Тарантас, путевые впечатления

1845 (ДО)

Василій Ивановичъ гулялъ однажды на Тверскомъ-Бульварѣ. Василій Ивановичъ — казанскій помѣщикъ лѣтъ пятидесяти, ростомъ небольшой, но такой дородности, что глядѣть на него весело. Лицо у него широкое и красное, глаза маленькіе и сѣрые. Одѣтъ онъ по-помѣщичьи: на головѣ бѣлая пуховая фуражка съ длиннымъ козырькомъ; фракъ синій съ свѣтлыми пуговицами, сшитый еще въ Казани кривымъ портнымъ, котораго вывѣска уже 40 лѣтъ провозглашаетъ «недавно пріѣхавшимъ изъ Питербурха», панталоны гороховаго цвѣта, пріятно колеблющіеся живописными складками около сапогъ. Галстухъ съ огромной пряжкой на затылкѣ; на жилетѣ бисерный снурочекъ свѣтло-небеснаго цвѣта.

Василій Ивановичъ шелъ-себѣ по Тверскому-Бульвару, и довольно лукаво посмѣивался при мысли о всѣхъ удовольствіяхъ, которыми такъ расточительно изобилуетъ Москва. Въ-самомъ-дѣлѣ, какъ подумаешь, Англійскій Клубъ, Нѣмецкій Клубъ, Коммерческій Клубъ и все столы съ картами, къ которымъ можно присѣсть, чтобъ посмотрѣть, какъ люди играютъ и большую и малую игру. А тамъ лото, за которымъ сидятъ помѣщики, и бильярдъ съ усатыми игроками и шутливыми маркерами. Что за раздолье!... а Цыгане-то, а комедіи-то, а медвѣжья травля меделянскими мордашками у Рогожской-Заставы, а гулянья за городомъ, а театръ-то, театръ, гдѣ пляшутъ такія красавицы, и ногами такіе вензеля выдѣлываютъ, что просто глазамъ не вѣришь. Тутъ Василій Ивановичъ вспомнилъ про грозную и дородную супругу свою, оставленную за хозяйствомъ въ казанской деревнѣ, и рѣшительно улыбнулся съ видомъ отчаяннаго повѣсы.

Въ это самое время, на Тверскомъ-Бульварѣ гулялъ также Иванъ Васильевичъ. Иванъ Васильевичъ — молодой человѣкъ только-что вернувшійся изъ-за границы. На немъ англійскій макинтошъ безъ таліи, панталоны его сшиты у Шеврёля, палка, на которой онъ упирается, куплена у Вердье. Волосы его обстрижены по вкусу среднихъ вѣковъ, а на подбородкѣ еще видны остатки ужаснѣйшей бороды.

Прежде, когда русскій молодой человѣкъ возвращался изъ Парижа, онъ привозилъ съ собой наружность парикмахера, нѣсколько яркихъ жилетовъ, нѣсколько пошлыхъ остротъ, разныя несносныя ужимки и нестерпимо рѣшительное хвастовство. Благодаря Бога, все это теперь вывелось. Но теперь другая крайность. Теперь молодежъ наша прикидывается глубокомысленною, изучаетъ политическую экономію, заботится о русской аристократіи, хлопочетъ о государственномъ благѣ, и какъ бы вы думали? за границей дѣлается она русскою, даже черезъ-чуръ русскою, думаетъ только о Россіи, о величіи Россіи, о недостаткахъ Россіи, и возвращается на родину съ какимъ-то страннымъ восторгомъ, иногда смѣшнымъ и неумѣстнымъ, но по-крайней-мѣрѣ извинительнымъ, и во всякомъ случав болѣе похвальнымъ, чѣмъ прежнее ничтожество. Достойный представитель юной Руси, Иванъ Васильевичъ объѣздилъ всю Европу, и, вникая въ политическую болтовню перемѣшанныхъ сословій, приглядываясь къ мелкимъ страстямъ, прикрытымъ громкими именами общей пользы, свободы и просвѣщенія, онъ понялъ, какъ велика и прекрасна во многомъ его отчизна, и съ того времени загорѣлась въ немъ жаркая, хотя безсознательная любовь къ родинѣ, и съ того времени онъ началъ гордиться передъ собой и передъ цѣлымъ свѣтомъ тѣмъ, что онъ родился русскимъ человѣкомъ. Независимо, впрочемъ, отъ этого чувства, наподобіе прочихъ нашихъ государственныхъ юношей, привезъ онъ изъ-за границы горячій восторгъ къ парbжской оперѣ, и нѣжныя воспоминанія о парижскихъ загородныхъ балахъ.

И такъ, Иванъ Васильевичъ шелъ по Тверскому-Бульвару, поглядывая съ удивленіемъ на яркіе наряды московскихъ щеголихъ, на фантастическія ливреи ихъ небритыхъ лакеевъ, и напѣвая про себя «Nel furor della tempesta», аpію чудесную изъ беллиніевской оперы «Il Pirata». -«Господи Боже мой» думалъ онъ: «какъ жаль, что такъ мало здѣсь движенія и жизни... Nel furor!... To ли дѣло — Парижъ... della tempesta. Ахъ Парижъ! Парижъ! Гдѣ твои гризетки, твои театры и балы Мюзара... Nel furor. — Какъ вспомнишь: Лаблашъ, Гризи, Фанни Эльснеръ, а здѣсь только что спрашиваютъ, какой у тебя чинъ. Скажешь: губернскій секретарь — никто на тебя и смотрѣть не хочетъ... della tempesta!

Въ эту минуту, заглядѣлся онъ на странную громаду въ бѣлой фуражкѣ, въ гороховыхъ занавѣскахъ около ногъ, которая катилась къ нему на встрѣчу. Красный улыбающійся ликъ показался ему знакомымъ. Ба! да это Василій Ивановичъ! подумалъ онъ, сосѣдъ нашъ по казанской деревнѣ. Деревня у него Мардасы. Триста душъ! Хорошій хозяинъ, Боится жены. На именинныхъ обѣдахъ бываетъ навеселѣ и поетъ тогда русскія пѣсни, а иногда и приплясываетъ. Онъ вѣрно видѣлъ батюшку.»

— Здравствуйте, Василій Ивановичъ, учтиво сказалъ, кивая головой, молодой человѣкъ. Василій Ивановичъ остановился и съ недовѣрчивостью на него поглядѣлъ. «Ба, ба, ба», заревѣлъ онъ наконецъ громовымъ голосомъ. «Ба, ба, ба, Ваня, Ванюша, Ваничка. Какими судьбами?» И, схвативъ испуганнаго щеголя огромными лапами, Василій Ивановичъ началъ душить его увѣсистыми поцалуями, не обращая вниманія на толпу гуляющихъ зѣвакъ.

«Ну, братъ, какимъ же ты чучелой выглядишь. Повернись-ка, пожалуйста. — И еще… Вотъ эндакъ. Что это, мода у васъ что-ли? Ни дать, ни взять, куль, куда муку ссыпаютъ. Хорошъ, братъ! Очень хорошъ. Откуда ты?»

— Я былъ за границей.

«Вотъ-съ! а гдѣ, коль смѣю спросить?»

— Въ Парижѣ шесть мѣсяцевъ.

«Такъ-съ.»

— Въ Германіи, въ Италіи…

«Да, да, да, да. Хорошо… а коли смѣю спросить, много денженокъ изволилъ поразтрясти?»

— Какъ-съ?

«Много ли, братъ, промотыжничалъ…»

— Довольно-съ.

«То-то… а батюшка-то твой, мой сосѣдъ, что̀ скажетъ на это. Вѣдь старики-то не очень сговорчивы на дѣтское мотовство. Да и года-то плохіе. Ты, чай, сльшалъ, что у батюшки всю гречиху градомъ побило?»

— Батюшка писалъ-съ — я самъ къ нему теперь собираюсь.

«Хорошее дѣло старика утѣшить. А…. смѣю спросить, какого чина?»

— Такъ и есть, подумалъ молодой человѣкъ. — 12 класса, отвѣчалъ онъ, запинаясь… «Гмъ… не важно… а ужъ въ отставкѣ, чай?»

— Въ отставкѣ.

«То-то же. Вы, молодые люди, вбили себѣ въ голову, что надо пренебрегать службой. Умны слишкомъ, изволите видѣть, стали. — А теперь, коли смѣю спросить, что̀ вы намѣрены дѣлать-съ… Ась?…»

— Да я бы хотѣлъ, Василій Ивановичъ, посмотрѣть на Россію, познакомиться съ ней.

«Какъ-съ?»

— Я хотѣлъ бы изучить свою родину.

«Что, что, что…»

— Я намѣренъ изучить свою родину.

«Позвольте, я не понимаю… Вы хотите изучать?…»

— Изучать мою родину… изучать Россію.

«А какъ это вы, батюшка, будете изучать Россію?…»

— Да въ двухъ видахъ… въ отношеніи ея древности и въ отношеніи ея народности, что, впрочемъ, тѣсно связано между собой. Разбирая наши памятники, наши повѣрья и преданья, прислушиваясь ко всѣмъ отголоскамъ нашей старины, мнѣ удастся… виноватъ, намъ удастся… мы, товарищи и я… мы дойдемъ до познанія народнаго духа, нрава и требованія, и будемъ знать, изъ какого источника должно возникать наше народное просвѣщеніе, пользуясь примѣромъ Европы, но не принимая его за образецъ.

«По-моему» сказалъ Василій Ивановичъ: «я нашелъ тебѣ самое лучшее средство изучать Россію — жениться. Брось пустыя слова, да поѣдемъ-ка, братъ, въ Казань. Чинъ у тебя небольшой, однакожь офицерскій. Имѣніе у васъ дворянское. Партію ты легко найдешь. На невѣстъ у насъ, слава Богу, урожай… Женись-ка, право, да ступай жить съ старикомъ. Пора и объ немъ подумать. — Эхъ, братъ, право-ну! Ты вѣдь думаешь, въ деревнѣ скучно? Ни чуть. По утру въ поле, а тамъ закусить, да пообѣдать, да выспаться, а тамъ къ сосѣдямъ.. А именины-то, а псовая охота, а своя музыка, а ярмарка. А?.. Житье, братъ. что твой Парижъ. Да главное, какъ заведутся у тебя ребятишки, да родится у тебя рожь самъ-восёмъ, да на гумнѣ столько хлѣба наберется, что не успѣешь молотить, а въ карманѣ столько цѣлковыхъ, что не сочтешь, такъ, по-моему, ты славно будешь знать Россію. А?..»

— Конечно, сказалъ Иванъ Васильевичъ. — Оно бы недурно.

«Знаешь что? Ты въ Казань ѣдешь?»

—Въ Казань.

«Когда?»

— Да чѣмъ скорве, тѣмъ лучше.

«Прекрасно… А въ чемъ, коли смѣю спросить?…»

— Я еще самъ не знаю.

«У тебя вѣдь нѣтъ экипажа?»

— Никакъ нѣтъ-съ.

«Безподобно! Мы поѣдемъ вмѣстѣ.»

— Какъ-съ? «Мы вмѣстѣ поѣдемъ. — Я отвезу тебя къ старику… У тебя вѣдь, чай, лишнихъ денженокъ нѣтъ?»

— Помилуйте… я не понимаю…

«Полно важничать. Говори правду…»

— Я точно немного стѣсненъ теперь.

«Ну, ну, ну… вотъ видишь. Давно бы такъ. Я отвезy тебя, а съ отцомъ мы сочтемся.»

— Позвольте…

«Что еще?»

— Мнѣ совѣстно-съ.

«Вотъ вздоръ какой. Мы, батюшка, люди русскіе. Перестань, братъ, франтить. Со мной безъ церемоніи. По рукамъ, что-ли ?.»

— Я очень буду вамъ обязанъ.

«Ну, и хорошо, и прекрасно! А послушай-ка, знаешь ли, въ чемъ мы поѣдемъ. А?»

— Въ каретѣ?

«Нѣтъ.»

— Въ коляскѣ?

«Нѣтъ.»

— Въ бричкѣ?

«И нѣтъ.» — Въ кибиткѣ?

«Вовсе нѣтъ.»

— Такъ въ чемъ же?

Тутъ Василій Ивановичъ лукаво улыбнулся и провозгласилъ торжественно: «въ тарантасѣ!»

Нѣсколько дней спустя, на Собачьей площадкѣ, въ маленькомъ деревянномъ домикѣ происходила необыкновенная суматоха. На дворѣ ямщикъ хлопоталъ около почтовыхъ лошадей. По лѣстниць бѣгали и суетились служанки. Въ комнатахъ по полу валялись чемоданы, ящики, веревки, сѣно и всякая дрянь. — Въ мезонинѣ Василій Ивановичъ стоялъ передъ зеркаломъ и приготовлялся къ дорогѣ.

Огромный вязаный шарфъ съ радужными отливами, драгоцѣнный признакъ супружескаго долготерпѣнія, обвязывалъ его мощную шею. На ногахъ натянуты были бѣлыя кеньги, а на туловишѣ мохнатый ергахъ съ шерстью снаружи придавалъ Василію Ивановичу красоту гомерическую. По обѣимъ сторонамъ его почтительно стояли хозяинъ дома съ рукой за пазухой и хозяйка, толстая купчиха, съ пирогомъ, испеченнымъ для дороги, и оба кланялись тучному помѣщику, приговаривая съ разными ужимками:

«Позвольте проводить вашу милость… и пожелать вамъ всякаго благополучія. Просимъ покорнѣйшe… покорнѣйше просимъ принять хлѣбъ-соль нашу на дорогу. Чѣмъ Богъ послалъ. Просимъ не побрезгать, а кушать на здоровье. Путемъ можетъ пригодиться. Коли Богъ приведетъ вашу милость въ Москву обратно, нижайше просимъ насъ не обидѣть, не проѣзжать мимо нашей фатеры. Мы, признательно сказать, такимъ особамъ оченно, по искренности, ради. Покорнѣйше просимъ.»

— Спасибо, хозяинъ, отвѣчалъ благосклонно Василій Ивановичъ: — спасибо, хозяюшка. Буду васъ помнить и добромъ поминать. Эй, Сенька! Возьми пирогъ, да уложи хорошенько въ ногахъ, слышишь ли? Авось Богъ опять приведетъ свидѣться… Смотри, чтобъ не искрошился… Мы жили съ вами дружно… Тебѣ, каналья, все равно.

Василій Ивановичъ положилъ книжникъ въ боковой карманъ вмѣсть съ подорожной, кошелекъ въ шаровары, подвязалъ ергакъ кушакомъ, и перекрестившись предъ образомъ, немного посидѣвъ и трижды обнявшись и съ хозяиномъ и съ хозяйкой, вышелъ на дворъ для послѣднихъ путевыхъ приготовленій.

На дворѣ во всей степной красоть своей рисовался тарантасъ.

Но что за тарантасъ, что за удивительное изобрѣтеніе ума человѣческаго!…

Вообразите два длинные шеста, двѣ параллельныя дубины, неизмѣримыя и безконечныя. Посреди ихъ какъ-будто брошена нечаянно огромная корзина, округленная по бокамъ, какъ исполинскій кубокъ, какъ чаша преждепотопныхъ обѣдовъ. На концахъ дубинъ придѣланы колеса и все это страшное созданіе кажется издали какимъ-то дикимъ порожденіемъ фантастическаго міра, чьмъ-то среднимъ между стрекозой и кибиткой. Но что сказать объ искусствѣ, съ которымъ тарантасъ въ нѣсколько минутъ вдругъ исчезъ подъ сундучками, чемоданчиками, ящичками, коробами, коробочками, корзинками, боченками и всякой всячиной всѣхъ родовъ и видовъ. Во-первыхъ, въ выдолбленномъ сосудѣ не было сидѣнія: — огромная перина ввалилась въ пропасть и сравняла свои верхнія затрапезныя полосы съ краями отвисльхъ боковъ. Потомъ семь пуховыхъ подушекъ въ ситцевыхъ наволочкахъ, нарочно темнаго цвѣта для дорожной грязи, возвысились пирамидой на мягкомъ своемъ основаніи. Въ ногахъ поставленъ въ рогожномъ кулѣ дорожный пирогъ, фляжка съ анисовой водкой, разныя жареныя птицы, завернутыя въ сѣрой бу- магѣ, ватрушки, ветчина, бѣлые хлѣбы, калачи и такъ-называемый погребецъ, неизбѣжный спутникъ всякаго степнаго помѣщика. Этотъ погребецъ, обитый снаружи тюленьей шкурой, щетиной вверхъ, перетянутый жестяными обручами, заключаетъ въ себѣ цѣлый чайный приборъ, изобрѣтеніе, безъ сомнѣнія, полезное, но вовсе не замысловатой отдѣлки. Откройте его: подъ крышкой подносъ, а на подносѣ передъ вами красуется спящая подъ деревомъ невинная пастушка, борзо очерченная въ трехъ розовыхъ пятнахъ рѣшительнымъ взмахомъ кисти базарнаго живописца. Въ ларцѣ, внутри обклѣенномъ обойной бумагой, чинно стоитъ чайникъ грязно-бѣлаго цвѣта съ золотымъ ободочкомъ; къ нему сосѣдятся стеклянный графинъ съ чаемъ, другой подобный ему съ ромомъ, два стакана, молочникъ и мелкія принадлежности чайнаго удовольствія. Впрочемъ, русскій погребецъ вполнѣ заслуживаетъ наше уваженіе. Онъ одинъ у насъ среди общихъ перемѣнъ и усовершенствованій не измѣнилъ своего первообразнаго типа, не увлекся приманками обманчивой красоты, а равнодушно и неприкосновенно прошелъ черезъ всѣ перевороты времени… Вотъ каковъ русскій погребецъ! Кругомъ всего тарантаса нанизаны кульки и картоны. Въ одномъ изъ нихъ чепчикъ и пунцовый тюрбанъ съ Кузнецкаго-Моста отъ мадамъ Лебуръ, для супруги Василья Ивановича; въ другихъ дѣтскія книги, куклы и игрушки для дѣтей Василія Ивановича, и сверхъ-того двѣ лампы для дома, нѣсколько посуды для кухни, и даже нѣсколько колоніальныхъ провизій для стола Василія Ивановича, все купленное по данному изъ деревни реестру. Наконецъ, сзади три чемодана, набитые всякимъ хламомъ и перетянутые веревками, возвышаются люксорскимъ обелискомъ на задней части нашей путевой колесницы.

Рыжій ямщикъ началъ съ недовольнымъ видомъ впрягать въ тарантасъ трехъ чахлыхъ лошадей.

Въ эту минуту, въѣхалъ на дворъ на извощикѣ Иванъ Васильевичъ. Воротникъ его макинтоша былъ поднятъ выше ушей; подъ мышкой былъ у него небольшой чемоданчикъ, а въ рукахъ держалъ онъ шелковый зонтикъ, дорожный мѣшокъ съ стальнымъ замочкомъ и прекрасно переплетенную въ коричневый сафьянъ книгу со стальными стежками и тонко очиненнымъ карандашомъ.

«А, Иванъ Васильевичъ!» сказалъ Василій Ивановичъ. «Пора, батюшка. Да гдѣ же кладь твоя?»

— У меня ничего нѣтъ больше съ собой.

«Эва. — Да ты, братъ, этакъ въ мѣшкѣ-то своемъ замерзнешь. Хорошо, что у меня есть лишній тулупчикъ на заячемъ мѣху. — Да-бишь, скажи, пожалуйста, что подъ тебя подложить, перину или тюфякъ?»

— Какъ? съ ужасомъ спросилъ Иванъ Васильевичъ.

«Я у тебя спрашиваю, что̀ ты больше любишь, тюфякъ или перину?»

Иванъ Васильевичъ готовъ былъ бѣжать и съ отчаяніемъ поглядывалъ со стороны на сторону. Ему казалось, что вся Европа увидитъ его въ тулупѣ, въ перинѣ и въ тарантасѣ.

«Ну, что же?» спросилъ Василій Ивановичъ.

Иванъ Васильевичъ собрался съ духомъ. — Тюфякъ! сказалъ онъ едва внятно.

«Ну, хорошо. Сенька, подложи ему тюфячекъ, да пошевеливайся, олухъ!»

Сенька въ нагольномъ тулупѣ принялся снова за свою циклопическую работу.

Василій Ивановичъ продолжалъ съ довольной улыбкой:

«А каковъ тарантасикъ-то? — Ась?… Сущая колыбель! Не опрокинетесь никогда, и чинить нигдѣ не надо, не то, что ваши рессорные экипажи: что̀ шагъ, то починка. А мягко-то, какъ словно въ кровати. Знай только переваливайся-себѣ съ бока на бокъ, завернись потеплѣе, да и спи-себѣ хоть всю дорогу.»

Иванъ Васильевичъ глядѣлъ довольно грустно на своего спутника, ни мало не убѣждаясь въ возможности предстоящихъ наслажденій. Но дѣлать было ему нечего. Попромотавшись, какъ слѣдуетъ русскому человѣку, за границей, онъ, если говорить правду, точно не зналъ, какъ добраться до отцовской деревни.

И вотъ открывался ему прекрасный случай. Василій Ивановичъ, прiятель его отца, отвозилъ его въ долгъ.

Дорогой же, онъ можетъ изучать свою родину. Все бы хорошо. Но эта неблагородная перина, но эти ситцевыя подушки, но этотъ ужасный тарантасъ!…

Иванъ Васильевичъ тяжко вздохнулъ и глухо примолвилъ въ припѣвъ: Nel furor della tempesta… Пора бы ѣхать…

И точно пора. Лошади готовы. Кругомъ тарантаса суетятся хозяева, сидѣльцы и служанки. Всѣ и помогаютъ, и кланяются, и желаютъ счастливой дороги. Василій Ивановичъ, при общемъ пособіи, подталкиваніи и подпихиваніи, вскарабкался наконецъ на свое мѣсто и опустился на перину. За нимъ влѣзъ Иванъ Васильевичъ и утонулъ въ подушкахъ. Сенька сѣлъ подлѣ кучера. «Ну, готово?»

— Готово.

«Ну, смотри же, разбирать дорогу. Подъ гору сдерживать лошадей. Не скакать и не останавливаться, а ѣхать рысью… шагъ, шагъ, шагъ… Сенька, не дремать на ко̀злахъ. Слышишь ли, чучело?… Какъ-разъ свалишься. Ну, съ Богомъ, въ добрый часъ, въ Архангельской… Пошелъ!…»

Тарантасъ пошатнулся и поплелся-себѣ, переваливаясь грузно съ бока на бокъ…

«Прощайте, хозяева.»

— Прощайте, батюшка, Василій Ивановичъ… Просимъ не забывать. Покорнѣйше просимъ.

И хозяева, и сидѣльцы, и служанки, все высыпало за ворота поглазвть во-слѣдъ тарантасу, до того времени, пока онъ не скрылся наконецъ изъ вида. И покатился тарантасъ по Москвѣ бѣлокаменной и ни въ комъ не возбудилъ удивленія. А было чему подивиться, глядя на уродливую кольмагу съ подушками, на которой лежалъ мохнатый помѣщикъ, подобно изнѣженному медвѣдю; не малаго удивленія заслуживалъ и торчащій подлѣ него франтикъ въ макинтошѣ и съ недовольной физіономіей, да въ своемъ родѣ не менѣе замѣчателенъ былъ на ко̀злахъ и Сенька въ бараньей шкурѣ, словно дикарь ледовитыхъ пустынь. Все это въ другихъ краяхъ возбудило бы непремѣнно общее любопытство. Но въ Москвѣ, проходящіе, привыкнувъ къ подобнымъ картинамъ, не обращали на тарантасъ ни мальйшаго вниманія. Одни лишь уличные мальчишки, дергая другъ друга за кафтаны, говорили между собой мимоходомъ:

«Вишь какой-то ѣдетъ помѣщикъ. Экъ его раздуло!»

Когда путешественники выѣхали за заставу, между ними завязался разговоръ.

«Василій Ивановичъ?»

— Что̀, батюшка?

«Знаете ли, о чемъ я думаю?»

— Ньтъ, батюшка, не знаю. «Я думаю, что такъ какъ мы собираемся теперь путешествовать…»

— Что̀, что̀, батюшка… Какое путешествіе?

«Да вѣдь мы теперь путешествуемъ.»

— Нѣтъ, Иванъ Васильевичъ, совсѣмъ нѣтъ. Мы просто ѣдемъ изъ Москвы въ Мордасы, черезъ Казань.

«Ну, да вѣдь это тоже путешествіе.»

— Какое, батюшка, путешествіe. Путешествуютъ тамъ за границей, въ Нѣмечинѣ; а мы что за путешественники? Просто — дворяне, ѣдемъ-себѣ въ деревню.

«Ну, да все равно. — Такъ какъ мы отправляемся теперь въ дорогу…»

— А, вотъ это, пожалуй.

«То мнѣ кажется, что я могу употребить время… нашего, какъ-бы сказать... поѣзда, съ пользой.»

— А съ какой же, батюшка, пользой? Ума не приложу.

«Извольте видѣть: за границей теперь мода издавать свои путевыя впечатлѣнія. Тутъ помѣщается всякая всячина. Гдѣ ночевалъ, кого видѣлъ, что̀ понялъ и что̀ угадалъ, наблюденія о нравахъ, о просвѣщеніи, о степени искусствъ, о движеніи торговли, о древностяхъ и о современности, однимъ словомъ, о цѣломъ бытѣ народномъ. Потомъ, все это собирается и печатается подъ названіемъ путевыхъ впечатлѣній.»

— Вотъ-съ.

«Къ сожалѣнію, эти впечатльнія не всегда носятъ отпечатокъ истины, и отъ-того теряютъ свое достоинство. Къ тому же, все, что̀ можно было сказать о западныхъ государствахъ, пересказано и перепечатано. Заключенія сдѣланы, мнѣнія опредѣлены. Наблюдателю нѐгдѣ разгуляться.»

—Къ чему же вы, батюшка мой, рѣчь эту ведете?

«Вотъ къ чему. Путевыя впечатлѣнія за границей никому не нужны, потому-что новаго въ нихъ ничего быть не можетъ. Но путевыя впечатльнія въ Россіи могутъ много явить любопытнаго, въ особенности, если они будутъ руководствоваться одной истиной. Подумайте, какое обильное поле для изъисканій: изученіе древнихъ памятниковъ, изученіе русскаго быта, подробное изученіе нашей прекрасной, нашей великой и святой родины. Вы меня понимаете?.»

— Нѣтъ, братъ. Ты все такое мелешь странное.

«Моя надежда, мое желаніе, моя цѣль», продолжалъ воспламеняясь Иванъ Васильевичъ: «сдѣлаться хоть чьмъ-нибудь полезнымъ для моихъ соотечественниковъ. Вотъ для чего, Василій Ивановичъ, я хочу записывать все, что̀ буду видѣть: буду записывать не мудрствуя лукаво, а придерживаясь только правды, одной правды. Со мной дорожная чернилица и толстая тетрадь бумаги», прибавилъ онъ торжественно, указывая на величественную книгу, которая покоилась у него на колѣняхъ. «Эта книга должна прославить меня въ цѣлой Россіи. Это книга моихъ путевыхъ впечатлѣній. Друзья мои будутъ читать ее, и дай Богъ, чтобъ она внушила имъ желаніе вникнуть глубже въ тѣ предметы, которые я могу обозначить только мимоходомъ.» — А что же вы думаете писать въ ней? спросилъ Василій Ивановичъ.

«Все, что встрѣтится намъ дорогой истинно-любопытнаго, истинно-достойнаго вниманія. Все, что я могу почерпнуть о русскомъ народѣ и о его преданіяхъ, о русскомъ мужикѣ и о русскомъ бояринѣ, которыхъ я люблю душевно, точно такъ, какъ я душевно ненавижу чиновника и то уродливое безъименное сословіе, которое возникло у насъ отъ грязнаго притязанія на какое-то жалкое, непонятое просвѣщеніе.»

— А отъ-чего же это, батюшка, ненавидите вы чиновниковъ? спросилъ Василій Ивановичъ.

«Это не значитъ, что я ненавижу людей, служащихъ совѣстливо и благородно. Напротивъ того, я ихъ уважаю отъ души. Но я ненавижу тотъ жалкій типъ грубой необразованности, который встрѣчается и между дворянами, и между мѣщанами, и между купцами, и который я называю потому вовсе неточнымъ именемъ чиновника.»

— Отъ-чего же, батюшка ?

«Потому-что тѣ, которыхъ я такъ называю, за неимѣнiемъ прочнаго основанія, придаютъ себѣ только наружность просвѣщенія, а въ-самомъ-дѣлѣ гораздо невѣжественнѣе самаго простаго мужика, котораго природа еще не испорчена. Потому-что въ нихъ нѣтъ ничего русскаго, ни нрава, ни обычая, потому-что они своей трактирной образованностью, своимъ самодовольнымъ невѣжествомъ, своимъ грязнымъ щегольствомъ не только останавливаютъ развитіе истиннаго просвѣщенія, но нерѣдко направляютъ его во вредную сторону. Это созданіе уродливое, приросшее къ народной почвѣ, но совершенно чуждое народной жизни. Взгляните на него. — Куда дѣвались благородныя черты нашего народа. Онъ дуренъ собой, онъ грязенъ, онъ пьетъ запоемъ, а не въ праздники какъ мужикъ. Онъ-то беретъ взятки, онъ-то старается всѣхъ притѣснять и въ то же время дуется и гордится предъ простымъ народомъ тѣмъ, что онъ играетъ въ бильярдъ и ходитъ во фракѣ. Подобное племя — племя испорченное, переродившееся отъ прекраснаго начала. Посмотрите-ка на русскаго мужика. Что̀ можетъ быть его красивве и живописнѣе? Но по предосудительному равнодушію, у насъ въ высшемъ кругу мало объ немъ заботятся или смотрятъ на него, какъ на дикаря Алеутскихъ-Острововъ: а въ немъ-то и таится зародышъ русскаго богатырскаго духа, начало отечественнаго нашего величія.»

— Хитрыя бываютъ бестіи, замѣтилъ Василій Ивановичъ.

«Хитрыя, но потому-то и умныя, способныя къ подражательству, къ усвоенію новаго, и слѣдовательно къ образованію. Въ другихъ краяхъ, крестьянинъ, что̀ ему ни показы- вай, все себѣ будетъ землю пахать; а у насъ — вамъ только приказать сто̀итъ, и онъ сдѣлается музыкантомъ, мастеровымъ, механикомъ, живописцемъ, управителемъ, чѣмъ угодно.» — Что правда, то правда, сказалъ Василій Ивановичъ.

«И къ тому жь», продолжалъ Иванъ Васильевичъ: «въ какомъ народѣ найдете вы такое инстинктивное понятіе о своихъ обязанностяхъ, такую готовность помочь ближнему, такую веселость, такое радушіе, такое смиреніе и такую силу?»

— Лихой народъ, нѐчего сказать! замѣтилъ Василій Ивановичъ.

«А мы гнушаемся его, мы смотримъ на него съ пренебреженіемъ, какъ на оброчную статью, и не только мы ничего не дѣлаемъ для его умственнаго усовершенствованія, но мы всячески стараемся его портить.»

— Какъ это? спросилъ Василій Ивановичъ.

«Вотъ какъ. Гнуснымъ устройствомъ дворни. Дворовый не что иное, какъ первый шагъ къ чиновнику. Дворовый обритъ, ходитъ въ длиннополомъ сюртукѣ домашняго сукна. Дворовый служитъ потѣхой праздной лѣни, и привыкаетъ къ тунеядству и разврату. Дворовый уже пьянствуетъ и воруетъ, и важничаетъ, и презираетъ мужика, который за него трудится и платитъ за него подушныя. Потомъ, при благополучныхъ обстоятельствахъ, дворовый вступаетъ въ конторщики, въ вольноотпущенные, въ приказные; приказный презираетъ и двороваго и мужика, и учится уже крючкотворству, и потихонько отъ исправника подбираетъ себѣ куръ да гривенники. У него сюртукъ нанковый, волосы примазанные. Онъ обучается уже воровству систематическому. Потомъ приказный спускается еще на ступень ниже, дѣлается писцомъ, повытчикомъ, секретаремъ и наконецъ настоящимъ чиновникомъ. Тогда сфера его увеличивается; тогда получаетъ онъ другое бытіе: презираетъ и мужика, и двороваго, и приказнаго, потому-что они, изволите видѣть, люди необразованные. Онъ имѣетъ уже высшія потребности и потому крадетъ уже ассигнаціями. Ему вѣдь надо пить донское, курить табакъ Жукова, играть въ банчикъ, ѣздить въ тарантасѣ, выписывать для жены чепцы съ серебряными колосьями и шелковыя платья. Для этого онъ безъ малѣйшаго зазрѣнія совѣсти вступаетъ на свое мѣсто, какъ купецъ вступаетъ въ лавку, и торгуетъ своимъ вліяніемъ, какъ товаромъ. Попадется иной, другой… Ничто ему, говорятъ собратья. Бери, да умѣй.»

— Не всѣ же таковы, замѣтилъ Василій Ивановичъ. «Разумѣется, не всѣ, но исключенія не измьняютъ правила.»

— И къ тому жь, прибавилъ Василій Ивановичъ: — губернскіе чиновники избираются у насъ большею частью дворянствомъ.

«То-то и грустно», сказалъ Иванъ Васильевичъ. «То, что въ другихъ краяхъ предметъ домогательства народнаго, у насъ представляется самимъ собой. Мы не должны, мы не можемъ смѣть жаловаться на правительство, которое предоставило намъ самимъ выборъ своихъ уполномоченныхъ, для внутренняго распоряженія нашихъ дѣлъ. Грѣха таить нечего. Во всемъ виноваты мы, мы, дворяне, мы, помѣщики, которые шутимъ и смѣемся надъ тѣмъ, что̀ должно бы было быть предметомъ глубокихъ размышленій. Въ каждой губерніи есть и теперь люди образованные, которые, при содѣйствіи законовъ, могли бы дать благодѣтельное направленіе цѣлой области, но всѣ они почти бѣгаютъ отъ выборовъ, какъ отъ чумы, предоставляя ихъ кознямъ и разсчетамъ мелкихъ сплетниковъ и губернскихъ крикуновъ. Большіе же владѣтели, гуляя на Невскомъ-Проспектѣ, или загулявшись за границей, почти никогда не заглядываютъ въ свои помѣстья. Выборы для нихъ — каррикатура. Исправникъ, засѣдатель — каррикатуры, прекрасно выставленныя въ «Ревизорѣ». — И они тѣшатся надъ ихъ лысинами, надъ ихъ брюхами, не думая, что они ввѣряютъ имъ не только свое настоящее благоденствіе и благоденствіе своихъ крестьянъ, но — что страшно вымолвить! — и будущую свою судьбу. — Да! если бъ мы не приняли этого жалкаго направленія, еслибъ мы не были такъ непростительно легкомысленны, какъ хорошо было бы призваніе русскаго дворянства, которому предназначено было идти впереди и указывать цѣлому народу на путь истиннаго просвѣщенія. Повторяю: виноваты мы сами, мы, помѣщики, мы, дворяне. Русскіе бояре могли бы много принести пользы отечеству, а что они сдѣлали?…»

— Попромотались, голубчики, замѣтилъ основательно Василій Ивановичъ.

«Да», продолжалъ Иванъ Васильевичъ. «Попромотались на праздники, на театры, на любовницъ, на всякую дрянь. Всѣ старинныя имена наши исчезаютъ. Гербы нашихъ княжескихъ домовъ развалились въ прахъ, потому-что не на что ихъ возстановить, и русское дворянство зажиточное, радушное, хлѣбосольное, отдало родовыя свои вотчины оборотливымъ купцамъ, которые въ роскошныхъ палатахъ подѣлали фабрики. Гдѣ же наша аристократія?… Василій Ивановичъ, что думаете вы о нашихъ аристократахъ?»

— Я думаю, сказалъ Василій Ивановичъ: — что намъ на станціи не будетъ лошадей.

Къ несчастію, предвѣщаніе Василія Ивановича дѣйствительно оправдалось.

Тарантасъ остановился у низенькой избушки, передъ которой четырехъ-угольный пестрый столбъ означалъ жилище смотрителя. На дворѣ было уже темно. Тусклый фонарь едва-едва освѣщалъ наружную лѣстницу, дрожащую подъ навѣсомъ. За избушкой тянулся трехъ-сторонный сарай, крытый соломой, изъ котораго выглядывали лошади, коровы, свиньи и цыплята. Посреди мягкаго и влажнаго двора, стоялъ полуразвалившійся четыреугольный бревенчатый колодезь. У самаго подъѣзда толпились, прибѣжавъ съ разныхъ сторонъ, безобразные нищіе, безногіе, нѣмые, слѣпые, съ высохшими руками, съ отвратительными ранами, въ лохмотьяхъ, съ всклокоченными бородами. Тутъ были и пьяныя старухи, и блѣдныя женщины, и дѣти въ однѣхъ рубашен- кахъ, вынувшія руки изъ рукавовъ и скрестившія ихъ на груди отъ холода. Грустно было слышать ихъ притворный, выученый голосъ среди мычанья, моленья и взаимной брани уродливой толпы, которая, толкая другъ друга, съ жадностью бросилась къ тарантасу, выказывая раны и протягивая руки.

Между-тѣмъ, пока наши путники, утомленные отъ перваго перевала, выпутывались изъ перинъ и подушекъ, смотритель, въ изношенномъ зеленомъ мундирномъ сюртукѣ, вышелъ на крыльцо и посмотрѣлъ на пріѣзжихъ подъ руку.

«Тарантасъ», сказалъ онъ довольно презрительно. «Тройка, подождать могутъ... Да отвяжитесь вы, анаѳемы!» закричалъ онъ нищимъ. Какъ стая испуганныхъ собакъ, безобразная толпа разбѣжалась во всѣ стороны, и пріѣзжіе вошли въ избу на станцію. Смотритель привѣтствовалъ ихъ весьма хладнокровно.

«Какъ вамъ угодно, а лошадей у меня нѣтъ. Такой разгонъ, что не дай Богъ!»

— Какъ лошадей нѣтъ? закричалъ Иванъ Васпльевичъ.

«Извольте сами въ книгѣ посмотрѣть. По штату всего девять троекъ. Утромъ проѣхала надворная совѣтница, взяла шесть лошадей, да тяжелая почта три тройки, да полковникъ одинъ по казенной надобности, четыре лошади.»

— Такъ все-таки у васъ остается восемь лошадей, сказалъ Иванъ Васильевичъ. «Никакъ нѣтъ-съ, извольте въ книгѣ посмотрѣть.»

— Да куда жь дѣвались восемь-то лошадей?

«Курьерскія лошади точно есть, да дать-то ихъ я не смѣю. Неравно курыеръ проѣдетъ. Сами посудите.»

— Да мы будемъ жаловаться.

«Извольте, батюшка, жаловаться. Вотъ вамъ и книга. Извольте записаться, а лошадей у меня нѣтъ.»

— Между Москвой и Владиміромъ, замѣтилъ Василій Ивановичъ: — никогда ни на одной станціи нѣтъ лошадей, когда бы ни пріѣхалъ. Видно, разгонъ такой большой. Никакъ я здѣсь тринадцатый разъ провзжаю, а все та же исторія. Что̀ ты станешь дѣлать!

«Можно вольныхъ нанять», сказалъ болѣе благосклоннымъ голосомъ смотритель.

— Вольныхъ! заревѣлъ Васплій Ивановичъ. Знаю я этихъ архибестій. Іуды, канальи, по полтинѣ съ лошади за версту дерутъ. Три дня здѣсь проживу, а не найму вольныхъ!

«Извѣстное дѣло-съ», замѣтилъ смотритель: «дешево не свезутъ. Воля ихня. Впрочемъ, и кормы теперь дорогіе.»

— Мошенники! сказалъ Василій Ивановичъ.

«Намедни», продолжалъ, улыбнувшись, смотритель: «Одинъ генералъ съигралъ съ ними славную штуку. У меня, какъ нарочно, два фельдъегеря проѣхало, да почта, да проѣзжающіе, все такіе знатные. Словомъ, ни одной лошади на конюшнѣ. Вотъ вдругъ вбѣгаетъ ко мнѣ деньщикъ, высокій такой, съ усищами… — Пожалуйте-де къ генералу. — Я только что успѣлъ застегнуть сюртукъ, выбѣжалъ въ сѣни. Слышу, генералъ кричитъ: «Лошадей!» Бѣда такая. Нечего дѣлать. Подошелъ къ коляскѣ. Извините, молъ, ваше превосходительство, всѣ лошади въ разгонѣ. — Врешь ты, каналья! закричалъ онъ: я тебя въ солдаты отдамъ. Знаешь ли ты, съ кѣмъ ты говоришь? А? Развѣ ты не видишь, кто ѣдетъ? А? — «Вижу — молъ, ваше превосходительство, радъ бы, ей Богу, стараться, да чѣмъ же я виноватъ?… Долго ли бѣднаго человѣка погубить. Я туда, сюда… Нътъ лошадей… Къ счастью, тутъ Ерема косой, да Андрюха лысый, народъ, энаете, такой озардный, имъ все не почемъ, подошли-себѣ къ коляскь и спрашиваютъ: не прикажете ли вольныхъ запрячь? — Что̀ возьмете? спрашиваетъ генералъ… Андрюха-то и говоритъ: „двѣ бѣленькихъ, пятьдесять рублевъ на ассигнаціи“, — а станція-то всего 16 верстъ.

„Ну, закладывайте“, закричалъ генералъ: „да живѣе только, растакія-то канальи.“ Обрадовались мои ямщики, лихая, знаешь, работа, по первому вишь запросу, духомъ впрягли коней, да и покатили на славу. Пыль столбомъ. А народъ-то завидуетъ. Экое людямъ счастье!… Вотъ-съ, по утру какъ вернулись они на станцію, я и поздравляю ихъ съ деньгами. Вижу, что-то они почесываются. Какія деньги, баетъ Андрюха. Вишь, генералъ-то разсчиталъ ихъ по пяти копѣекъ за версту, да еще на водку ничего не далъ. Каковъ проказникъ!… »

— Ха, ха, ха, заревѣлъ Василій Ивановичъ. — Вотъ молодецъ! вотъ люблю! Пора ихъ воровъ проучить. Иванъ Васильевичъ грустно занялся разсматриваньемъ жилья станціоннаго смотрителя.

На стѣнахъ комнаты, въ особенности на печкѣ, замѣтны еще кое-гдѣ сомнительные слѣды бѣлой краски, стыдливо скрывающейся подъ тройнымъ слоемъ копоти и грязи. У дверей привѣшена бѣлая росписная кукушка съ гирями и ходячимъ маятникомъ. Въ лѣвомъ углу кіотъ съ образами, а подъ нимъ длинная лавка около продолговатаго стола. На стѣнѣ росписаніе почтоваго начальства и нѣсколько лубочныхъ картинъ, изображающихъ нравственно-аллегорическіе предметы. Между оконъ красуются изображенія Малекъ- Аделя на разъяренномъ конѣ, возвращеніе блуднаго сына, портретъ графа Платова и жалостный ликъ Женевьевы-Брабантской, немного загаженный мухами. Собственное отдѣленіе смотрителя находится на правой сторонѣ. Тутъ сосредоточиватотся всѣ его наклонности и привычки. Подлѣ кровати, покрытой заслуженой байкой, горделиво возвышается на трехъ ножкахъ, безъ замко̀въ и ручекъ, лучшее украшеніе комнаты, коммодъ настоящаго краснаго дерева, покрытый пылью и разными бездѣлками, — но что̀ за бездѣлки? Тутъ и половина очковъ, и щипцы, и сальные огарки, и баночки безъ помады, и гребеночка, и стеклянный лебедь съ духами и странной пробкой, и модныя испачканныя картинки, и бутылка съ дрей-мадерой, и сигарочный ящикъ безъ сигаръ, и гвозди, и тавлинка, и счеты, — и цѣлое собраніе разныхъ головныхъ уборовъ. Во-первыхъ, зеленая фуражка, присвоенная казенному значенію смотрителя; шляпа черная съ бѣлыми пятнами, которую смотритель надѣваетъ, когда онъ дѣлается свѣтскимъ человѣкомъ и отправляется съ визитомъ къ цѣловальнику или къ просвирнѣ; потомъ шляпа бѣлая съ черными пятнами, которая придаетъ ему особую обворожительность, когда онъ повѣсничаетъ и волочится за сельскими красавицами; потомъ два истертые зимніе картуза и, наконецъ, ермолка первобыточно бархатная съ висящей полу-кистьей. Къ коммоду придвинута пирамидочка, украшенная тремя чубуками съ перушками и кисетомъ, нѣкогда вышитымъ по канвѣ.

Иванъ Васильевичъ все осмотрѣлъ внимательно, и ему стало еще грустнѣе. О чемъ онъ думалъ, Богъ его знаетъ.

Между-тѣмъ, комната наполнилась проѣзжающими. Вошелъ учитель Тобольской-Гимназіи съ женой своей, хорошенькой Англичанкой, на которой онъ только-что женился, и которую онъ везъ на парѣ изъ Москвы въ Тобольскъ. Вошелъ студентъ въ шинели, перевязанный шарфомъ, съ трубкой и собакой. Ввалился весельй майоръ, который, сбросивъ медвѣжью шубу, раскланялся со всѣми по-очередно, спросилъ у каждаго, съ кѣмъ онъ имѣетъ честь говорить, откуда онъ, куда и зачѣмъ, острилъ надъ смотрителемъ, любезничалъ съ ямщикомъ, просящимъ у порога на водку, и очень понравился Василію Ивановичу.

Отъ смотрителя былъ всѣмъ одинъ отвѣтъ: «Лошади теперь въ разгонѣ; какъ съ станціи вернутся, задержки отъ меня не будетъ.» Дѣлать было нѐчего. Василій Ивановичъ, какъ человѣкъ бывалый и распорядительный, не терялъ времени. Уже кипящій самоваръ бурлилъ въ кругу стакановъ и чайныхъ орудій. По сдѣланному приглашенію, бесѣда столпилась около стола, лица оживились, одежды распахнулись и чай, благовонный чай, отрада русскаго человѣка во всѣхъ случаяхъ его жизни, началъ переходить изъ рукъ въ руки, въ , блюдечкахъ и стаканахъ. Знакомство мало-по-малу устроилось. Бранили сперва дорогу, потомъ жаловались на недостатокъ въ лошадяхъ, потомъ перешли къ постороннимъ предметамъ. Студентъ разсказывалъ о дупеляхъ и заячьей травлѣ; майоръ говорилъ уже всѣмъ «ты», сообщилъ всему обществу, что онъ выходитъ въ отставку, что у него столько-то денегъ, что онъ хотѣлъ жениться, но что ему отказали, что онъ недоволенъ своею жизнію, словомъ, безъ всякаго на то вопроса со стороны слушателей, онъ повѣдалъ всю исторію свою оть колыбели до настоящей минуты, съ примѣсью разныхъ шуточекъ и прибаутокъ. Василій Ивановичъ смѣялся и трепалъ майора по плечу, приговаривая: военная косточка. Иванъ Васильевичъ разспрашивалъ тобольскаго учителя про Сибирь. Одна только Англичанка молчала и выразительно поглядывала на мужа. Вдругъ на дворѣ послышался шумъ. — Чайное общество стало прислушиваться. Сперва подъѣхалъ къ станціи какой-то грузный экипажъ; на дворѣ сдѣлалась суматоха, послышался колокольчикъ, топотъ лошадей, и черезъ ньсколько минутъ, стукъ колесъ возвѣстилъ отъѣздъ проѣзжающаго.