Княгиня (Соллогуб) — ДО

ВСТУПЛЕНІЕ.

— Люблю ли я его? думала княгиня, смотрясь въ высокое зеркало и поправляя цвѣты своей прически. — Люблю ли я его? Когда онъ смотритъ на меня умоляющимъ взоромъ, мнѣ кажется, что въ сердцѣ моемъ дѣлается что-то странное.

Тутъ княгиня обратилась къ горничной, стоявшей передъ ней сложивъ руки, съ видомъ завистливаго восхищенія.

— Дуняша, булавку!.. Мнѣ кажется, что на платьѣ эта складка не съ той стороны. Приколи поскорѣе… Поскорѣе, Дуняша! Какая ты неловкая!

— Онъ не дуренъ, продолжала думать княгиня… Онъ молодъ еще… Онъ влюбленъ… Влюбленъ ли онъ въ-самомъ-дѣлѣ, или только притворяется? Мужчины такіе гадкіе… Дуняша, дай мнѣ перчатки… Съ ними надо быть такъ осторожной… Дуняша, дай мнѣ вѣеръ… Бѣдныя женщины! — Говорятъ, что Чудинъ влюбленъ въ баронессу… Она отъ него безъ ума… Зачѣмъ же мнѣ это досадно? Мнѣ до Чудина нѣтъ никакого дѣла… Дуняша, подай мнѣ браслеты.

За дверью раздался голосъ.

— Двѣнадцатый часъ… ѣхать пора.

Въ комнату вошелъ князь — мужъ, какъ всѣ мужья: довольно-скучный человѣкъ, наружности приличной, нрава безтолковаго, капризный для пустяковъ, равнодушный для важныхъ случаевъ жизни. Онъ благосклонно смотрѣлъ на обожателей своей жены, но былъ неумолимъ по части визитовъ, приглашеній и свѣтскихъ законовъ. Въ общественномъ значеніи онъ былъ каммергеръ, игралъ въ большую игру, но не имѣлъ достаточнаго состоянія, чтобъ жить открыто. Это составляло главное несчастіе его жизни… Два-три раза въ годъ давалъ онъ, правда, щегольскіе обиды съ страшнымъ изобиліемъ трюфелей и столовыми бронзовыми украшеніями; но тѣмъ ограничивались его пріемы. Домашній штатъ поглощалъ съ излишкомъ годовой доходъ; впрочемъ, все у него было какъ-нельзя-болѣе прилично: гостиная была обита штофомъ, въ передней зѣвало достаточное число слугъ; экипажъ былъ у него удовлетворительный, лошади хотя и некрасивыя, зато сбруя на нихъ сверкала настоящимъ серебромъ. Князь былъ человѣкъ недурной, но съ дурными привычками, — человѣкъ неглупый, но съ глупыми слабостями, — человѣкъ души не подлой, но съ подлымъ образомъ мыслей. Такихъ людей много бываетъ на свѣтѣ.

Княгиня бросила послѣдній взглядъ въ зеркало, повернулась на обѣ стороны, осталась довольна и, не обращая особаго вниманія на нетерпѣніе своего супруга, объявила, напяливая перчатки, что она готова.

Свѣтская чета спустилась по ковру лѣстницы. Княгиня бережно сѣла въ карету, чтобъ не измять своего платья. Князь развалился настоящимъ медвѣдемъ. Кучеру велѣно ѣхать къ какому-то генералу. Въ каретѣ царствовало глубокое молчаніе… Княгиня думала о немъ и о многихъ другихъ. Князь ни о чемъ не думалъ.

Но кто же онъ?… спроситъ читатель. Онъ, разумѣется, щеголь, хотя и не очень-богатъ и вовсе не знатенъ. Но онъ не дуренъ собой и кромѣ того немного-глупъ, что вовсе не мѣшаетъ его свѣтскимъ успѣхамъ. Это придаетъ ему, напротивъ, какую-то пріятность, какое-то неизмѣнное самодовольствіе. Люди, проникнутые чувствомъ своего достоинства, внушаютъ какое-то невольное къ себѣ уваженіе. Трепетный юноша, съ неистощимымъ запасомъ поэзіи и чистыхъ душевныхъ качествъ, никогда не понравится свѣтской женщинѣ, прежде всего требующей нахальныхъ взоровъ и рѣзкихъ выраженій.

Онъ былъ адъютантомъ. Онъ танцовалъ хорошо, ловко катался съ англійскихъ горъ, не боялся простуды на гуляньѣ, ѣздилъ хорошо верхомъ, на маскарадахъ никогда не оставался одинъ. Актриссы приглашали его на свои балы, съ платою двадцати-пяти рублей за входъ. На этихъ балахъ онъ танцовалъ очень-удачно запрещенную кадриль и полькировалъ всѣ возможныя польки. Впрочемъ, онъ былъ во всѣхъ отношеніяхъ милый малой: умѣлъ выпить съ пріятелями, игралъ въ карты при случаѣ, дѣлалъ долги, покупалъ мёбель у Гамбса, обѣдалъ у Сен-Жоржа, и любилъ большой свѣтъ, что теперь рѣдкость между молодыми людьми.

Въ большомъ свѣтъ встрѣтилъ онъ княгиню. Отъ нечего-дѣлать онъ началъ за нею волочиться. Отъ нечего-дѣлать она начала съ нимъ кокетничать. Княгиня еще не знала, будетъ ли она любить его, или нѣтъ, но ей уже хотѣлось, чтобъ всѣ думали, что она его любить. Болѣе всего ей хотѣлось заставить о себѣ говорить. Она боялась забвенія, равнодушія общества. Она хотѣла непремѣнно оставаться всегда на первомъ планѣ, откуда недостатокъ богатства сгонялъ ее безпощадно. Къ-тому же, ей было скучно дома. Занятій у ней не было, цѣли въ жизни не имѣлось. Волненія мнимой любви, негодованіе за злые толки могли разнообразить ея внутреннюю жизнь. Она обратилась къ адъютанту. Адъютантъ, котораго звали Миловидовымъ, или Любскимъ, или Бездомовымъ, — пожалуй хоть Бездомовымъ, — разумѣется, не отказался прослыть утѣшителемъ хорошенькой женщины.

Между ними заключилось какое-то невыговореиное условіе. На всѣхъ вечерахъ, гдѣ они видѣлись, они всегда находили средство уединяться вдвоемъ или въ уголкѣ гостиной, или даже въ особой комнатѣ. Старыя дѣвушки поглядывали на нихъ съ завистью, молодые люди проходили мимо ихъ съ улыбкой. Строгія матушки, забывшія про молодость, вопили, глядя на нихъ, о безнравственности нашихъ временъ. Никто не прерывалъ ихъ бесѣды. Каждый обходилъ ихъ осторожно по долгу свѣтской учтивости. Они говорили шопотомъ. Княгиня иногда вздыхала и глядѣла съ чувствомъ на потолокъ и люстру. Адъютантъ опускалъ голову. Можно было подумать, что тутъ рѣшалась ихъ судьба. Однакоже, судьба ихъ вовсе тутъ не рѣшалась. Они говорили о самыхъ обыкновенныхъ предметахъ — о балахъ, о полькѣ, о парадѣ, всего чаще объ оперѣ, говорили также, что женщины лучше мужчинъ, а мужчины лучше женщинъ, что настоящая любовь не существуетъ, что на дворѣ холодно… и о прочихъ подобныхъ новостяхъ. Кто бы ихъ подслушалъ, никакъ не могъ бы понять, зачѣмъ они немилосердо принуждаютъ себя къ такой безсмысленной болтовнѣ… чего хотятъ они… къ чему они изъ кожи лѣзутъ, чтобъ привлечь общее вниманіе. Кого обманываютъ они? Надъ кѣмъ смѣются? Кому неизвѣстно, что любовь истинная боится шума и бѣгаетъ отъ свидѣтелей? Имъ, вѣроятно, самимъ иногда становилось смѣшно, когда они настроивали съ такой упорностью свои чувства на нѣжность, что въ душѣ ихъ было такъ пусто, на сердцѣ такъ холодно… Не смотря на то, они продолжали свою игру, и куда появлялась княгиня, туда являлся и адъютантъ. Многіе притворно жалѣли о князѣ, многіе завидовали адъютанту… двѣ дѣвушки-невѣсты даже возненавидѣли княгиню. Чужое счастье, хоть и наружное, досадно; но оно дѣлается нестерпимо, когда задѣваетъ наши личные замыслы.

Пока княгиня одѣвалась къ вечеру, адъютантъ, съ своей стороны, душился и охорашивался передъ зеркаломъ, и маленькая его карета подъѣхала къ крыльцу генерала***, вслѣдъ за княжескимъ экипажемъ.

I. Раутъ.

Есть дома въ петербургскомъ большомъ свѣтѣ, которые вошли нѣкоторымъ образомъ въ обязанность: въ нихъ никому не бываетъ ни пріятно, ни весело; хозяевамъ надоѣли гости, гостямъ надоѣли хозяева, — и, не смотря на то, никто не смѣетъ отдѣлаться отъ утомительнаго долга, составляющаго нѣчто въ родѣ особой службы: всякій членъ свѣтскаго клуба стремится, скрѣпя сердце, въ извѣстный день недѣли потолкаться да позѣвать въ эти тяжелые дома. Къ-тому жь, они не отличаются ни убранствомъ, ни пышностью; напротивъ… Но они вошли въ привычку, сдѣлались принадлежностью общества, установились настоящимъ закономъ.

Къ числу такихъ петербургскихъ наказаній принадлежалъ и домъ генерала, куда княгиня отправилась на вечеръ. Въ комнатахъ было, противъ принятаго обыкновенія, довольно-темно. Въ одномъ углу сидѣла нахмуренная хозяйка съ нѣкоторыми вельможами и двумя старухами въ токахъ. Въ другомъ — возсѣдали молодые люди въ черныхъ фракахъ около разряженныхъ нашихъ львицъ. Каждая изъ нихъ сидѣла отдѣльно, окруженная собственнымъ причтомъ, играла стариннымъ вѣеромъ, бросала на стороны улыбки и взгляды, и съ немалымъ трудомъ поддерживала безцвѣтный, чахоточный разговоръ. По условленной привычкѣ, было нестерпимо-скучно. Щеголи усиливались казаться влюбленными; офиціанты важно разносили чай; старики занимались картами; воздухъ былъ удушливъ; вечеръ длился какъ-то нехотя… Вдругъ между бесѣдующими сдѣлалось едва-замѣтное движеніе. Въ гостиную вошла княгиня въ сопровожденіи своего мужа. Высокая, стройная, съ темно-голубыми глазами, съ свѣтло-бѣлокурыми локонами, немного-подрумяненная, княгиня была еще очень-хороша. Она вошла не слишкомъ-смѣло, не слишкомъ-робко, протянула хозяйкѣ руку, улыбаясь кивнула головой на обѣ стороны и сѣла на первое попавшееся ей мѣсто, гдѣ тотчасъ же начала съ подсѣвшимъ къ ней иностранцемъ занимательный разговоръ о петербургскомъ климатѣ. При этомъ разговорѣ, разумѣется, не было забыто небо Италіи, отъ котораго перешли уже прямо къ итальянской оперъ.

Всѣ присутствующіе окинули княгиню съ ногъ до головы съ какой-то недоброжелательной учтивостью.

— Какая хорошенькая женщина эта княгиня! сказала жеманно-фантастически-разряженная баронеса Г., съ видомъ самаго лицемѣрнаго восторга.

— Да; гдѣ же ея адъютантъ? продолжалъ небрежно-возсѣдавшій подлѣ баронессы князёкъ.

Въ эту минуту, вошелъ въ гостиную Бездомовъ.

Князёкъ и баронесса взглянули другъ на друга и улыбнулись,

Баронесса сдѣлала какую-то гриммасу и съ довольнымъ видомъ начала помахивать вѣеромъ.

— Какіе вы злые! сказала она. — Мужчины всегда готовы произнести приговоръ надъ бѣдной женщиной. А кто знаетъ? можетъ-быть, она и не такъ виновата; можетъ-быть, она не нашла въ супружествѣ того, чего ожидала; можетъ-быть, сердце ея ищетъ симпатіи въ жизни…

Князёкъ отвѣчалъ:

— Помилуйте!.. я никогда не укоряю женщинъ за ихъ слабости… Напротивъ, я всегда…

— Замѣтили ли вы, прервала его баронесса: — сколько сегодня бѣлыхъ галстуховъ? Я думаю, черные совсѣмъ исчезнутъ. Какъ вы думаете?

— Нѣтъ-съ, черные галстухи останутся. Люди съ желтыми лицами никогда на бѣлые галстухи не рѣшатся.

— Да если всѣ будутъ носить?

— Не будутъ. Съ бѣлымъ галстухомъ какъ-то похоже на офиціанта… а впрочемъ… можетъ-быть.

Тутъ подошелъ къ баронессѣ какой-то пріятный баринъ и началъ съ нею разговоръ.

— Здравствуйте… Вы здоровы?

— Очень-благодарна; вы изъ оперы?

— Нѣтъ, сегодня не былъ. Я не люблю «Донъ-Жуана». Такая скучная музыка!

— Устарѣла немного… Однакожь очень-хороша.

— Можетъ-быть… я не знатокъ… А вы были?

— Нѣтъ, тоже не была. Ныньче не мой день. Вамъ кто болѣе нравится: Віардо или Кастелланъ?

— Разумѣется, Кастелланъ. У нея такой пріятный голосъ… а Віардо поетъ рѣшительно фальшиво.

— Ну, этого нельзя сказать.

— Впрочемъ, я плохой судья. Я ѣзжу въ театръ, чтобъ видѣть, а не для того, чтобъ слушать.

Пріятный баринъ поправилъ тутъ галстухъ и остался очень-доволенъ своей фразой. Послѣ этого, онъ немного подумалъ, но уже рѣшительно не нашелъ ничего удачнаго, и потому отправился съ новыми поклонами къ небольшому кружку молодыхъ дѣвушекъ, чинно скучавшихъ одна подлѣ другой. Черезъ полчаса, княгиня сидѣла уже гдѣ-то въ уголку съ своимъ присяжнымъ поклонникомъ. Случившіяся около нихъ лица отошли тотъ же часъ, чтобъ не помѣшать ихъ разговору.

Княгиня казалась задумчива. Адъютантъ казался встревоженъ. Они говорили вполголоса.

— Были вы въ манежѣ? спрашивала шопотомъ княгиня.

— Былъ, отвѣчалъ со вздохомъ адъютантъ.

— Объѣзжали вы мою лошадь?

— Какъ же! Галопъ у нея очень-пріятенъ.

— А рысь?

— Рысь тряска немножко.

— Ахъ, какъ жаль! Я такъ люблю рысь.

Дамы, любящія верховую ѣзду, обыкновенно хвастаютъ рысью.

Адъютантъ продолжалъ:

— Вы не будете ѣздить въ манежѣ?

— Нѣтъ, я люблю ѣздить только на свѣжемъ воздухѣ. Не правда ли, на островахъ мы часто будемъ ѣздить вмѣстѣ?

При этихъ словахъ, княгиня прелестно улыбнулась, а потомъ слегка зѣвнула.

— Какъ здѣсь ныньче жарко! сказалъ адъютантъ.

— Нестерпимо. Я что-то ныньче нездорова. Нервы мои разстроены. Не слыхали вы, когда балъ у посланника?

— Говорятъ, въ будущую субботу. Онъ домъ отдѣлалъ за-ново. Говорятъ, славный будетъ балъ.

— Вѣрно. Вы тамъ будете?…

— Буду…

— Платья будутъ на всѣхъ дамахъ свѣжія.

— Очень будетъ хорошо.

— Скажите, пожалуйста, правда ли, что Чудинъ поссорился съ баронессой?

— Не слыхалъ…

— Я терпѣть не могу этого Чудина. Онъ такъ, кажется, доволенъ своей особой… Онъ увѣренъ, что всѣ женщины должны быть влюблены въ него. Онъ такой дерзкій… Терпѣть его не могу…

Тутъ княгиня остановилась и снова пріятно улыбнулась.

Подлъ нея стоялъ Чудинъ съ видомъ почтительно-насмѣшливымъ. Онъ былъ высокаго роста, собою недуренъ, одѣтъ съ большимъ вкусомъ, то-есть весьма-просто; однако видно было, что черный фракъ его былъ сшить въ Лондонѣ, что бѣлый жилетъ не надѣвался два раза, черный его галстухъ, мастерски-сложенный, былъ приколотъ булавкою съ небольшой жемчужиной, отмѣнной воды. Въ движеніяхъ Чудина была замѣтна какая-то грустная небрежность, что-то недовольное и усталое. По разсѣянному его взору можно было замѣтить, что онъ глядѣлъ на свѣтъ, какъ на продолжительный фарсъ, который сначала смѣшонъ, а потомъ становится несносенъ

— Я, можетъ-быть, прервалъ интересный разговоръ? сказалъ онъ княгинѣ.

— Совсѣмъ нѣтъ, отвѣчала княгиня,

Чудинъ сѣлъ.

Адъютантъ взглянулъ на него съ неудовольствіемъ и пошелъ, закручивая усы, посмотрѣть за карточными столами, хотя самъ игры и не понималъ.

Княгиня и Чудинъ остались вдвоемъ. Она ожидала какого-нибудь привѣтствія. Онъ спокойно расположился на мягкихъ креслахъ и мало-по-малу до того задумался, что забылъ княгиню и раутъ и началъ блуждать мыслію Богъ-знаетъ гдѣ…

Княгиня разсмѣялась.

— Какъ вы разсѣяны сегодня! сказала она.

Чудинъ очнулся…

— Извините… я задумался.

— О чемъ, если смѣю спросить?

— Объ васъ, разумѣется.

— Хорошо же вы обо мнѣ думаете. Вы глядѣли прямо въ каминъ.

— Я нарочно не глядѣлъ на васъ, чтобъ лучше объ васъ думать…

Княгиня продолжала смѣяться.

— Что же вы обо мнѣ думали?

— Во-первыхъ, что вы прекрасны.

— Не говорите вздора.

— Во-вторыхъ, что я нахожу, что вы прекрасны.

— Берегитесь. Здѣсь есть дамы, которыя могли бы услышать.

— Не боитесь. Тутъ дѣло идетъ вовсе не о признаніи. Вы хоть кому голову вскружите — это безспорно; да я, къ-несчастію, любить разучился.

— Право?

— Къ-тому же, я никогда не умѣлъ любить зимой, при свѣчахъ. Я нахожу, что для любви первыя условія — лѣто и солнце.

Чудинъ снова задумался.

Княгиня слегка вздохнула.

— И вы точно не можете любить?

— Да кого же прикажете?

— Помилуйте… у насъ столько хорошенькихъ женщинъ!

— Точно… хотя и не такъ много. Да вотъ бѣда: я ихъ всѣхъ знаю наизустъ… я ихъ слишкомъ-хорошо знаю. Я могу вамъ разсказать исторію каждой съ колыбели до настоящей минуты.

— Да вы опасный человѣкъ!

— Я человѣкъ разсѣянный, а потому вижу то, чего другіе не видятъ. Сверхъ-того, я человѣкъ праздный; а такъ-какъ въ моемъ сердцѣ читать нечего, то я стараюсь читать въ чужихъ.

— И всегда удачно?

— Это трудно сказать. Есть сердца, въ которыхъ читать нечего; иныя просто бѣлая бумага; другія — приходо-расходныя книги; третьи — формулярные списки… Но есть сердца, которыя заслуживаютъ особаго вниманія и изученія.

— Чьи же, на-примѣръ?

— Да, на-примѣръ, хоть ваше.

Княгиня снова разсмѣялась.

— Помилуйте, да вы меня вовсе не знаете!

— Напротивъ. Я васъ очень-хорошо знаю.

— Не можетъ быть!

— Могу васъ увѣрить.

— Да я начинаю васъ бояться! Вы ужасный человѣкъ! Пожалуйста, опишите мой характеръ…

— Зачѣмъ?

— Мнѣ бы хотѣлось знать, точно ли вы отгадали… Пожалуйста, скажите, что вы обо мнѣ думаете?

— Не смѣю, право…

— Что жь, я развѣ такая дурная?

Княгиня взглянула на Чудина съ такой очаровательной улыбкой, что душа его невольно растаяла на одно мгновеніе.

Но онъ тотчасъ же оправился.

— Вы не будете сердиться?

— Обѣщаюсь.

— И позволите говорить съ полной откровенностью?

— Съ полной откровенностью.

— Исполняю вашу волю. Душа у васъ добрая, умъ лѣнивый, сердце нетронутое. Вы хотѣли бы любить, да не умѣете. Въ васъ нѣтъ ни рѣшимости добродѣтели, ни рѣшимости порока. Образъ вашихъ мыслей довольно-развращенный; вы съ жалкой стороны смотрите на чувство и на жизнь. Вы любите, чтобъ за вами волочились… Но у васъ всегда готова на устахъ фраза о законахъ свѣта и супружества. Такъ зачѣмъ же вы требуете обожаній, и ищете ихъ съ такой упорностью? Вы разсчитываете, до чего дойдетъ ваша нѣжность; слѣдовательно, въ васъ нѣтъ никакой нѣжности. Вы опредѣляете заранѣе огонь вашего взора, значеніе вашихъ словъ; слѣдовательно, въ васъ нѣтъ того высокаго порыва, который одинъ могъ бы, хоть нѣкоторымъ образомъ, извинить минутное заблужденіе. Вы тратите на мелочь сокровища вашего сердца… Вы боитесь всего, княгиня; слѣдовательно, вы никогда не испытали любви, потому-что любовь ничего не боится. Вамъ просто скучно, какъ скучно мнѣ, какъ скучно всѣмъ здѣсь… Мужа вы своего не любите, во-первыхъ, потому-что онъ вашъ мужъ, вовторыхъ, потому что онъ въ-самомъ-дѣлѣ человѣкъ невеселый. Француза прошлогодняго вы не любили, потому-что боялись его болѣе всѣхъ. Бездомова вы тоже не любите… но оставляете его при себѣ, потому-что онъ малый смирный, танцуетъ ловко и отлично выѣзжаетъ вашихъ лошадей.

Съ этими словами, Чудинъ всталъ съ своего мѣста, почтительно поклонился и подошелъ къ баронессѣ, которая нѣсколько разъ съ безпокойствомъ поглядывала въ ихъ сторону.

— Странный человѣкъ! подумала княгиня.

II. Чудинъ.

И въ-самомъ-дѣлъ, Чудипъ былъ странный человѣкъ. Онъ отъ того быль несчастливъ, что все имѣлъ, чтобъ быть счастливымъ. Природа щедро надѣлила его своими дарами. Здоровье, первое житейское благо, никогда ему не измѣняло. Онъ былъ уменъ, ловокъ, пріятной наружности, силы почти исполинской, знатнаго рода, независимъ и чрезвычайно-богатъ. Нрава онъ былъ кроткаго, независтливъ, потому-что завидовать ему было почему, нечестолюбивъ, потому-что ему ничего не приходилось желать.

Его всегда выставляли въ примѣръ земнаго благополучія, и это надоѣдало ему до крайности. Онъ былъ похожъ на того объѣвшагося Англичанина, который такъ чистосердечно завидовалъ судьбѣ попавшагося ему нищаго, по той странной причинѣ, что нищій трое сутокъ ничего не ѣлъ.

Чудина безмѣрно огорчало то, что онъ лишенъ былъ лишеній. Ему никогда не приходилось пожелать чего-нибудь хорошенько. Все ему удавалось, и отъ-того онъ не желалъ ничего, сдѣлался холоденъ и равнодушенъ. Дѣтство его было завалено игрушками всякаго рода, такъ-что онъ съ ранней поры ничему цѣны не зналъ. Онъ учился недурно, потому-что могъ бы вовсе не учиться. Онъ выучился и музыкѣ и живописи, но какъ-то невзначай, и не понялъ ихъ высокаго значенія, ихъ успокоительной отрады. Въ жизни все было для него уже готово… Онъ не понималъ необходимости труда, который одинъ только можетъ опредѣлить существованіе человѣка.

Чудинъ, показавшись въ большой свѣтъ, съ перваго шага и безпрекословно занялъ между молодыми людьми первое мѣсто. Свѣтскія женщины явно враждовали изъ-за него. Значительные взоры, трепетныя признанія, всѣ выдумки кокетства расточались предъ нимъ въ страшномъ изобиліи. Это сперва польстило его самолюбію, потомъ надоѣло, и наконецъ опротивѣло, Онъ уѣхалъ за границу, гдѣ прожилъ нѣсколько лѣтъ. Тамъ велъ онъ жизнь разсѣянную, свѣтскую, необдуманную, послѣ которой, кромѣ усталости, ему ничего не осталось. Онъ зналъ наизустъ всю англійскую знать, и вѣнскій Пратеръ, и парижскія удовольствія. И все это ему также, наконецъ, наскучило, — и вдругъ онъ возвратился въ Петербургъ, гдѣ уже начинали о немъ забывать.

Однако онъ привезъ съ собой одно теплое, свѣтлое воспоминаніе, которое какъ-то не шло къ его очерствѣвшей природѣ.

Однажды, — это было въ Римѣ, — онъ пошелъ въ прекрасную лунную ночь погулять по развалинамъ Колизея. Долго сидѣлъ онъ на какомъ-то обломкѣ и смотрѣлъ съ тихимъ восхищеніемъ на громадный амфитеатръ. Широкія тѣни косо ложились вдоль огромныхъ аркадъ, которыя казались окнами въ вѣчность… Синее итальянское небо проглядывало кое-гдѣ между скважинъ и раскидывалось легкимъ куполомъ надъ исполинскимъ созданіемъ человѣка. Надъ огромнымъ полукругомъ, блѣдко освѣщеннымъ луной, рисовался черной тѣнью большой деревянный крестъ, у подножія котораго два человѣка на колѣняхъ казались двумя чёрными точками.

Нигдѣ человѣкъ не отдыхаетъ такъ отъ жизни, какъ въ Римѣ. Всѣ мелочи, всѣ вздорныя суеты исчезаютъ передъ могильнымъ величіемъ «вѣчнаго города». Въ Римѣ какъ-то совѣстно говорить о себѣ, обдумывать какіе-нибудь ребяческіе замыслы. Тамъ геній только можетъ назваться человѣкомъ, а обыкновенные люди исчезаютъ въ присутствіи вѣковъ.

И Чудову было какъ-то пріятно погружаться въ свое ничтожество послѣ своей глупой, мишурной жизни. Мысли его смѣшались съ его взорами, и въ новомъ, странномъ упоеніи сидѣлъ онъ, вглядываясь вмѣстѣ и въ прошедшее и въ настоящее; онъ забылъ время, забылъ пространство, и никогда ему не было такъ свѣтло, такъ спокойно на душѣ…

Вдругъ, въ мрачныхъ переходахъ сверкнулъ факелъ и озарилъ красноватымъ свѣтомъ нѣкоторые своды, нѣкоторыя части величественнаго зданія. Этотъ подвижной огонёкъ то терялся въ дали, то приближался… Онъ казался душой, вылетѣвшей изъ могилы, которая искала чего-то на землѣ. Чудинъ слѣдилъ за блуждающимъ заревомъ почти съ ребяческимъ любопытствомъ… И вотъ факелъ вдругъ приблизился; послышались шаги, и цѣлая ватага разноплеменныхъ иностранцевъ остановилась подлѣ самого Чудина, чтобъ полюбоваться новымъ эффектомъ луннаго сіянія. Англичане, вооруженные книгами, перелистывали внимательно своихъ «указателей», разспрашивали немилосердо сторожа про самыя незначительныя мелочи, и, не довѣряя его словамъ, сами повѣряли всѣ размѣры, считали число сводовъ и ступеней, послѣ чего изрѣдка проговаривали только въ знакъ удовольствія: «о!». Французы изъявляли громко свое многорѣчивое восхищеніе, при чемъ любезничали съ дамами, острили весьма-забавно, и даже Колизей оскорбляли каламбурами. Были тутъ и Русскіе, и надо отдать имъ справедливость, что они лучше всѣхъ оцѣнили ночную картину и какъ-бы благоговѣли передъ исполинской древностью. Между Русскими стояла молодая женщина въ глубокомъ раздумьѣ. Ею тоже, казалось, овладѣло то чувство, которому такъ безсознательна предался Чудинъ всѣмъ бытіемъ своимъ. Взоры ихъ встрѣтились, и души ихъ вдругъ породнились въ этомъ длинномъ, упоительномъ взорѣ. Они были знакомы прежде, но ровно ничего другъ къ другу не чувствовали, а въ эту торжественную минуту они какъ-бы въ первый разъ увидѣли другъ друга; для обоихъ наступила пора сердечнаго откровенія. Ихъ души были готовы любить — и они полюбили другъ друга… безъ предисловій и глупыхъ рѣчей. Она сказала своимъ товарищамъ, что устала и подождетъ ихъ съ Чудинымъ. Шумное общество скоро отправилось за новыми открытіями, гулъ веселыхъ рѣчей долеталъ до слуха блаженной четы… Сперва говорили они безсвязно… Въ нихъ слишкомъ-много было чувствъ, и слова казались имъ недостаточными, неудовлетворительными и грубыми.

Онъ вдругъ взялъ ея руку и сказалъ ей: «хорошо здѣсь любить». Она поспѣшно отдернула свою руку… быстро сняла съ нея перчатку и, не говоря ни слова, протянула ей встревоженному Чудину… Что-то высоко-таинственное какъ-бы пробѣжало тогда по его душъ; ему захотѣлось умереть въ эту минуту: онъ задрожалъ какъ ребенокъ и готовъ былъ заплакать… Онъ понялъ жизнь… онъ понялъ счастіе… И, мало ли, долго ли они тутъ сидѣли, и что они тутъ говорили, и что они тутъ передумали, того не могъ никогда припомнить хорошенько Чудинъ… Только никакая ласка никогда уже не сравнялась для него съ этимъ простымъ пожатіемъ руки… и онъ съ любовью схоронилъ въ памяти эту минуту блаженства, единственную въ его жизни, но вознаградившую его за многіе обманы, за многія страданія.

Послѣ этого вечера, они видѣлись каждый день и зажили новой, восторженной жизнью. Она была Русская, хотя и жена нѣмецкаго барона, злаго старика, съ которымъ недавно разъѣхалась и котораго всегда ненавидѣла. Она была женщина съ сильными чувствами, съ живымъ воображеніемъ, съ рѣшительнымъ нравомъ. Жизнь въ Римѣ настроила ея душу на поэзію, и она не торговалась съ Чудинымъ въ своихъ чувствахъ, не требовала отъ него ни залоговъ, ни доказательствъ. Любовь охватила ее всю своимъ пламенемъ, — любовь непритворная, не взъискательная. Баронесса не жеманилась, не выставляла себя наградой за постоянство, и отбросила съ презрѣніемъ всѣ каррикагурныя продѣлки свѣтскаго волокитства. Она поняла, что любовь дѣло взаимное, гдѣ каждый выигрываетъ поравну, и что въ любви даже тѣнь разсчета обращаетъ ее въ гнусный развратъ.

Благодаря свободѣ итальянскихъ нравовъ, они вездѣ были вдвоемъ, и никто не преслѣдовалъ ихъ злыми толками, глупыми насмѣшками. Ихъ дни проходили въ какомъ-то тихомъ вдохновеніи, ежечасно согрѣтомъ новыми впечатлѣніями. Древній Римъ, постепенно и медленно выросталъ въ ихъ глазахъ изъ новаго Рима и росъ и расширялся передъ ними въ баснословныхъ размѣрахъ. Римъ художественный развивался передъ ними въ чудномъ освѣщеніи лучей генія. Римъ католическій съ кардинальской спѣсью, съ пышными обрядами, съ разноцвѣтными орденами духовныхъ братствъ, блуждающихъ по нѣмому обиталищу кесарей, наводилъ ихъ тоже на странныя мысли, на невольныя сравненія. И если прибавить къ тому знойное небо Италіи и вѣчно-кипящую жизнь неугомоннаго, страстнаго, живописнаго народа, то можно представить, что происходило тогда въ двухъ сердцахъ, полныхъ юности, силы и любви.

Однакожь это блаженство длилось недолго: ничто на свѣтѣ долго не длится… Къ счастью ихъ, баронесса и Чудинъ разстались, когда чувства ихъ еще не охладѣли, такъ-что воспоминанія ихъ о Римѣ остались чисты и неиспорчены. Баронесса уѣхала по какимъ-то дѣламъ въ Петербургъ. Чудинъ уѣхалъ развлечься въ Парижъ, снова началъ свою разсѣянную и недовольную жизнь, и наконецъ въ тайной надеждѣ встрѣтиться съ любимой имъ женщиной, отправился въ Петербургъ.

Но здѣсь онъ грустно разочаровался. При новыхъ условіяхъ, баронесса показалась ему обыкновенной свѣтской женщиной. У нея былъ процессъ; она искала покровительства какихъ-то вельможъ и расточала для нихъ свои самыя нѣжныя улыбки, — дѣло шло о тысячѣ душахъ! Въ Петербургѣ она боялась принимать Чудина наединѣ… опасаясь сплетней, толковъ, могущихъ исключить ее изъ гостиныхъ, къ которымъ она уже привыкла; передняя ея завалена была слугами, которые искоса поглядывали на Чудина. Разные франты съ утра посѣщали ее, высиживая Чудина, такъ-что онъ принужденъ былъ заниматься вялой, свѣтской, общей болтовней. И даже сфера понятій баронессы какъ-то измѣнилась — мысли ея приняли другое направленіе: она толковала о нарядахъ, училась, хотя неудачно, танцевать польку, говорила довольно-странныя непристойности, хотѣла сдѣлаться и сдѣлалась модной красавицей. Все это до невѣроятія раздосадовало Чудина. Къ-тому же, на дворѣ былъ холодъ нестерпимый. Чтобъ видѣть баронессу, надо было закладывать карету, отправляться съ визитомъ, дожидаться, пріймутъ ли, дома ли, не мѣшаетъ ли… и разсчитывать, не слишкомъ ли онъ былъ у ней недавно, не скажетъ ли чего-нибудь о его посѣщеніи какая-нибудь присяжная сплетница. Прошла пора, когда онъ, набросивъ на себя соломенную шляпу и легкую блузу, прогуливался съ баронессой по живописнымъ окрестностямъ Рима, Тиволи, Альбано, Villa Pamphili… Чудинъ ненавидѣлъ принужденіе и мало-по-малу сталъ рѣже и рѣже посѣщать баронессу. Баронесса этимъ, разумѣется, обидѣлась. Она имѣла надъ нимъ нрава — она не ожидала отъ него неделикатнаго поступка. Это еще болѣе раздосадовало Чудина… онъ сдѣлался еще холоднѣе. Баронесса искала какой-то несуществующей соперницы и рѣшила въ тотъ вечеръ, когда Чудинъ такъ странно объяснялся съ княгиней, что эта соперница не кто иная, какъ княгиня. Баронесса поклялась ей отомстить.

III. Дома.

Въ жизни свѣтской женщины бываютъ рѣзкія противоположности. При блескѣ свѣчей, при шумномъ говорѣ толпы, свѣтской женщиной вдругъ овладѣваетъ какое-то тревожное, хмѣльное чувство удовольствія и самолюбія. Глаза ея сверкаютъ, грудь волнуется. Ее веселятъ и обожанія стариковъ, и вражда пріятельницъ, и выразительные взоры молодыхъ людей. Она всѣмъ угождаетъ, всѣмъ улыбается, и все еще чего-то ищетъ глазами. И если она довольна своимъ нарядомъ, а соперница ея одѣта не къ-лицу; если она заранѣе приглашена на пятнадцать кадрилей и нѣтъ ей отбоя отъ кавалеровъ и вздыхателей, то нѣтъ мѣры ея лихорадочному счастью. Впрочемъ, эта вспышка непродолжительна. Свѣчи гасятся, люди расходятся. Свѣтская женщина остается одна, одна сама съ собой… Тяжелое, грустное уединеніе! Не все же думать о слышанныхъ глупыхъ нѣжностяхъ. Не все же придумывать новыя оборки на платье, неизвѣстныя еще свѣту прически. Поневолѣ иногда призадумаешься, да подумаешь, что молодость промелькиваетъ неумолимо-быстро, что красота утрачивается съ каждымъ днемъ, и что на крыльяхъ времени летитъ за нами въ погоню безобразная, безпощадная смерть… И невольно тогда становится страшно на душѣ. Ныньче наряды, брильянты, цвѣты, страстныя рѣчи, веселыя шутки, обѣды, балы, всѣ удовольствія жизни, всѣ подложныя радости, всѣ блестящія заботы; завтра — могила, душный гробъ, общее забвеніе, внезапный и болѣзненный конецъ всему, что озабочивало, радовало и живило…

Послѣ разговора съ Чудинымъ, княгиня начала грустно перебирать свою жизнь. Она чувствовала, что Чудинъ былъ правъ, что въ ней не было никакой душевной энергіи, что въ жизни у нея не было никакихъ твердыхъ правилъ, никакихъ теплыхъ чувствъ. Она устрашилась собственнаго ничтожества, она ужаснулась жизни, ожидающей ее по прошествіи свѣтскаго чада, по утратѣ молодости и красоты. Она начала догадываться, что жертвовать собою свѣту и заниматься серьёзно свѣтомъ — глупость непростительная. Свѣтъ можетъ быть игрушкой, звонкой, блестящей игрушкой; но горе тому человѣку, для котораго эта игрушка сдѣлается необходимостью, главнымъ условіемъ жизни! Ему вѣкъ суждено будетъ добровольно обманывать себя фольгой и мишурой, — а настоящія, неоцѣненныя сокровища жизни останутся ему навсегда-неизвѣстными. Надо отдать справедливость княгинѣ, что ей самой-себя было совѣстно. Она одумалась, оглядѣлась, припомнила все, что говорено ей было въ дѣтствѣ, все, что читала она въ книгахъ о призваніи и назначеніи женщины. Она задумалась даже о семейной жизни, къ которой никогда не готовилась; но, къ-сожалѣнію, дѣтей у нея не было, а мужъ ея не понималъ супружества иначе, какъ въ гостяхъ. Къ-тому же, прозаическія мелочи хозяйства ей надоѣдали до смерти. Она не могла рѣшиться пересматривать поварскіе счеты, спорить о цѣнѣ какой-нибудь рыбы или курицы… дѣйствительная жизнь была для нея дѣло постороннее! Ей хотѣлось какой-то иной жизни, гдѣ, бы она вѣчно была и равнодушна и прекрасна, гдѣ бы у ногъ ея, какъ у подножія греческой богини, расточались мольбы и обожанія и чистый ѳиміамъ любви безпредѣльной. Разумѣется, съ такими требованіями ей всегда чего-то не доставало. Она была хороша, и ее многіе любили — кто притворно, кто въ-самомъ-дѣлѣ, но ей было вѣчно скучно и какъ-то непріязненно на душѣ, и она долго не понимала, что это отъ-того, что она сама-то никого не любитъ. Послѣ разговора съ Чудинымъ, она вдругъ получила новыя понятія о многомъ; ей сдалось, хотя темно еще, что любовь сама себя вознаграждаетъ, что любовь прекрасна сама по себѣ, а не по предмету, къ которому она обращается, что она свята и отрадна не тѣмъ, что она внушаетъ, а тѣмъ, что сама чувствуетъ. Все это немного озадачило княгиню. Она стала грустна и задумчива. Свѣтскія развлеченія хотя все еще занимали ее, но уже не такъ исключительно, какъ прежде. Бездомовъ надоѣлъ ей до крайности. Чудинъ началъ часто являться въ ея мысляхъ; но любить Чудина было невозможно. Онъ самъ громко исповѣдывалъ свое равнодушіе ко всему. Онъ какъ-то сердито глядѣлъ на жизнь, холодно, отчетливо, — Чудина нельзя было любить. Такъ кого же? думала княгиня…

Княгиня имѣла обыкновеніе принимать своихъ поклонниковъ каждое утро отъ трехъ до пяти. Кабинетъ ея былъ устроенъ въ артистическомъ безпорядкѣ. На столахъ валялись брошюры, пахитосы, бронзовыя бездѣлки. У камина было разставлено нѣсколько покойныхъ бархатныхъ креселъ, гдѣ вздыхателямъ можно было по-крайней-мѣрѣ вздыхать спокойно. Темные обои, густые занавѣсы, полу-спущенныя сторы, придавали этой комнатѣ какую-то пріятную таинственность, и княгиня въ обдуманномъ утреннемъ нарядѣ, лѣниво облокотясь на свою кушетку посреди благоухающихъ цвѣтовъ, была до того очаровательна, что нельзя было взглянуть на нее безъ сердечнаго трепета. Гости смѣнялись гостями. Влюбленные упорно высиживали другъ друга.

Нѣсколько дней спустя послѣ генеральскаго раута, княгиня сидѣла у себя на привычномъ мѣстѣ, въ кругу своего обыкновеннаго штата; у камина стоялъ Бездомовъ и молча курилъ пахитосъ. Рядомъ съ нимъ вздыхалъ молодой Пастушковъ, только-что вышедшій изъ пансіона и любившій княгиню съ безнадежностью и пыломъ юнаго возраста. Какъ настоящій школьникъ, онъ отъ души ненавидѣлъ Бездомова, видя въ немъ опаснаго соперника, потихоньку кралъ старыя перчатки своей красавицы, цаловалъ ихъ дома съ вдохновеніемъ, и наконецъ, писалъ страстные стихи, простодушно заимствованные по частямъ у нашихъ лучшихъ поэтовъ. Такимъ образомъ, юный Пастушковъ составлялъ съ чувствомъ ужасную галиматью, но уважалъ въ себѣ неизвѣстнаго еще, даровитаго писателя и принялъ даже видъ таинственно-задумчивый, который вовсе не шелъ къ его полудѣтскому румяному лицу. Впрочемъ, въ восьмнадцать лѣтъ не нужно искать стиховъ для поэзіи: поэзія въ самомъ возрастѣ, въ неиспорченныхъ чувствахъ, въ восторженныхъ мысляхъ, во всѣхъ младенческихъ радостяхъ и страданіяхъ души, которая мужаетъ на огнѣ страсти. Пастушкову недалеко было гнаться за поэзіею. Въ однихъ его стихахъ не было только ея вовсе. Не смотря на то, онъ тайно надѣялся тронуть княгиню своимъ рифмованнымъ чувствомъ, и выжидалъ случая, чтобъ поднести трогательную элегію, въ которой княгиня сравнивалась съ луной, съ звѣздами, съ цвѣткомъ и съ алмазомъ, а самъ поэтъ выставлялъ себя разочарованнымъ, отчаяннымъ, готовымъ на всѣ возможныя преступленія. Въ самомъ же дѣлѣ, онъ былъ добрый малой и до того застѣнчивъ, что не могъ даже собраться съ духомъ, чтобъ вручить свое стихотвореніе. Оставаясь же наединѣ съ княгиней, онъ до того терялся, что краснѣя, говорилъ вздоръ и, схвативъ шляпу, опрометью бѣжалъ домой, проклиная свою робость.

Рядомъ съ Пастушковымъ сидѣло другое лицо совершенно-противоположнаго свойства, а именно графъ Тлябинъ. Графъ Тлябинъ былъ старый холостякъ и вовсе-незастѣнчивый. Напротивъ того, онъ выбралъ въ обществѣ странное призваніе находиться у всѣхъ на дорогѣ. Если гдѣ-нибудь онъ могъ быть лишнимъ, туда онъ являлся непремѣнно. Если двумъ лицамъ надо было переговорить вдвоемъ, Тлябинъ всегда былъ третьимъ. Главное его удовольствіе было кому-нибудь помѣшать, что-нибудь разстроить. Такимъ образомъ сдѣлался онъ своевольнымъ и вовсе-непрошенымъ опекуномъ петербургскихъ свѣтскихъ красавицъ. Онъ завелъ свою особую полицію, не жалѣя ни сплетенъ, ни клеветы, слѣдилъ за всѣми сердечными отношеніями и радовался чужимъ неудачамъ. Такъ-какъ самъ онъ ни на что надѣяться не могъ, то старался разрушать чужія надежды и находилъ въ этомъ какое-то злобное удовольствіе.

Въ комнатѣ было еще нѣсколько человѣкъ — Нѣмецъ съ усами, Итальянецъ съ бородой, да двое или трое Русскихъ, ужь такъ-себѣ, только для счета. Разговоръ, противъ обыкновенія, былъ очень оживленъ. Дѣло шло о городскихъ сплетняхъ, о подмѣченныхъ интригахъ, о слабостяхъ и порокахъ всихъ свѣтскихъ знакомыхъ и пріятелей. Ничто такъ не оживляетъ у насъ бесѣды, какъ злословіе… Всѣ говорили громко и съ одушевленіемъ, осматриваясь только отъ времени до времени, чтобъ не проговориться о какомъ-нибудь присутствующемъ лицъ, или о близкой къ нему особѣ.