Бунд и сионизм

Front matter

Бунд и сионизм

I

В бундовской литературе от времени до времени проглядывает мнение, что сионизм и Бунд рождены из одного и того же источника. Так, например, в официальном отчете о IV съезде Бунда имеется такое место:

II

Но в «Поворотном пункте» намечен и второй внутренний мотив обособления еврейских рабочих в национальную партию. Этот мотив есть наличность особых интересов. В смысле конституирующего момента этот мотив по важности должен быть признан даже не вторым, а первым: самое «недоверие» может возникнуть тогда, когда имеются налицо особые групповые требования, защита которых не входит непосредственно в интересы других групп. Партии размежевываются только по линии особности интересов. Если бы дело шло фактически только о технических особенностях, например, об агитации на жаргоне, то вместо Бунда возникло бы нечто вроде еврейских комитетов П. П.С. — чисто техническое подразделение без всяких конститутивных признаков особой партии. Бунд же сложился в особую партию в полном смысле этого слова, и бундовцы этим даже немало всегда гордились и гордятся. Ясное дело, что незачем было бы и огород городить, если бы в деятелях 1894-97 годов ни бродило, под влиянием тесного соприкосновения с массой, неопределенное, но сильное сознание того, что специфическая статика этой массы не может не требовать и специфических дополнений к обычной социал-демократической программе. И если преобладающим настроением в среде этих деятелей было тогда, как мы видели, недоверие к чужой помощи, то роль преобладающего положительного импульса сыграло это сознание особности интересов еврейского пролетариата. И возникновение Бунда в 1897 году было, таким образом, не только манифестацией недоверия: это было настоящее прокламирование принципа особых интересов.

Но только принципа. Ни в 1895 году автор «Поворотного пункта», ни в 1897 первый учредительный съезд «Всеобщего еврейского рабочего союза в России и Польше» не сумели вложить в это принцип исчерпывающее содержание: и тот и другой ограничились пресловутой «равноправностью». Принять сколько-нибудь всерьез этот мизерный лозунг есть, конечно, дело невозможное: сам Бунд расписался в этом, расширив через некоторое время свою национальную программу до пределов «культурной» автономии. Не говоря уже о том, что слишком жалко звучала эта «равноправность» при тогдашнем разгаре дела Дрейфуса в свободной Франции, — еще более ничтожное впечатление производил этот «гвоздь» бундовской национальной программы в сопоставлении с широковещательными тирадами «Поворотного пункта». «Пробуждение классового и национального самосознания, — говорилось в этой брошюре, — должно идти рука об руку!» Вряд ли мог кто-нибудь серьезно думать, что «равноправие» способно сыграть роль знамени, вокруг которого можно было бы сконцентрировать это пробужденное национальное самосознание; да притом настолько-то «национального самосознания», чтобы понимать необходимость уравнения в правах, имелось и тогда в наличности у каждого заурядного еврея, балабоса [хозяина (иврит, идиш)] или рабочего, и нечего и некого было бы с этой точки зрения «пробуждать». В смысле несоответствия между постановкой вопроса в «Поворотном пункте», все-таки довольно широкой, и худосочностью той «программы», которая была выдвинута в ответ, можно смело сказать, что гора родила мышь, что Бунд умел обособиться, но не умел объяснить, во имя чего он обособляется.

На первый взгляд это может показаться странным. Если рассуждать прямолинейно, то естественным был бы как раз обратный порядок: сначала продумать и вполне выяснить всю сумму своих специфических требований, и только потом, в зависимости от характера и объема последних, решить вопрос о желательности или нежелательности выделения. Но при более внимательном рассмотрении становится понятным, почему в данном случае дело сложилось и должно было сложиться не так. В том сложном и запутанном положении, в котором находится и еврейский народ вообще, и, главным образом, еврейская наемно-трудовая масса с ее бременем тройного гнета, всегда гораздо легче ощутить особность интересов, чем понять и точно формулировать ее. Ощущение того, что еврей резко и во всем не похож на русского или поляка, что у еврея все по-иному, что у нас и у них мерки разные и разные потребности, и вообще «что одному здорово, то другому карачун», — это ощущение в самой сильной форме искони глубоко жило в еврейской массе, до самых ее низов, и чем ниже, тем глубже. Идея полного, безразличного слияния русских и евреев в одной организации — это идея на практической поверке в среде живых масс должна была непонятным, но наглядным образом оказаться дикой, несообразной, несостоятельной. Так оно и случилось, и при первом соприкосновении с широкой еврейской массой пионеры движения поняли, что им не сделать ни шагу дальше, если они предварительно ни установят навсегда однородность материала, из которого будут ковать партию. Им пришлось прежде всего подчиниться этому стихийно-массовому ощущению полной несовместимости «вола и осла» в одной упряжи — иначе, по-видимому, немыслимо было вести какую бы то ни было работу; операцию выделения пришлось сделать и оформить сейчас же, не теряя времени. Но выяснить во всех подробностях содержание и коренные причины ощущения — это было далеко не так уже к спеху. Поглощенная ближайшими задачами — сначала экономической борьбою с хозяином за лишний кусок хлеба, потом с городовым за свободу экономической борьбы, — масса по собственному почину не проявляла особенной требовательности в этом отношении; ей было тогда не до творческих задач, не до планов общенационального освобождения, даже не до принципа «самоопределения», ибо, как справедливо сказано в «Истории еврейского рабочего движения», «рабочая масса обыкновенно борется за принципы лишь тогда, когда эти принципы непосредственно (курсив автора) вытекают из осознанных ею потребностей» (с. 63), т. е., говоря более простым штилем, борется вообще не за принципы, а за свои ближайшие выгоды, не особенно ломая голову задачами грядущего. Поэтому особенно пытливых вопросов об истинных мотивах обособления эта масса своим руководителям не задавала и вполне удовлетворилась куцым, но популярным и насущным лозунгом равноправия. И вполне возможно, что в пылу борьбы с балабосом и полицией (тогда это называлось борьбой с капитализмом и самодержавием) еврейская рабочая масса долго бы еще довольствовалась той же программой и ее руководителям еще Бог знает сколько лет не пришлось бы раскошеливаться на «культурную» автономию, если бы не новый толчок снаружи, не новый напор внешних влияний.

III

В том же 1897 году, когда состоялся учредительный съезд Бунда, был созван первый конгресс сионистов. Обыкновенно выражаются, что с этого момента выступил на сцену политический сионизм. Я по этому вопросу несколько иного мнения: думаю, что истинно политическая стадия сионизма начинается только теперь. Но, во всяком случае, имяполитического сионизма действительно провозглашено в 1897 году, и так как в имени этом заключается единственная и всеобъемлющая разгадка еврейской проблемы, то и одно его провозглашение само по себе уже было событием. Слабые искры палестинофильства и ахад-аамизма превратились в яркий базельский маяк; обновленный сионизм быстро достиг небывалого внешнего расцвета и предпринял завоевательный поход на все слои еврейства. Первый год или два ушли, впрочем, на вербовку союзников из верхов, из среды «общества»; это, конечно, тоже приводило к столкновениям с социалистами и в том числе с Бундом, но столкновения носили характер шумно-невинных дискуссий между интеллигентами на невинные темы вроде национализма и ассимиляции, благонадежности или неблагонадежности турецкого падишаха, благозвучности или неблагозвучности древнееврейского языка. Это все создавало недружелюбное отношение друг к другу, но настоящая борьба разразилась с того момента, когда окрепший сионизм обратил внимание на возраставший вес еврейского рабочего движения и направил свой первый, еще неумелый натиск на эту позицию, где к тому времени (было это в самом конце девяностых годов) почти единовластно господствовал Бунд. Тут уже начались не теоретические дискуссии, а борьба за власть над обильным и восприимчивым человеческим материалом.

Руководители Бунда встретили нового конкурента с чувством ненависти и опасения. Этот всем и в достаточной мере ведомо, но это все-таки нуждается в объяснении. Почему ненависть и почему опасение? С одной стороны, почему ненависть? Ведь о том, что «собственная территория» противоречит интересам еврейского пролетариата, который и тогда тысячами эмигрировал, можно было всерьез рассказывать, только опираясь на невежество массового слушателя; странная бессмысленность этого аргумента сама по себе доказывает, что он мог вырасти только на почве уже созревшей ненависти к сионизму — следовательно, не этим аргументом была она обусловлена. Что же ее вызвало? С другой стороны, чем могло быть вызваноопасение перед натиском сионизма на бундовскую массу? Ведь люди, сколько-нибудь знакомые с ультрабоевым настроением этой массы, должны были сразу увидеть в этом натиске, в его призывах к отказу от борьбы с полицией и к решпектированию интересов балабоса — все признаки покушения с негодными средствами. Откуда же взялось опасение?

Разберемся отдельно в причинах ненависти и в причинах опасения.

Ненависть имела два источника: первый коренился в характере тогдашнего сионизма, второй и главный — в настроении руководителей Бунда. В известной антисионистской статье австрийского социал-демократа Макса Цеттербаума «Сионизм и социализм» содержится одно откровенное признание, которое в применении к деятелям Бунда вполне уясняет нам первый из этих двух источников бундовской ненависти. Цеттербаум говорит:

Принципиально против конечной цели сионизма, т. е. против основания в Палестине «еврейского государства» социал-демократы ничего не имеют… Отношение еврейской социал-демократии к сионизму менее всего определяется вопросом о конечной цели этого движения. Решающим моментом в данном случае являются не конечная цель и не иллюзии отдельных личностей, а исключительно конкретное сионистское движение, его деятельность и миросозерцание… и, наконец, его отношение к жизненным интересам дня и действительности, как оно проявляется в официальных заявлениях и резолюциях (С. 7-9).

Это действительно значит поставить вопрос на правильную почву. Северо-восточные товарищи г. Цеттербаума субъективно могли быть уверены, что их вражда к сионизму в самом деле вытекает из интересов еврейского пролетариата, которые обязательно требуют оседлого пребывания в стране с инородческим большинством, но в действительности их вражда была обусловлена только конкретным характером тогдашней стадии сионизма. Что же это была за стадия?

Это была отроческая стадия, совершенно аналогичная с отроческими периодами всех других народных движений, и самую наглядную и убедительную аналогию представляет, конечно, развитие социализма. Первые периоды народных движений в силу психологической необходимости носят характер утопический и реакционный, и этот характер бывает тем резче выражен и тем дольше держится, чем ярче идеал и чем многочисленнее та человеческая группа, интересы которой покрываются этим идеалом. Ибо самая радикальность и потому отдаленность цели невольно заставляет первых ее глашатаев и приверженцев изобретать наивно-утопические средства для «быстрого» и «легкого» осуществления идеала и твердо верить в пригодность этих средств. Один из первых социалистов проектирует фаланстеры, мечтая мало-помалу заполнить такими коммунистическими оазисами все пространство капиталистического хаоса; первые сионисты — палестинофилы и билуйцы — насаждают крохотные колонии, веруя, что таким путем, в час по столовой ложке, им удастся вычерпать до дна все море галута. Первые социалисты верили в возможность осуществить социальный переворот при доброй поддержке властей предержащих, фантазировали о союзе королевской власти с рабочими, взывали к гуманным чувствам монархов и капиталистов, посвящали свои книги влиятельным сановникам; автор идеи политического сионизма строил свои расчеты в значительной мере на согласии и поддержке сильных мира сего. А утопические надежды невольно и неминуемо приводят к реакционной тактике, ибо в интересах дела приходится ладить с властью, которая всегдаантипрогрессивна, и проповедовать массам разлагающую политическую пассивность. Так действовали первые социалисты; так действовал и сионизм в юношеской стадии своего развития. В тот момент, когда сионизм вступил в острый фазис непосредственной конкуренции с Бундом, конкретное сионистское движение носило безусловно утопический и реакционный характер.

Исторически оно так и должно было быть и не могло быть иначе, и все это ни с какой стороны не может служить поводом для «упреков» по нашему адресу. При рассмотрении исторических процессов вообще неуместно упрекать или хвалить, осуждать или одобрять. Все, что было, должно было быть, и не только в том полуабстрактном смысле, что все совершающееся предопределено законами причинности, но главным образом, в том смысле, что в процессе развития всякая стадия по-своему полезна и целесообразна. Если бы социалистический идеал сразу явился на свет во всеоружии своих нынешних методов, с классовой и политической борьбой, профессиональными союзами и программой-минимум, он не привлек бы сторонников ни в одном слое неподготовленного общества: план показался бы сразу запутанным, противоречивым и громоздким, сложность методов заслонила бы идеал, и в конце концов из-за деревьев было бы не видно леса. Утопическая форма полезна именно потому, что она сразу обольщает красотой идеала и в то же время не отпугивает трудностями и продолжительностью предстоящего пути; в этой упрощенной оправе идеал с большей легкостью привлекает приверженцев, а когда они постепенно сродняются со своей новою верой, тогда становится возможным пересмотр старых планов реализации и замена их новыми, более сложными чертежами. Утопический период необходим, ибо иначе идеал не может быть воспринят широкими кругами приверженцев, и только после обязательного завершения этой утопически-реакционной стадии возможна выработка истинных методов движения, где добрая воля власть имущих заменяется организацией народных сил, а скачок из рабства в свободу — планомерным и постепенным завоеванием позиций. В конце девяностых годов XIX века сионизм переживал разгар своего отрочества. Методы его были утопичны; практика его была реакционно-пассивна, причем я имею в виду, конечно, не ее скептическое отношение к борьбе с городовыми, бесплодной для России и разорительной для еврейства, а полное отсутствие какой бы то ни было программы политического действия для диаспоры или Палестины. Рабочая же масса в это время была насквозь пропитана субъективным порывом к политическому действию, и не вина Бунда, если объективные условия галутасводили все его отчаянные усилия к ничтожным царапинам на толстой коже самодержавия. Сионисты пришли к рабочей массе не только со своим идеалом, но и со своим тогдашним настроением; со стороны Бунда это настроение могло только вызвать негодование и отпор. Так оно и было.

Второй и главный источник ненависти коренился в руководителях Бунда. Имя ему — ассимиляторство. В то время эти руководители, принявшие на III съезде в 1900 году знаменитое постановление «Бунд в числе своих политических требований выставляет требование только гражданского, а не национального равноправия», были ассимиляторами даже формально, по своей политической программе, но они остались ассимиляторами и после того, как на IV съезде в 1901 году провозгласили требование национальной автономии, которую сейчас же после съезда поспешили ограничить «вопросами культуры и языка» и к которой на том же съезде прицепили нарочито-извинительную резолюцию о том, что «выставление» этой самой автономии пока «преждевременно», ибо из него может получиться «раздувание национального чувства»… Надо вообще свыкнуться с мыслью, что слово «ассимилятор» нельзя понимать буквально в этимологическом его смысле. Таких ассимиляторов, которые добивались бы действительного и полного уподобления еврея нееврею, почти уже не осталось на свете. Все понимают или догадываются, что полное и бесповоротное уподобление возможно лишь на почве физиологического скрещения, а это «средство» не поддается, конечно, включению в серьезную политическую программу; что же касается внешне культурной ассимиляции, уподобления в языке, в умственной пище и т. п., то слишком уж это все грубо противоречит элементарным принципам человеческого равенства или таким основным истинам, как народный язык в народной школе, права языков в суде и прочее. Таким образом, на наших глазах народилось целое поколение «национал-ассимиляторов», которые, скрепя сердце, не протестуют более против сохранения еврейского культурного облика и даже иногда вполне удачно усваивают себе ходячие слова националистической фразеологии, но в сущности насквозь остаются ассимиляторами. Ибо основная черта ассимиляторства та, что оно органически не может примириться с мыслью о самодовлеющем еврействе. Ассимиляторская психология сжилась с убеждением, что еврейский народ не самоцель, а средство для хозяйского преуспевания, и какие бы гордые фразы о национальном достоинстве ни выучился произносить ассимилятор, от этого убеждения он не в силах отрешиться. Малейший намек на то, что развитие еврейской истории должно оторвать наш народ от той самой русской атмосферы, продуктами которой он, ассимилятор, питался если не со дня рождения, то со дня вступления в сознательную жизнь, — намек на это приводит его в бешенство. Так как еврейство до последних лет жило в политическом смысле только отраженной жизнью, он не привык рисовать себе прогресс в форме самостоятельно-еврейских переживаний: для него прогресс — это то, что переживают русские, поляки, немцы и к чему евреи прицепляются на буксире; и потому всякая попытка сорвать еврейский народ с буксира во имя независимого политического творчества кажется ему, часто вполне искренно, изменой прогрессу. Он пойдет на все уступки, санкционирует не только жаргон, но даже древнееврейский язык, будет с утра до ночи декламировать вам на тему «иври онойхи» [ «еврей я» (ашкеназский иврит, из библейского рассказа о пророке Ионе). Когда началась буря, корабельщики спросили Иону: «Кто ты? Из какого народа?» Иона ответил: «Иври онойхи», — и его выбросили за борт.] — только не посягайте на его территориально-государственную верноподданность, только не принуждайте его, привыкшего мнить себя одним из участников грандиозной стосорокамиллионной российской общественности, превратиться вдруг и сразу в не более как члена крохотной еврейской народности… В сущности, это переодетое ассимиляторство новейшего образца происходит из того же источника рабской влюбленности в богатство панского быта, что и откровенная ассимиляция прежнего типа — та, которую автор «Рабства в свободе» заклеймил у французских евреев и яркий образчик которой изобразил недавно Шолом Аш в лице Юстынкииз «Meschiach’s Zeiten». А у социал-демократов эта ассимиляторская жилка усиливается еще благодаря тому, что признание наличности общенациональных задач действительно должно неминуемо ослабить интенсивность классовой борьбы внутри нации. Это роковое обстоятельство делает социалистов в национальном вопросе неизмеримо более раздражительными и нетерпимыми по сравнению с приверженцами буржуазно-демократических лозунгов. И как ни прав г-н Цеттербаум в цитате, которую я привел, все-таки нетерпимость и раздражение естественно должны были принять особенно резкую форму, когда в качестве такой общенациональной задачи был выдвинут идеал сионизма, требующий совершенно беспримерного, едва ли не всепоглощающего напряжения национальных сил и, по крайней мере по внешности, отстранения внутренних противоречий на далекий задний план. И так как это ассимиляторское настроение, ныне замаскированное, в то время еще господствовало в Бунде (как я уже указывал) даже формально, в смысле программы, то резкий радикализм сионистского ответа на еврейский вопрос не мог не возмутить до глубины души вожаков этой партии, которые и теперь, в 1906 г., откровенно объявляют себя оппортунистами в области национальной проблемы [ См. статью г-на Гейликмана в № 7 «Нашего слова». — Вл. Ж.]. Их, этих вожаков еврейского революционного движения, больше чем всех других еврейских интеллигентов задела и оскорбила бесцеремонная прямолинейность сионизма, ибо они-то больше всех других еврейских интеллигентов привыкли считать себя не только участниками, но и творцами российской общественности — и вдруг им крикнули в лицо, что все это самообман, что на российскую общественность они не могут иметь никакого влияния, что весь их героизм напрасен и все их жертвы бесполезны и что в обновленной России их и нас точно так же оттиснут на задворки, с бранью и насилием, как до обновления. Все это была святая правда. Но если бы в это время сам Бог низошел с неба возвестить эту правду, единственным психологически возможным ответом на нее оказался бы взрыв непримиримого раздражения. Так оно и было.

Но раздражение само по себе не могло бы привести к той интенсивной ненависти, какую Бунд всегда проявлял к сионизму, если бы оно не совпало с другим чувством — с опасением. Полагаю, что доказывать наличность этого бундовского страха перед сионизмом совершенно излишне: вряд ли кто-нибудь решится отрицать такую очевидную вещь. Впрочем, все дальнейшее изложение помимо даже моей воли будет доказывать и напоминать вам об этом чувстве опасения. По количеству энергии, из году в год расходуемой Бундом на борьбу против сионизма, по тому значению, которое Бунд всегда придавал этой борьбе, хвастаясь ею даже на международных конгрессах, наконец, по характеру самой эволюции бундовского национализма, вы на каждом шагу вынуждены будете заключить: так воюют только с тем конкурентом, которого очень боятся.

Но в таком случае, собственно, сам собою падает вопрос, который я раньше поставил: почему опасение? Причина боязни в подобных случаях ясна из самого факта боязни: признать идеюопасной значит тем самым признать ее соблазнительной — признать, что в ней есть нечто, способное привлечь и увлечь вашу паству. Другого объяснения быть не может. И то множество желчи и правды, которое за эти годы пущено было Бундом в ход против сионизма, всегда служило нам ярким показателем, как мало верили сами вожаки Бунда в свои собственные клятвенные заверения, что, мол, «эти течения успеха среди еврейских рабочих не имеют и иметь не могут» [На амстердамском конгрессе. См. дальше. — Вл. Ж.]. Вся многолетняя тактика этих вожаков по адресу нашего движения говорит неопровержимо, что даже под реакционной одеждой своего отроческого периода оно включало нечто в высшей степени привлекательное для еврейского рабочего — даже при покушении с явно негодными средствами оно все-таки грозило овладеть душою массы, и они, руководители, чувствовали эту возможность. Своею травлей они только расписывались в том, что, впрочем, и без них должно было быть ясно каждому здоровому человеку, — что идея национальной независимости могла быть предметом ненависти только для ассимилятора, но в сознании простой и цельной массы эта идея задела бы сильные струны…

Такова была картина к концу прошлого столетия. Бунд владел еврейской рабочей массой, сионизм пытался проникнуть в ее среду; сионизм того периода был облечен в самую непривлекательную форму, но и в этом виде он показался руководителям Бунда сильным и опасным конкурентом, и непривлекательная внешность соперника только усилила их ненависть, вытекавшую в основе из глубокой ассимиляторской закваски, но не уменьшила страха. И первое формальное сражение, данное Бундом нашему движению на знаменитом IV съезде в 1901 году, было в то же время выразительной манифестацией этого страха перед натиском сионизма.

Два подтверждения своей боязни дал Бунд на этом IV съезде.

Первое из них — резолюция о сионистах. Не та теоретическая резолюция о сионизме, которая принята была в том же заседании и не представляет ровно никакой ценности даже в смысле критики действительно слабых сторон тогдашнего сионизма, а практическое постановление о сионистах. Вот соответствующее место из официального отчета о IV съезде:

Оживленный обмен мыслей вызвал затем возбужденный одним из членов вопрос, можно ли принимать в наши экономические и политические организации рабочих-сионистов, если таковые где-либо имеются. Многими организаторами были выяснены различные неудобства и вредные последствия, могущие проистекать от участия сионистов даже во временных социал-демократических организациях. Было поэтому постановление, что ни в экономические, ни в политические организации наши сионисты не должны быть ни в коем случае допускаемы.

В этом хереме (херем, иврит — отлучение от общины, бойкот) особенно замечательно то, что сионисты исключаются даже из экономических организаций. Между тем, например, в «Истории еврейского рабочего движения» на с. 84 вы найдете заявление о том, что в эти свои экономические организации Бунд широко открывает «доступ всякому рабочему, желающему бороться за улучшение своего материального положения, не требуя для этого ничего, кроме простой добропорядочности». Как видите, сионисты не просто исключены, а, так сказать, поставлены вне закона, ибо изгнание за убеждения, бесспорно, идет в разрез с общепринятым пониманием самой идеи экономической организации. Это очень характерное условие, ибо ему есть очень характерные аналогии в западноевропейской истории и практике. Аналогии эти доказывают, что такая чрезвычайная мера — изъятие из общего правила — пускается в ход только в тех случаях, когда идея, против приверженцев которой направлено это средство, действительно заключает в себе нечто неотразимо увлекательное для массы. Достаточно вспомнить, что буржуазные демократы «Молодой Германии» тоже допускали в свои рабочие ферейны «всех», кроме коммунистов; и точно так же католические профессиональные союзы Германии до последнего года не принимали в свою среду рабочих социал-демократов. Очевидно, и либералы 48-го года, и клерикалы нынешнего центра хорошо поняли, что есть идеалы, вытекающие из самой жизни, и с такими идеалами нельзя бороться доводами: их надо просто устранять из поля зрения пасомого стада, не допускать никакого соприкосновения, потому что в них слишком много правды…

Но главным и торжественным подтверждением страха перед сионизмом было на IV съезде нечто куда более важное, чем резолюция о недопущении крамолы в бундовские казармы: главным подтверждением был шаг, действительно положивший начало новой эре в еврейском рабочем движении, — рискованный шаг, имевший для Бунда большие и серьезные последствия. Это была известная резолюция о национальной автономии[Критикой бундовский автономии по существу, как уже сказал, я займусь в другой раз; здесь только напомню для слабо знакомых с этим вопросом, что в нынешней своей форме эта автономия сводится исключительно к праву каждой нации самостоятельно заведовать своими просветительными учреждениями — школами, музеями и т. п. Больше ничего, никакие другие дела в национальную автономию не входят. Это называется «национально-культурной» автономией и представляет, по мнению Бунда, вполне достаточный ответ на экономическое вытеснение, общественный бойкот, эмиграцию и погромы. — Вл. Ж.], резолюция, с помощью которой Бунд попытался вложить, наконец, исчерпывающее конкретное содержание в принцип «особых интересов» — в основной принцип, провозглашенный еще в 1897 году самым фактом возникновения Бунда.

В сионистской печати уже было доказано, что эта попытка IV съезда была сделана под давлением сионизма. Никакие возражения против этой фактической истины не могут иметь силы, потому что у нас о том есть официальное свидетельское показание самого Бунда в виде изданной Центральным комитетом брошюры под заглавием «К вопросу о национальной автономии и т. д.» В этой брошюре на с. 6 напечатаны следующие уже довольно часто цитированные признания:

В Бунде отсутствие определенного взгляда на национальный вопрос давало себя чувствовать на каждом шагу. Еврейский пролетариат принадлежит к одной из наиболее угнетенных наций в России. Он живет, к тому, на окраинах России, среди множества других преследуемых народов — поляков, литовцев, латышей, малороссов, эстов, белорусов и т. д. У каждой из этих национальностей есть своя национальная программа и требования. Некоторые из них стараются привлечь еврейских рабочих на свою сторону, дабы они усвоили их точку зрения и защищали их программу. И в среде самого еврейства имеются буржуазные партии, выставляющие определенный еврейский национальный идеал и старающиеся привлечь на свою сторону и еврейских рабочих. Спрашивается, может ли при таких условиях Бунд довольствоваться неопределенным и растяжимым понятием «право самоопределения»? Не рискует ли он с этим «правом самоопределения» потерять всякое чутье действительности?

Национальный вопрос назрел, и никакими заклинаниями вы его не устраните; решение его можно отсрочить на год, на два, как это попытался сделать III съезд, но затем ответ все-таки нужно будет дать. Если мы этого не сделаем, то это сделают другие, сделает буржуазная интеллигенция, которая, конечно, постарается вызвать наружу дурные страсти массы и воспользоваться ими для своих целей. Мало того, буржуазная интеллигенция в лице сионистов разных фракций уже выступает с национальной программой и все настойчивее стремится отвлечь еврейских рабочих от социал-демократического движения. И если мы не хотим, чтобы влияние на умы рабочих приобрели партии, враждебные рабочему движению, если мы хотим помешать развитию сионизма в среде еврейских рабочих, мы должны взять национальный вопрос в свои собственные руки и разрешить его в социал-демократическом смысле.

Комментарии могли бы только затуманить похвальную ясность этой исповеди, но не лишне будет подкрепить ее новым, уже совсем свежим и столь же авторитетным подтверждением. Оно содержится в недавно изданном отчете о прениях на VII конференции Бунда по вопросу о воссоединении с Российской партией [К вопросу об объединении. Извлечение из протоколов VII конференции Бунда. С. 7, 15, 23, 40 и др. — Вл. Ж.]. Перелистывая эту брошюру, вы чуть ли не на каждой странице, чуть ли не у каждого оратора встречаете повторение одной и той же мысли: если партия заставит нас отказаться от «культурной» автономии, масса уйдет к сионистам! Единственный, кто запротестовал против этой угрозы, был делегат г-н Зельцер: он шумно заявил, что думать так значит оскорблять еврейский пролетариат, а на самом деле сионисты не страшны. Ему очень аплодировали. Но с тех пор, кажется, прошло не так много времени, а между тем в 6-м № «Нашего слова» тот самый г. Зельцер роняет следующую знакомую нотку:

…Мы подчеркиваем вероятность того, что партия выскажется против культурно-национальной автономии, и спрашиваем товарищей из «большинства» [Речь идет о бундовском «большинстве», стоявшем, как известно, за объединение. — Вл. Ж.] — что же будет тогда? Неужели вы и в этом вопросе отречетесь от своих взглядов, санкционируете решение, диаметрально противоположные вашим убеждениям, — и предоставите еврейский пролетариат в жертву сионистской демагогии?

Надо полагать, г-н Зельцер не с бухты-барахты говорит сегодня одно, а завтра другое. Надо полагать, его переубедило более близкое знакомство с настроением массы…

Сам г-н Зельцер, быть может, совершенно искренний националист и действительно верит, что «культурная» автономия хороша и полезна сама по себе как решение еврейской проблемы. Но угрожающий вопрос, которым он в конце этой выписки старается запугать своих товарищей (хорошо, по-видимому, зная их психологию), этот вопрос доказывает, что в глазах руководителей Бунда главным назначением автономии все-таки остается та же старая роль громоотвода против сионизма. Ради этой цели ее выставили, ради этой цели ее надо сохранить.

Около того же времени, когда в Бунде назревала «национальная автономия», в окружающей русской действительности, по странному совпадению, наблюдалось аналогичное, хоть и к другой области относящееся явление. Агенты самодержавия пришли к убеждению, что рабочий вопрос «назрел, и никакими заклинаниями вы его не устраните», а потому необходимо дать боевой энергии пролетариата безвредный громоотвод, который отвлекал бы рабочих от социализма и политической борьбы. Так явилась на свет теория «независимцев». Не провожу знака равенства между Бундом и агентами самодержавия, но выставление национальной автономии на IV съезде Бунда было актом национальной зубатовщины. И подобно тому как настоящая зубатовщина субъективно была задумана для уничтожения социал-демократии, но объективно означала отступление самодержавия под натиском социал-демократии, так же точно и национализация бундовской программы, затеянная ради борьбы с сионизмом, была на самом деле уступкой сионизму.

IV

Это противоречие между намерениями и результатами очень характерно для дальнейшего развития Бунда как национальной партии: можно смело сказать, что вся последующая история бундовского национализма и организационных мытарств на этой почве целиком сводится к глухой и упорной борьбе между объективными тенденциями еврейского рабочего движения и субъективными настроениями руководителей Бунда. И любопытная подробность: чем сильнее берут верх объективные тенденции движения, чем ярче отражается на эволюции Бунда влияние сионизма, тем резче выступает и подчеркивается субъективная вражда. Ее усугубляет еще то обстоятельство, что Бунд находится между двух огней — при всей своей организационной самостоятельности он в идейном отношении все время невольно чувствует себя вассалом Российской партии и старается, сколько возможно, оправдаться в подозрительных глазах женевского св. престола. Для этого допускается в ход самый упрощенный и самый наивный из приемов оправдывания — брань по адресу тех, у кого только чтопозаимствовался. Следы этого приема есть еще в «Поворотном пункте», хотя в этой речи собственно о сионизме, переживавшем тогда — накануне выступления Герцля — глубокий упадок, даже не упоминается. Эти усердные, настойчивые заверения почтеннейшей публики, что в еврейской буржуазии и интеллигенции никогда не возникала мысль о самодеятельности еврейского народа, что идея автоэмансипации открыта впервые «нами» и вот именно сегодня, 2 мая 1895 года, уже и эти характерные детали первого лепета Бунда сильно говорят о желании одновременно с провозглашением «нового слова» тут же откреститься и отпереться от всякого знакомства с тем колодцем, откуда, в сущности, почерпнуто «новое слово». На IV съезде открещивание выразилось, конечно, гораздо резче. Я уже говорил, что тут же были приняты строгие резолюции против сионизма и сионистов; и с этого момента борьба идет в непрерывно растущем обострении. После выхода Бунда из Российской партии, ярко подчеркнувшего неполную «кашерность» еврейской рабочей организации, бундовские старания обелить себя посредством очернения сионизма приняли совершенно отчаянные размеры.

Психология, впрочем, совершенно понятная. Легко себе представить, в какое состояние приводили вожаков Бунда такие отзывы «свыше», как хотя бы известная статья в № 56 «Искры» под заглавием «Разложение сионизма и его возможные преемники». Там, например, говорилось:

…Именно внутренняя логика этой самой борьбы с сионизмом и вливала националистическое содержание в политическую агитацию Бунда. Политическая борьба чаще всего бывает в то же время политической конкуренцией, в которой многому научаются от врага… Взятый объективно, он (Бунд) представляет теперь собою агитационный аппарат, наиболее пригодный для совлечения еврейского пролетариата с пути революционного социал-демократизма на путь революционно-демократического национализма. Конечно, в субъективном сознании вождей Бунда сохранилось еще достаточно социал-демократических «переживаний», чтобы бороться против такого совлечения. Но логика фактов сильнее, чем косность мысли. Они (буржуазные демократы, сионисты тоже) придут — они идут уже — и властно отстранят тех, которые покажутся им доктринерами [Цитирую по «Вестнику Бунда», № 1-2, с.25. — Вл. Ж.]. Факт, на который указано в последних словах «Искры» — «они идут уже», — менее всего, конечно, мог содействовать успокоению бундовской нервности. Если необходимость поддаваться давлению буржуазно-интеллигентного сионизма приводила вожаков Бунда в состояние раздражения, то упорное развитие специально-рабочего сионизма повышало это раздражение до совершенно беспримерных размеров. Формы, в которых оно проявлялось, были иногда до такой степени своеобразны, что даже трудно было понять, как могла политическая партия настолько забыть о собственном достоинстве. Клевета, бойкот, насилие — весь этот каменный град, которым бундовцы в разных углах черты пытались засыпать насмерть первые всходы рабочего сионизма, достаточно известен еврейской публике; я на нем не остановлюсь еще и потому, что Бунд как таковой может всегда свалить ответственность за все эти эксцессы на плечи отдельных бундовцев. Но и в официальных актах Бунда сохранился один любопытный памятник, из которого стоит привести соответствующую выдержку. В докладе делегации Бунда международному социалистическому конгрессу в Амстердаме целая страница посвящена заслугам Бунда по «борьбе с националистическими течениями», что уже само по себе доказывает некоторую степень «нечистой совести», беспокойное желание «забежать вперед» на случай, если там самих попрекнут национализмом. Но шедевром «забегания» надо признать следующие строки на этой страничке: