У домашнего очага

ДО

Собраніе сочиненій К. М. Станюковича. Томъ 3. — М.:Изданіе А. А. Карцева, 1897.

У ДОМАШНЯГО ОЧАГА.

I.

Василій Михайловичъ Ордынцевъ, неудавшійся литераторъ шестидесятыхъ годовъ, худой, высокій, скромно одѣтый господинъ лѣтъ подъ пятьдесятъ, съ длинной, окладистой, сильно почерной бородой, окаймлявшеій болѣзненное желчное лицо, въ исходѣ пятаго часа торопливо шелъ со службы домой, въ Офицерскую улицу, усталый, голодный и очень раздраженный.

Еще бы! Ордынцевъ только-что имѣлъ совсѣмъ неожиданное непріятное объясненіе со своимъ патрономъ, предсѣдателемъ желѣзнодорожнаго правленія, господиномъ Гобзинымъ, одинъ видъ котораго приводилъ въ раздраженіе впечатлительнаго и нервнаго до болѣзненности Василія Михайловича.

И его самодовольная до нахальства улыбка, сіявшая на жирномъ и кругломъ вульгарномъ лицѣ съ модной клинообразной бородкой à la Henry IV, и наглый взглядъ стеклянныхъ рачьихъ глазъ, и развязная самоувѣренность сужденій, тона и манеръ вмѣстѣ съ его чуть не обритой круглой головой, до смѣшного кургузымъ вестономъ и крупнымъ брилліантомъ на красномъ толстомъ мизинцѣ съ огромнымъ ногтемъ, и пренебрежительная любезность обращенія съ подчиненными, апломбъ и стараніе быть совсѣмъ свѣтскимъ джентльменомъ, нисколько не похожимъ на мужика-отца, который изъ мелкихъ рядчиковъ-плотниковъ сдѣлался милліонеромъ и финансовнмъ крупнымъ тузомъ, — все это до нельзя было противно изящной натурѣ Ордынцева въ молодомъ, кончившемъ университетъ, Гобзинѣ, и Василій Михайловичъ старался какъ можно рѣже встрѣчаться со своимъ принципаломъ, ограничивая служебныя свиданія по обязанности самыми короткими дѣловыми разговорами.

Сегодняшнее свиданіе было особенно непріятно.

Одинъ ударъ электрическаго звонка въ маленькомъ кабинетѣ Ордынцева призывалъ его къ начальству въ ту самую минуту, когда Василій Михайловичъ собирался уходить домой съ портфелемъ, полнымъ бумагъ, — просидѣвъ на службѣ, за спѣшной работой, лишніе полчаса. И вдругъ его зовутъ въ неурочное время!

— Что ему нужно? Долженъ, кажется, знать, что занятія кончаются въ четыре часа, и люди хотятъ ѣсть! — подумалъ, раздражаясь, Ордынцевъ и, захвативъ портфель, отправился недовольный наверхъ, въ кабинетъ предсѣдателя правленія.

— Мы, кажется, не видались съ вами сегодня, Василій Михайловичъ, — любезно проговорилъ мягкимъ теноркомъ, растягивая слова, очень полный молодой человѣкъ, хлыщеватаго вида, франтовски одѣтый, протягивая черезъ столъ свою красную пухлую руку съ короткими пальцами. — Покорнѣйше прошу присѣсть на минутку, Василій Михайловичъ. Пожалуйста! — указалъ онъ на кресло.

— Что прикажете? — нетерпѣливо спросилъ Ордынцевъ тѣмъ оффиціально-служебнымъ тономъ, недопускающимъ никакой фамильярности въ отношеніяхь, какимъ онъ всегда говорилъ съ Гобзинымъ.

И не присѣлъ, а продолжалъ стоять.

— Господинъ Гороховъ вѣдь у васъ занимается?

— Да. Въ тарифномъ отдѣлѣ.

— Потрудитесь, Василій Михайловпчъ, завтра объявить господину Горохову, что онъ намъ болѣе не нуженъ. Ну, разумѣется, я велю выдать ему жалованье за два мѣсяца, — снисходительно прибавилъ г. Гобзинъ.

Изумленный такимъ распоряженіемь на счетъ скромнаго и трудолюбиваго Горохова, получающаго 75 руб. въ мѣсяцъ, Ордынцевъ взволнованно спросилъ:

— За что вамъ угодно уволить Горохова?

Гобзинъ на секунду смутился. Дѣло въ томъ, что онъ обѣщалъ графинѣ Заруцкой непремѣнно устроить какого-то ея протеже, необыкновенно польщенный, что молодая и хорошенькая аристократка обратилась къ нему съ просьбой. Мѣстъ не было, и надо было кого-нибудь уволить, чтобы исполнить обѣщаніе, о которомъ она только-что напоминала письмомъ!

— У меня есть основанія! — значительно проговорилъ молодой человѣкъ послѣ короткой паузы.

И, принявъ видъ начальника, онъ пододвинулъ къ себѣ лежавшія передъ нимъ бумаги и опустилъ на нихъ глаза, какъ-бы давая этимъ понять Ордынцеву, что разговоръ оконченъ.

Но Ордынцевъ не намѣренъ былъ кончать. «Скотина!» — мысленно произнесъ онъ, чувствуя приливъ злости, и бросилъ взглядъ, полный презрѣнія, на круглую выстриженную рыжеволосую голову своего патрона. Взглядъ этотъ скользнулъ по письменному столу и замѣтилъ на немъ письмо и рядомъ взрѣзанный изящный конвертикъ съ короной.

«Такъ вотъ какія основанія!» — сообразилъ онъ, еще болѣе возмущенный. На такихъ же «основаніяхъ» уже были уволены двое служащихъ съ тѣхъ поръ, какъ Гобзинъ — отецъ посадилъ на свое мѣсто сынка.

И, видимо осиливая свое негодованіе и стараясь не волноваться, Василій Михайловичъ сдержанно проговорилъ:

— Но вѣдъ Гороховъ спросить меня: за что его лишаютъ куска хлѣба? Что прикажете ему отвѣтить? Онъ четыре года служитъ въ правленіи. У него мать и сестра на рукахъ, Ардаліонъ Петровичъ! — взволнованно прибавилъ Ордынцевъ, и мягкая, чуть не просительная нотка задрожала въ его голосѣ.

— У насъ не благотворительное учрежденіе, Василій Михайловичъ! — усмѣхнулся Гобзинъ. — У всѣхъ есть или матери, или сестры, или жены, или любовницы, — продолжалъ онъ съ веселой развязностью, оглядывая свои твердые, большіе ногти. — Это не наше дѣло. Намъ нужны хорошіе, исправные служащіе, а господинъ Гороховъ не изъ тѣхъ работниковъ, которыми слѣдуетъ дорожить… Онъ…

— Напротивъ, Гороховъ…

— Я попрошу васъ позволить мнѣ докончить, Василій Михайловичъ! — съ усиленно подчеркнутой любезностью остановить Ордынцева предсѣдатель правленія, раздражаясь, что его смѣютъ перебивать.

И его жирное, круглое лицо мгновенно залилось ярко-багровой краской, а большіе рачьи глаза, казалось, еще больше выкатились.

— Вашъ господинъ Гороховъ, — продолжалъ онъ, все болѣе и болѣе проникаясь ненавистью къ Горохову именно отъ того, что чувствовалъ свою несправедливость, — вашъ господинъ Гороховъ небрежно относится къ своимъ обязанностямъ… Такъ ему и потрудитесь сказать… Очень небрежно! Нѣсколько дней кряду я встрѣчалъ его приходящимъ на службу въ двѣнадцать часовъ вмѣсто десяти… Это терпимо быть не можетъ, и я удивляюсь, Василій Михайловичъ, какъ вы этого не замѣчали.

— Я отлично это зналъ.

— Знали?

— Еще-бы! Гороховъ позже являлся на службу съ моего разрѣшенія.

Молодой человѣкъ опѣшилъ.

— Съ вашего разрѣшенія? — протянулъ онъ безъ обычнаго апломба и видимо недовольный, что попался въ просакъ. — Я этого не зналъ.

— Съ моего-съ. Я даль ему большую работу на домъ и потому на это время позволилъ приходить позже на службу… Вообще я долженъ сказать, что Гороховъ отличный и добросовѣстный работникъ, и увольненіе его было-бы не только вопіющей несправедливостью, но и большой потерей для дѣла.

Этотъ горячій тонъ раздражалъ Гобзина. Онъ, видимо, былъ сбитъ съ позиціи и нѣсколько мгновеній молчалъ.

— Противъ господина Горохова есть еще обвиненіе! — живо проговорилъ онъ, точно обрадовавшись.

— Какое-съ?

— До меня дошли слухи, что онъ недавно былъ замѣшанъ въ какой-то исторіи, не рекомендующей его образъ мыслей…

— Сколько мнѣ извѣстно, хоть я, конечно, и не производилъ слѣдствія, — съ ядовитой усмѣшкой вставилъ Ордынцевъ, — ни въ какой такой исторіи Гороховъ замѣшанъ не былъ…

— Вы говорите, не былъ? — протянулъ Гобзинъ.

— Не былъ. А хотя бы и былъ! — воскликнулъ Ордынцевъ. — Полагаю, что до этого намъ нѣтъ дѣла. Если Гороховъ не преслѣдуется и, слѣдовательно, признанъ невиновнымъ, то неужто частное учрежденіе можетъ его преслѣдовать? И, вдобавокъ, на какомъ основаніи? На основаніи какихъ-то слуховъ? Мало ли какіе можно распустить слухи! Была бы охота у клеветниковъ!.. Васъ, очевидно, ввели въ заблужденіе, Ардаліонъ Петровичъ! Вамъ пошло и глупо наврали на Горохова въ надеждѣ, что вы повѣрите…

И Ордынцевъ, взволнованный и взбѣшенный, не обращая вниманія на недовольную физіономію патрона, продолжалъ горячо защищать сослуживца, не сдерживая своего негодующаго чувства.

Этотъ рѣзкій, горячій тонъ, совсѣмъ непривычный ушамъ Гобзина, избалованнымъ инымъ тономъ своихъ подчиненныхъ, и злилъ, и въ то же время невольно дѣйствовалъ импонирующимъ образомъ на трусливую натуру молодого человѣка. Онъ понялъ, что сглупилъ, выставивъ, какъ обвиненіе противъ Горохова, слухи, которымъ и самъ не придавалъ ни малѣйшаго значенія, а упомянулъ о нихъ единственно изъ-за мелкаго самолюбія — настоять на своемъ. Да и слышалъ ли онъ дѣйствительно что-нибудь про Горохова или внезапно сочинилъ про «слухи» — этого онъ не могъ бы точно сказать. Онъ очутился въ глупомъ положеніи, припертымъ къ стѣнѣ, и почувствовалъ еще болышую ненависть къ Ордынцеву, позволившему себѣ читать нравоученія!

Съ какимъ бы наслажденіемъ онъ выгналъ немедленно со службы этого безпокойнаго человѣка, который относится къ нему, избалованному лестью и почетомъ, съ едва скрываемымъ неуваженіемъ! Но сдѣлать это не такъ-то легко. Ордынцевъ пользовался въ правленіи репутаціей знающаго и превосходнаго работника. Самъ старикъ Гобзинъ, умный и понимающій людей мужикъ, рекомендовалъ Ордынцева новому предсѣдателю правленія, какъ служащаго, которышъ слѣдуетъ особенно дорожить. Всѣ члены правленія цѣнили и уважали Василія Михайловича, а, главное, старикъ Гобзинъ не только не позволилъ бы уволить Ордынцева, но намылилъ бы еще голову сыну.

И Гобзинъ принужденъ былъ выслушать до конца своего «безпокойнаго» подчиненнаго и объявить, что беретъ назадъ свое распоряженіе относительно Горохова.

Но онъ не удержался отъ желанія пустить шпильку и прибавилъ своимъ обычнымъ развязнымъ тономъ:

— Господинъ Гороховъ не родственникъ ли вамъ, Василій Михайловичъ, что вы его такъ пылко защищали?

— А вы, видно, думаете, что пылко можно защищать только родственниковъ? — переспросилъ съ презрительной усмѣшкой Ордынцевъ, взглядывая въ упоръ на предсѣдателя. — Ошибаетесь. Онъ мнѣ не родственникъ. Имѣю честь кланяться!

И, еле кивнувъ головой, Ордынцевъ вышелъ изъ кабинета, оставивъ молодого человѣка въ безсильной ярости.

Возвращаясь домой, Василій Михайловичъ вспоминалъ только-что бывшее объясненіе, и невеселыя мысли лѣзли ему въ голову.

Теперь «это животное» навѣрное будетъ ему пакостить. Положимъ, имъ дорожатъ въ правленіи, но Гобзинъ можетъ вызвать на дерзость и сдѣлать службу невозможной. И безъ того она не сладка. Работы пропасть, и такой работы, которая не по душѣ, но по крайней мѣрѣ хоть заработокъ хорошій — пять тысячъ. Жить можно… Довольно ужъ онъ маялся и мѣнялъ мѣстъ послѣ того, какъ убѣдился, что изъ него литераторъ не вышелъ… Вездѣ одно и то же… Та же лямка… Здѣсь онъ ужъ четыре года ухитрился прослужить, хотя послѣдній годъ, когда выбрали предсѣдателемъ молодого Гобзина, у него и были непріятности. Онъ ихъ терпѣлъ, но не могъ же онъ, въ самомъ дѣлѣ, молчать при видѣ вопіющей несправедливости? Не могъ онъ не вступиться за Горохова?

И хотя Ордынцевъ сознавалъ, что иначе поступить не могъ, и былъ увѣренъ, что и впредь поступитъ точно такъ же, тѣмъ не менѣе мысль о томъ домашнемъ адѣ, который усиливался во времена безработицы и неминуемо ждалъ его, въ случаѣ потери мѣста, приводила Василія Михайловича въ ужасъ и озлобленіе.

И чѣмъ ближе подходилъ онъ къ своему домашнему очагу, тѣмъ угрюмѣе и злѣе становилось его болѣзненное лицо, точно онъ шелъ на встрѣчу врагамъ.

II.

Вотъ и «домъ».

Ордынцевъ быстро поднялся на четвертый этажъ и, отдышавшись, сильно дернулъ звонокъ.

— Обѣдаютъ? — спросилъ онъ горничную, снимая съ себя пальто.

— Недавно сѣли.

«И подождать немогли!» — раздраженно прошепталъ Ордынцевъ.

Онъ прошелъ въ маленькую столовую и, нахмуренный, сѣлъ на свое мѣсто, на концѣ стола противъ жены, между мальчикомъ-гимназистомъ и смуглой дѣвочкой лѣтъ двѣнадцати. По бокамъ жены сидѣли старшія дѣти Ордынцевыхъ: студентъ и молодая дѣвушка.

Горничная принесла тарелку щей и вышла.

— А что же папѣ водки? — заботливо проговорила смуглая дѣвочка, оглядывая своими большими темными глазами столъ. — Забыли поставить?

И, вставъ, несмотря на строгій взглядъ матери, изъ-за стола, она достала изъ буфета графинчикъ и рюмку и, ставя ихъ передъ отцомъ, спросила:

— Наливать, папочка?

— Наливай, Шурочка! — смягчаясь, проговорилъ Ордынцевъ и ласково потрепалъ щеку дѣвочки.

Онъ выпилъ рюмку и принялся за щи.

— Совсѣмъ холодныя! — недовольно проворчалъ Василій Михайловичъ.

Никто изъ членовъ семьи не обратилъ особеннаго вниманія на замѣчаніе Ордынцева. Одна лишь любимица его, ласковая и привѣтливая Шурочка, заволновалась.

— Сію минуту щи разогрѣютъ… Хочешь, папочка? — сказала она, протягивая руку къ отцовской тарелкѣ.

— Спасибо, Шурочка, не надо. Ѣсть хочется…

И Ордынцевъ продолжалъ сердито глотать щи съ жадностью проголодавшагося человѣка, а Шурочка, видимо обиженная за отца, съ недоумѣніемъ взглянула на мать.

Это была высокая и полная, сильно моложавая блондинка съ большими черными волоокими глазами, свѣжая, румяная и довольно еще красивая, не смотря на свои сорокъ лѣтъ. Но красота ея была несимпатична. Въ ней не было ничего одухотвореннаго. Отъ ея неподвижнаго, классически правильнаго лица, съ нѣжной бѣлой кожей, едва подернутой желтизной, съ прямымъ римскимъ носомъ, чуть-чуть раздувающимися ноздрями, сжатыми губами и продолговатымъ подбородкомъ — вѣяло жесткимъ холодомъ и чопорной строгостью гордящейся своими добродѣтелями матроны, и въ то же время въ немъ было что-то чувственное, напоминающее красивое, хорошо откормленное животное. Вся она, точно сознавая свое великолѣпіе, сіяла холоднымъ блескомъ и, видно было, очень цѣнила и холила свою особу.

На ней былъ черный джерсей, обливавшій пышныя формы ея роскошнаго бюста. У оголенной шеи блестѣла изящная брошка; въ ушахъ горѣли маленькіе брилліанты, а на холеныхъ бѣлыхъ рукахъ были браслеты и кольца. Густые бѣлокурые волосы, собранные сзади въ косу, вились у лба колечками. Отъ нея пахло душистой пудрой и тонкимъ ароматомъ ириса.

— Я думала, что ты не придешь обѣдать! — проговорила, наконецъ, Ордынцева, взглядывая на мужа.

Въ тонѣ ея пѣвучаго контральто не звучало ласковой нотки. Взглядъ, брошенный на мужа, не былъ взглядомъ любящей жены.

— Ты думала? — переспросилъ Ордынцевъ и въ свою очередь взглянулъ на жену.

Злое, ироническое выраженіе блеснуло въ его острыхъ и умныхъ маленькихъ сѣрыхъ глазахъ, глубоко сидящихъ во впадинахъ, и застыло на блѣдномъ и худомъ старообразномъ лицѣ. Все въ этой красивой, выхоленной, когда-то безгранично любимой женщинѣ раздражало теперь Ордынцева: и ея самодовольное великолѣпіе, и обтянутый джерсей, и какая-то тупость выраженія, и колечки на лбу, и голосъ, и кольца на рукахъ, и остатки пудры, замѣченные имъ на ея лицѣ, и подведенные глаза, и запахъ духовъ.

«Ишь рядится на старости лѣтъ, словно кокотка! Цаца какая!» — со злостью подумалъ онъ, отводя глаза.

И Ордынцева не могла простить мужу ошибки своего замужества по страстной любви и своего прежняго увлеченія горячими рѣчами Ордынцева. «Не та жизнь предстояла бы ей, красавицѣ, еслибъ она не вышла замужъ за этого человѣка!» — не разъ думала она, считая себя страдалицей и жертвой.

Она чуть-чуть пожала плечами и, принимая еще болѣе равнодушно-презрительный видь, тихо и медленно выговаривая слова, замѣтила:

— Не понимаю, съ чего ты злишься и дѣлаешь сцены? Кажется, довольно ихъ!

Ордынцевъ молчалъ, занятый, казалось, ѣдой, но каждое слово жены раздражало его, напрягая и безъ того натянутые нервы.

А госпожа Ордынцева, хорошо зная чѣмъ пробрать мужа, продолжала все тѣмъ же тихимъ пѣвучимъ голосомъ:

— Мы ждали тебя до пяти часовъ. Тѣт не приходилъ, и я предположила, что ты, желая избавиться отъ нашего общества, пошелъ съ какимъ-нибудь изъ твоихъ друзей-литераторовъ обѣдать въ трактиръ. Вѣдь это не разъ случалось! — прибавила она съ особеннымъ подчеркиваніемъ, хорошо понятнымъ Ордынцеву.

«Шпильки подпускаетъ… дура!» — мысленно выругалъ Ордынцевъ жену и съ раздраженіемъ сказалъ:

— Вѣдь ты знаешь, что я всегда предупреждаю, когда не обѣдаю дома! Вѣдь ты знаешь?

И, не дождавшись отъ жены признанія, что она это знаетъ, Ордынцевъ продолжалъ:

— Слѣдовательно, вмѣсто нелѣпыхъ предположеній, было бы гораздо проще оставить мнѣ горячій обѣдъ.

— Прикажешь дрова жечь въ ожиданіи, когда ты придешь? И безъ того отъ тебя только и слышишь, что выходитъ много денегъ, хотя, кажется, мы и то живемъ…

— Какъ нищіе? — иронически подсказалъ Ордынцевъ, — Ты вѣчно поешь эту пѣсню!

— А по твоему хорошо? — вызывающе кинула жена. — Едва хватаетъ на самое необходимое.

— Особенно ты похожа на нищую, бѣдная страдалица! — ядовито замѣтилъ Ордынцевъ, оглядывая злыми глазами свою великолѣпную супругу. — Но ужъ извини! На твои изысканные вкусы у меня средствъ цѣтъ…

И проговоривъ эти слова, Ордынцевъ принялся за жаркое.

— Экая мерзость! Даже и мяса порядочнаго не умѣютъ купить!

Ордынцева молчала, придумывая, что бы такое сказать мужу пообиднѣе за его издѣвательства.

— А подкинуть два полѣна, — снова заговорилъ Ордынцевъ, — не Богъ знаетъ какой расходъ. Кажется, сообразить это не трудно. Или затруднительно, а?

Ордынцева была полна злобы. Лицо ея еще болѣе закаменѣло и вся она какъ-то подобралась, словно кошка, готовая къ нападенію. Вмѣсто отвѣта она подарила мужа убійственно-презрительнымъ взглядомъ.

— И часто ли я опаздываю? — продолжалъ Ордынцевъ, отодвигая тарелку. — Сегодня у меня была спѣшная работа, да и кромѣ того меня задержалъ этотъ идіотъ…

— Какой именно идіотъ? Вѣдь у тебя всѣ — подлецы и идіоты! Одинъ только ты необыкновенный умница… Оттого, вѣроятно, ты и не можешь устроиться такъ, чтобы семья твоя не страдала отъ твоего необыкновеннаго ума! — съ какимъ-то особеннымъ злорадствомъ протянула Ордынцева, видимо очень довольная придуманной ею ядовитой фразой.

Но, къ удивленію жены, Ордынцевъ не вспылилъ, какъ она ожидала. Онъ удержался отъ сильнаго желанія оборвать жену, взглянувъ на умоляющее лицо Шурочки, и заговорилъ съ ней. Съ самаго начала пикировки дѣвочка взволнованно, съ выраженіемъ тоски и испуга, переводила свои большіе, кроткіе глаза то на отца, то на мать, видимо боясь, какъ бы эти обоюдные язвительные намеки не окончились взрывомъ со стороны выведеннаго изъ терпѣнія отца, котораго дѣвочка страстно любила и за котораго стояла горой, понимая своимъ чуткимъ любящимъ сердцемъ, что мать къ отцу невнимательна и что она виновница всѣхъ этихъ сценъ, доводящихъ больного отца до бѣшенаго раздраженія. Она видѣла, что всѣ какъ-то безмолвно за что-то осуждали его вмѣстѣ съ матерью, и тѣмъ сильнѣе его любила, умѣя, подчасъ, своей привѣтливостью и лаской разсѣять постоянно угрюмое расположеніе духа отца, когда онъ бывалъ дома.

Остальныя дѣти были, повидимому, совсѣмъ безучастны къ происходившему обмѣну колкостей между родителями.

Молодой студентъ Алексѣй, удивительно похожій на мать, красивый блондинъ, съ изящными, точно выточенными, чертами лица, съ пробивавшимися усиками, чистенькій и свѣженькій, какъ огурчикъ, выстриженный по модному, подъ гребенку, въ форменномъ опрятномъ сюртучкѣ, необыкновенно солидный по виду, съ невозмутнмымъ спокойствіемъ и съ какой-то торжественной серьезностью, точно дѣлалъ необыкновенно важное дѣло, очищалъ костянымъ ножемъ кожу съ сочной груши, стараясь не прихватить ножемъ мясистой части плода. Окончивъ это, онъ разрѣзалъ грушу на куски и сталъ класть ихъ въ ротъ своими опрятными, съ большими ногтями, пальцами съ противной медленностью гурмана, желающаго продлить какъ можно долѣе свое удовольствіе. На его лицѣ, на манерахъ, на всей его худощавой небольшой фигуркѣ лежалъ отпечатокъ чего-то самоувѣреннаго, опредѣленнаго и законченнаго, точно передъ вами былъ не двадцати-двухлѣтній молодой человѣкъ, полный жажды жизни, а трезвенный, умудренный опытомъ мужъ съ выработанными правилами, для котораго всѣ вопросы рѣшены и жизнь не представляется трудной загадкой.

Сестра его Ольга, стройная, высокая, хорошо сложенная брюнетка, лѣтъ восемнадцати, съ бойкими темными глазками и капризно приподнятымъ носикомъ, одѣтая, какъ и мать, съ претензіей на модное щегольство, отличалась, напротивъ, самымъ беззаботнымъ и легкомысленнымъ видомъ хорошенькой, сознающей свою обворожительность, куколки, для которой жизнь представлается лишь однимъ веселымъ времяпрепровожденіемъ.

Взоръ ея разсѣянно перебѣгалъ съ предмета на предметь, и мысль, очевидно, порхала, ни на чемъ не останавливаясь. Хорошенькая барышня то прислушивалась равнодушно къ словамъ отца, то взглядывала на мать, завидуя ея брошкѣ и красивому кольцу съ рубиномъ, то въ умѣ напѣвала мотивъ модной цыганской пѣсенки, то, отъ скуки, благовоспитанно зѣвала, прикрывая ротъ маленькой ручкой, съ бирюзой на мизинцѣ, который она какъ-то особенно выгибала, отдѣляя его отъ другихъ пальцевъ и давая ему разнообразные, болѣе или менѣе граціозные изгибы, сама любовалась своимъ крошкой мизинцемъ съ розовымъ ноготкомъ.

«Скорѣй бы конецъ этимъ сценамъ!» — говорило, казалось, это подвижное, легкомысленное личико.

И она подумала:

«Съ чего они вѣчно грызутся? Папа, въ самъ дѣлѣ, странный! Могъ-бы, кажется, зарабатывать больше, чтобы не раздражать маму… Когда она выйдетъ замужъ, она не позволить мужу стѣснять ее въ расходахъ и грубить!…»

Улыбка озарила лицо куколки. Мысль остановилась на одномъ господинѣ, который съ недавняго времени за ней ухаживалъ. Она знала, что ему сильно нравилась. Не даромъ-же онъ возитъ конфекты, достаетъ ложи въ театръ, какъ-то особенно значительно жметъ руки и, когда остается съ ней вдвоемъ, глядитъ на нее совсѣмъ глупыми глазами и все просить поцѣловать ручку. И мама говорить, что онъ подходящій женихъ и что надо быть съ нимъ любезнѣе, не позволяя ему ничего лишняго, а то эти нынѣшніе мужчины — порядочные подлецы! Она и безъ мамы это знаетъ, слава Богу, еще изъ гимназіи! Вчера, вотъ, онъ непремѣнно хотѣлъ поцѣловать ладонь, такъ она отдернула руку и сдѣлала видъ, что очень разсердилась, и онъ просилъ прощенія… Чего, глупый, не дѣлаетъ предложенія? Тогда цѣлуй, какъ угодно! Она пойдетъ замужъ, хотя у него и вульгарное лицо, и прыщи на щекахъ, и вообще ничего поэтическаго, и фамилія мовежанрная — Уздечкинъ… «Madame d’Ousdetchkine»… но за то онъ добрый и у него домъ… Неужели онъ будетъ цѣловать только руки и не сдѣлаетъ предложенія оттого только, что она, благодаря отцу, не имѣетъ никакого приданаго!?"

Недовольная гримаска смѣняетъ улыбку, и тонкіе пальчики капризно мнутъ хлѣбный катышекъ. Она сердита на отца, который не заботится о своей дочери. Но черезъ секунду-другую беззаботно-веселое выраженіе снова озаряетъ ея личико. «Она поступитъ на сцену… Непремѣннно! Всѣ говорятъ: талантъ! А со сцены можно сдѣлать отличную партію!»

Гимназистъ Сережа, съ неуклюже-вытянутой фигурой тринадцатилѣтняго подростка, съ испачканными чернилами пальцами и вихоркомъ, торчавшимъ на головѣ, съѣвши въ два глотка неочищенную грушу и пожалѣвъ, что нельзя съѣсть еще десятка, тотчасъ же, съ разрѣшенія матери, сорвался съ мѣста и вышелъ изъ столовой съ озабоченнымъ видомъ. Ему было не до семейной перебранки, къ которой онъ относился всегда съ презрительнымъ недоумѣніемъ. У него было дѣло несравненно важнѣй: надо было готовить уроки.

«Заставіші бы ихъ зубрить, небось, бросили-бы ругатъся!» — высокомѣрно подумалъ гимназистъ и тотчасъ-же, собравъ книги и тетрадки, засѣлъ за нихъ въ комнатѣ матери и, заткнувъ уши пальцами, сталъ долбить, съ добросовѣстностью перваго ученика въ классѣ, урокъ изъ географіи.

Ордынцевъ собирался-было встать изъ-за стола, какъ жена съ едва замѣтной тревогой въ голосѣ спросила, повидимому, довольно добродушно:

— Вѣрно, у тебя опять вышла какая-нибудь исторія съ Гобзинымъ?

«Ужъ струсила!» — подумалъ Ордынцевъ, и самъ вдругъ, при видѣ всей своей семьи, струсилъ.

— Никакой особенной исторіи! — умышленно небрежнымъ тономъ отвѣчалъ Василій Михайловичъ. — Гобзинъ хотѣлъ-было безъ всякой причины уволить моего подчиненнаго…

— И ты, разумѣется, счелъ долгомъ излить потоки своего благороднаго негодованія? — перебила жена и презрительно усмѣхнулась.

Этотъ тонъ взорвалъ Ордынцева. «Такъ, на же!» И онъ съ какимъ-то озлобленнымъ раздраженіемъ крикнулъ, вызывающе и злобно глядя на жену:

— А ты думала какъ? Конечно, заступился за человѣка, котораго эта скотина Гобзинъ хотѣлъ вышвырнуть на улицу! Да, заступился и отстоялъ Горохова!.. Тебѣ это непонятно?

— Благородно, очень благородно, какъ не понять! Но подумалъ-ли ты, благородный человѣкъ, о семьѣ? Что съ ней будетъ, если Гобзинъ выживетъ такого непрошеннаго заступника? — произнесла Ордынцева трагически-мрачнымъ тономъ, при чемъ въ лицѣ ея появилась тревога.

— Не выживетъ. Не посмѣетъ…

— Не посчѣетъ!? — передразнила Ордынцева. — Мало-ли тебя выживали? Видно, какой-нибудь Гороховъ дороже семьи, иначе ты не дѣлалъ-бы подобныхъ глупостей… Всѣ… идіоты… Одинъ ты… необыкновенный человѣкъ… Скажите пожалуйста! Всѣ уживаются на мѣстахъ… одинъ ты не умѣешь… Какой геній! Опять хочешь насъ сдѣлать нищими?

— Не каркай! Еще Гобзинъ не думаетъ выживать… Слышишь? — гнѣвно Ордынцевъ.

— Забылъ, что ли, каково быть безъ мѣста? — умышленно, не слушая мужа, продолжала Ордынцева. — Забылъ, какъ все было заложено, и у дѣтей не было башмаковъ? Тебѣ, видно, мало, что мы и такъ живемъ по-свински… не можетъ никакихъ удовольствій доставить дѣтямъ… Ты хочешь, чтобы мы въ подвалъ переселились и ѣли черный хлѣбъ! — прибавила Ордынцева, взглядывая на мужа съ ненавистью.

Василій Михайловичъ уже раскаивался, что его дернуло сказать объ этой исторіи. Вѣдь зналъ онъ эту «злую дуру»! Зналъ, что онъ совсѣмъ чужой въ своей семьѣ и что, кромѣ Шурочки, всѣ безмолвно противъ него и, не раздѣляя его взглядовъ, всегда держатъ сторону матери и смотрятъ на отца толъко какъ на дойную корову. Но, бытъ можетъ, теперь дѣти за него?.. Молодость чутка. И Ордынцевъ поднялъ на нихъ глаза, но вмѣсто сочувствія увидалъ испуганно-недовольное личико Ольги и невозмутимо-спокойное лицо первенца. Эта невозмутимость ужалила Ордынцева, и злобное чувство къ этому «молодому старику», какъ звалъ презрителъно отецъ сына, охватило Ордынцева. Давно ужъ этотъ солидный юноша возбуждалъ его негодованіе. Они не сходилисъ ни въ чемъ и точно говорили на разныхъ языкахъ. Старикъ-отецъ казался увлекающимся юношей предъ сыномъ. Отношенія ихъ были холодны и безмолвно-непріязненны. Они почти никогда не разговаривали другъ съ другомъ.

Но слабая надежда, что сынъ чувствуетъ правоту отца, заставила Ордынцева обратитъся къ нему съ вопросомъ:

— Ну. а по твоему, глупо или какъ тамъ у васъ по нынѣшнему? — раціонально или не раціонально поступилъ я, вступаясь за обиженнаго человѣка?

Тотъ пожалъ плечами. «Дескатъ, къ чему разговаривать?»

— Мы вѣдь не сходимся съ тобою во взглядахъ! — уклончиво зямѣтилъ молодой человѣкъ.

— Какъ же, знаю! Очень не сходимся. Я — человѣкъ шестидесятыхъ годовъ, а ты — представитель новѣйшей формаціи… Гдѣ же намъ сходиться? Но все-таки интересно узнать твое мнѣніе. Соблаговоли высказать.

— Если ты такъ желаешь, изволь.

И, слегка прпподнявъ свою красиво посаженную голову и не глядя на отца, а опустивъ серьезные голубые глаза на скатерть, студентъ заговорилъ слегка докторальнымъ, спокойнымъ, тихимъ тономъ въ то время, какъ мать не спускала со своего любимца очарованнаго взора:

— Я полагаю, что Гобзина со всѣми его взглядами и привычками, какъ унаслѣдованными, такъ и пріобрѣтенными, ты не передѣлаешь, что бы ты ему ни говорилъ. Если онъ, съ твоей точки зрѣнія, скотина, то таковой и останется. Это его право. Да и вообще навязывать кому бы то ни было свои мнѣнія, по моему, донкихотство и непроизводительная трата времени… Темперамента и характера, зависящихъ отъ физіологическихъ и иныхъ причинъ, нельзя измѣнить словами. Это, во-первыхъ…

— А во-вторыхъ? — иронически спросилъ отецъ.

— А во-вторыхъ, — такъ же спокойно и съ тою же самоувѣренной серьезностью продолжалъ молодой человѣкъ, — во-вторыхъ, та маленькая доля удовольствія, происходящая отъ удовлетворенія альтруистическаго чувства, какую ты получилъ, защищая обиженнаго, по твоему мнѣнію, человѣка, обращается въ нуль передъ той суммой непріятностей и страданій, которыя ты можешь испытать впослѣдствіи и, слѣдовательно, ты же останешься въ явномъ проигрышѣ…

— Въ явномъ проигрышѣ?.. Такъ, такъ… Ну, а въ-третьихъ? — съ нервнымъ нетерпеніемъ допрашивалъ Ордынцевъ, жестоко теребя свою бороду.

— А въ третьихъ, если Гобзинъ имѣетъ намѣреніе выгнать, по тѣмъ или другимъ соображеніямъ, служащаго, то, разумѣется, выгонитъ. Ты, пожалуй, отстоишь Горохова, но Гобзинъ выгонитъ Петрова или Иванова. Такимъ образомъ, явится лишь перестановка именъ, а фактъ несправедливости останется. Кажется, очевидно? — заключилъ Алексѣй.

— Еще-бы! Необыкновенно очевидно… совсѣмъ очевидно, — началъ-было саркастически-холоднымъ тономъ Ордынцевъ, но не выдержалъ и въ негодованіи крикнулъ сыну:

— Фу, мерзость! Основательная мерзость, достойная лишь оскотинившагося эгоиста! И это въ 22 года!? Какими же мерзавцами будете вы, молодые старики, въ тридцать!?

И бросивъ на сына взглядъ, полный презрѣнія, Ордынцевъ шумно поднялся съ мѣста и ушелъ въ кабинетъ, захлопнувъ сердито двери. Вслѣдъ за нимъ ушла и Шурочка съ глазами, полными слезъ.

— А ты, Леша, не обращай вниманія! — промолвила нѣжно мать. Но «молодой человѣкъ» и безъ совѣта матери не обратилъ никакого вниманія на слова отца, и ни одинъ мускулъ не дрогнулъ на его физіономіи.

— Вотъ, всегда такъ. Спроситъ мнѣнія и выругается какъ извощикъ! — невозмутимо спокойно проговорилъ онъ, какъ бы про себя, ни къ кому не обращаясь, и, пожимая съ видомъ снисходительнаго сожалѣнія плечами, ушелъ къ себѣ въ комнату заниматься.

Поднялась и Ольга, но прежде, чѣмъ уйти, спросила:

— Мы поѣдемъ къ Алексѣевымъ, мама? У нихъ сегодня журъ-фиксъ.

— Пожалуй, поѣдемъ, если хочешь.

— Я, мама, надѣну свое crème… Хорошо?

— Какъ знаешь.

Ольга ушла повеселѣвшая, напѣвая вполголоса какой-то мотивъ.

Анна Александровна Ордынцева оставалась еще нѣкоторое время одна за столомъ, сумрачная и злобная. Опять она слушала оскорбленія! Опять этотъ человѣкъ глумился надъ ней! Не такая она женщина, чтобъ оставить оскорбленія безнаказанными. Она поговоритъ съ мужемъ съ глазу на глазъ, она припомнитъ ему все и скажетъ, какой онъ подлецъ передъ ней… Она выместитъ обиду своей несчастной жизни, единственный виновникъ которой — онъ, этотъ злой, ненавистный человѣкъ. Изъ-за него она, страдалица, несетъ всю жизнь крестъ, и онъ же еще смѣетъ дѣлать сцены и оскорблять и ее и дѣтей!? Да, она отпоетъ ему!

И жесткая, злая улыбка появилась на холодномъ красивомъ лицѣ Анны Александровны, искрививъ ея тонкія алыя губы.

III.

Василію Михайловичу было не до работы, которую онъ принесъ съ собой изъ правленія, разсчитывая за вечеръ ее прикончить. Развѣ возможно заниматься, когда нервы возбуждены до послѣдней степени и когда, того и гляди, явится жена?

Онъ зналъ ея, свойственную многимъ женщинамъ, манеру приходить съ такъ называемыми «объясненіями» именно въ то время, когда онъ уже былъ достаточно раздраженъ, и въ эти минуты пилить и упрекать, ожидая взрыва дикаго гнѣва, чтобы потомъ имѣть право разыгрывать роль оскорбленной жертвы и страдалицы, жестоко обиженной мужемъ-тираномъ. Онъ зналъ свою несдержанность и мастерское умѣнье Анны Александровны доводить его до бѣшенаго состоянія и всегда со страхомъ ждалъ ея появленія на порогѣ кабинета послѣ одной изъ сценъ, бывавшихъ обыкновенно за обѣдомъ, — когда они только почти и встрѣчались въ послѣдніе годы.

Сколько разъ Василій Михайловичъ давалъ себѣ слово молчать, упорно молчать, какіе бы ехидные намеки жена не подпускала и какія бы гадости, облеченныя въ приличную форму, не говорила. Обыкновенно вначалѣ онъ крѣпился, но затѣмъ не выдерживалъ — отвѣчалъ, и мерзкія, унизительныя сцены нерѣдко сопровождали обѣдъ. Супруги, не стѣсняясь, бранились при дѣтяхъ, при прислугѣ, а главное при этой бѣдной Шурочкѣ, нервной и болѣзненной, на которую семейныя сцены дѣйствовали угнетающимъ образомъ.

Блѣдный, съ гнѣвно сверкающими глазами, Василій Михайловичъ ходилъ, словно раненый звѣрь, по своему маленькому, очень скромно убранному кабинету. По временамъ онъ останавливался у дверей, прислушиваясь, не идетъ ли жена, и, облегченно вздохнувъ, снова нервно и порывисто ходилъ взадъ и впередъ, взволнованный и возмущенный, выкуривая папироску за папироской.

Горе, постоянно нывшее въ немъ, какъ ноетъ больной зубъ, казалось послѣ домашнихъ сценъ ужаснѣе и ощущалось острѣй. Дикая, чисто животная злоба мгновенно охватывала Ордынцева, и онъ, весь вздрагивая, невольно сжималъ кулаки и съ искаженнымъ отъ гнѣва лицомъ произносилъ по адресу жены площадныя ругательства и желалъ ея смерти. То онъ чувствовалъ невыразимую тоску и отчаяніе человѣка, сознающаго непоправимость своего несчастія. И тогда болѣзненное, худое лицо Василія Михайловича принимало жалкій, страдальчески-изможденный видъ, косматая голова поникала, и вся его высокая, худощавая и костистая фигура производила впечатлѣніе угнетенности и безпомощности.

— Идіотъ, что я на ней женился!.. — прошепталъ онъ съ какимъ-то бѣсноватымъ озлобленіемъ. — Идіотъ!

И въ головѣ его, словно дразня, мелькалъ образъ какой-то другой воображаемой женщины, съ котороя онъ, навѣрное, былъ бы счастливъ и имѣлъ бы настоящую семью.

Ордынцевъ не разъ проклиналъ свою женитьбу, проклиналъ послѣ каждой крупной ссоры, чувствуя безплодность этихъ проклятій и съ ужасомъ сознавая, что онъ и жена — два каторжника, скованные по смерть одной цѣпью, разорвать которую, благодаря дѣтямъ, было невозможно.

Обыкновенная исторія!

Увлекающійся и впечатлительный, вѣровавшій въ жизнь, людей и въ хорошія книжки, Ордынцевъ, двадцатишестилѣтній тогда молодой человѣкъ, не сомнѣвался, что эта красивая восемнадцатилѣтняя ослѣпительная блондинка съ большими черными глазами и есть именно то необыкновенное сокровище, которое, сдѣлавшись его женой, дастъ настоящее счастье и будетъ добрымъ и вѣрнымъ товарищемъ и другомъ. По крайней мѣрѣ онъ не останется одинъ въ битвѣ жизни. Рядомъ съ нимъ пойдетъ любимая женщина и «сочувствующая душа».

«Главное: душа!» — восторженно мечталъ Ордынцевъ, но, нашептывая дѣвушкѣ нѣжныя рѣчи и любуясь ея красотой, онъ душу-то Анны Александровны и проглядѣлъ! На самую обыкновенную барышню изъ петербургской чиновничьей среды, съ душой далеко не возвышенной, Василій Михайловичъ смотрѣлъ ослѣпленными глазами страстно-влюбленнаго человѣка, приписывая своему «ангелу» то, что тому и во снѣ не снилось. Она казалась ему непосредственной, нетронутой натурой съ богатыми задатками, «золотымъ сердцемъ», отзывчивымъ на все хорошее. Нужды нѣтъ, что она не всегда понимаетъ то, что онъ ей проповѣдуетъ, и глядитъ на него не то удивленно, не то вопросительно своими большими глазами. Она еще такъ молода и многаго не знаетъ! Подъ его вліяніемъ разовьются хорошіе ея инстинкты. И Ордынцевъ мечталъ, какъ будутъ они по вечерамъ читать вмѣстѣ хорошія книжки и дѣлиться впечатлѣніями. Идиллія выходила очень трогательная и заманчивая!

Въ то время Василія Михайловича еще не укатали «крутыя горки». Онъ былъ пригожій, статный брюнетъ съ черными кудрями и смѣлымъ взоромъ, жизнерадостный, нѣжный и остроумный. Анна Александровна влюбилась и сама, позабывъ для Ордынцева свой прежній предметъ — какого-то офицера. Влюбившись, она съ чисто женскимъ искусствомъ приспособлялась къ любимому человѣку, желая ему понравиться. Она какъ-то вся подтягивалась при немъ, сдѣлалась необыкновенно кротка, получила вдругъ охоту къ чтенію и къ умнымъ разговорамъ, сожалѣя, что она «такая глупенькая», и съ такимъ горячимъ, повидимому, сочувствіемъ слушала молодого человѣка, когда онъ говорилъ ей о задачахъ разумной жизни, объ идеалахъ, о возможности счастія лишь при общности взглядовъ (въ тѣ времена женихи еще водили подобныя рѣчи, не справляясь о приданомъ), что Ордынцевъ приходилъ въ телячій восторгъ, писалъ своей «умницѣ» стихотворенія и въ скоромъ времени предложилъ ей «раздѣлить съ нимъ и радости и невзгоды жизни». Она торжественно обѣщала, хотя про себя и думала объ однихъ только радостяхъ (развѣ станетъ любимый человѣкъ причинять горе?), и отвѣчала на первый его поцѣлуй такими жгучими поцѣлуями, что Василій Михайловичъ совсѣмъ ошалѣлъ отъ счастія и тутъ же поклялся отдать всю свою жизнь «Нюточкѣ».