасть, какъ можно скорѣе быть въ бою, а на мою долю, должно быть ничего не останется вотъ горе-то»! Это другой. Вся мольба, всепрощеніе. Чувствуется изъ его позы и движенія, что онъ никогда не былъ воиномъ, и не будетъ!