Самоубийство

Ильинский 1912 (ДО)

.

Стр.

ВВЕДЕНІЕ.

Соціальный процентъ самоубійствъ есть такимъ образомъ явленіе sui generis; оно-то и составляетъ предметъ настоящаго изслѣдованія.

1.

Факторы внѣ-соціальные.

1.

Самоубійство и психопатическія состоянія.

2.

Самоубійство и нормальныя психическія состоянія. Раса. Наслѣдственность.

3.

Самоубійство и космическіе факторы.

4.

Подражаніе.

Подражаніе есть явленіе индивидуальной психологіи. Важность выясненія вопроса о томъ, оказываетъ ли оно извѣстное вліяніе на соціальный процентъ самоубійствъ.

2.

Соціальныя причины и соціальные типы.

1.

Методъ ихъ опредѣленія.

2.

Эгоистическое самоубійство.

3.

Эгоистическое самоубійство (продолженіе).

4.

Альтруистическое самоубійство.

5.

Аномичное самоубійство.

6.

Индивидуальныя формы различныхъ типовъ самоубійства.

Важность и возможность дополненія предыдущей этіологической классификаціи классификаціей морфологической.

3.

Самоубійство, какъ соціальное явленіе вообще.

1.

Соціальный элементъ самоубійства.

2.

Соотношенія между самоубійствомъ и другими соціальными явленіями.

3.

Практическіе выводы.

.

Примѣчанія

Предисловие к русскому изданию доктора Г. И. Гордона

.

Самоубійство такъ же старо, какъ и само человѣчество. Изученіемъ его занимаются врачи, статистики, философы, юристы и педагоги, но до сихъ поръ все еще не рѣшенъ вопросъ, что собственно представляетъ оно собой: проявленіе болѣзненнаго или здороваго человѣческаго духа, преступленіе или естественное право человѣка, выраженіе свободной человѣческой воли или же проявленіе общаго мірового закона причинности и т. д. и т. д. Зависитъ это отъ того, что самоубійство, какъ и сама жизнь, безконечно разнообразно и сложно въ своихъ формахъ причинахъ и мотивахъ. Оно не представляетъ собою отдѣльнаго строго ограниченнаго явленія, которое можетъ быть разсматриваемо и изучаемо изолированно въ какой-нибудь одной опредѣленной плоскости, въ зависимости отъ какихъ-нибудь однихъ опредѣленныхъ факторовъ вліянія. Нѣтъ, изученіе самоубійства должно происходить во всѣхъ плоскостяхъ жизни. Имъ должны одновременно заниматься всѣ отрасли человѣческаго знанія при всей совокупности средствъ и методовъ, даваемыхъ самыми разнообразными научными дисциплинами, изучающими жизнь человѣка въ самомъ широкомъ и обширномъ смыслѣ этого слова. Ибо самоубійство есть вопросъ не смерти, а жизни, которая добровольно обрывается, въ зависимости отъ самыхъ разнообразныхъ условій и обстоятельствъ.

Спрашивается, чѣмъ же объясняется такое разнообразіе взглядовъ, такая крайняя противоположность сужденій объ однихъ и тѣхъ же вопросахъ, касающихся самоубійства? Почему, напримѣръ, одни врачи и теперь еще придерживаются взгляда, что самоубійство есть результатъ разстройства умственныхъ способностей, въ то время какъ другіе считаютъ его явленіемъ нормальнымъ и допускаютъ его среди здоровыхъ въ психическомъ отношеніи людей? Причина этого, между прочимъ, кроется въ томъ, что на практикѣ въ извѣстныхъ случаяхъ трудно, а иной разъ и совершенно невозможно, отдѣлить здороваго отъ душевно-больного, провести рѣзкую грань между нормальными умственными способностями и психически ненормальными. Собственно говоря, мы даже не знаемъ, что такое психически нормальный человѣкъ, такъ какъ не имѣемъ точнаго и опредѣленнаго критерія для сужденія объ этомъ. Въ этомъ отношеніи наши представленія неизбѣжно должны отличаться всегда большой неопредѣленностью и значительнымъ субъективизмомъ. Въ дѣйствительности мы часто видимъ, что среди врачей, напримѣръ, опредѣляющихъ по требованію суда умственныя способности какого-нибудь лица, возникаютъ крупныя, совершенно непримиримыя разногласія, такъ какъ одни считаютъ нормальнымъ то, что другіе признаютъ совершенно ненормальнымъ и наоборотъ. Такая неопредѣленность и неустойчивость нашихъ сужденій въ данной области есть явленіе естественное и неизбѣжное уже потому, что психика человѣка, представляя собою вопросъ не только сознанія, но и нравственности, является величиной непостоянной; понятія же наши о нравственности, какъ извѣстно, съ теченіемъ времени мѣняются. То, что считалось нравственнымъ много лѣтъ тому назадъ, можетъ, конечно, считаться и дѣйствительно часто считается въ наше время уже противорѣчащимъ нравственности; равно и наоборотъ. Поэтому должны мѣняться и тѣ требованія, какія мы предъявляемъ къ понятію о нормальномъ человѣкѣ и нормальной психикѣ: это одно изъ слѣдствій того духовнаго совершенствованія, которое безпрерывно движетъ человѣчество по пути прогресса. Съ другой стороны еще болѣе неяснымъ и неопредѣленнымъ представляется вопросъ, какъ слѣдуетъ смотрѣть на самоубійство съ точки зрѣнія свободы воли. Въ философіи до сихъ поръ ведутся безконечные споры о томъ, свободна или нѣтъ человѣческая воля, существуетъ ли она вообще, какъ нѣчто самостоятельное или только, какъ частное выраженіе общаго космическаго закона причинности. Само собою разумѣется, что въ зависимости отъ основного взгляда на зависимость воли, различные ученые различно освѣщаютъ вопросъ о самоубійствѣ, и если нѣкоторые, на основаніи вѣскихъ соображеній о безпричинности воли, считаютъ самоубійство проявленіемъ самостоятельной, самодовлѣющей воли человѣка, то другіе, основываясь на постоянствѣ и особенно на правильномъ ростѣ цифръ самоубійствъ въ разныхъ странахъ, полагаютъ, что личный факторъ, т. е. воля человѣка и его внутренній міръ здѣсь не при чемъ, а все сводится къ закону причинности, которому самоубійство такъ же подчинено, какъ и всякое другое явленіе на земномъ шарѣ.

Наконецъ и въ области права также существуютъ большія колебанія и разногласія въ вопросѣ, слѣдуетъ ли считать самоубійство безнравственнымъ дѣяніемъ и даже преступленіемъ или же оно есть законное, естественное право человѣка. Эта неопредѣленность въ правовой оцѣнкѣ природы самоубійства видна, между прочимъ, изъ различнаго отношенія къ нему законодательствъ въ разныхъ странахъ. Мы знаемъ, напримѣръ, что въ однѣхъ странахъ покушеніе на самоубійство считается преступленіемъ и карается закономъ,—въ другихъ, напротивъ, оно никакимъ карамъ не подвергается. Но даже и тамъ, гдѣ законъ относится сурово къ самоубійству, онъ допускаетъ на практикѣ многочисленныя исключенія, не подвергая никакимъ карамъ лицъ, покушавшихся на свою жизнь. Можетъ ли, напримѣръ, законъ наказывать человѣка за самоубійство, причина котораго кроется въ лучшихъ чувствахъ человѣческой души, которое является результатомъ самыхъ высокихъ и чистыхъ ? Мы говоримъ объ альтруистическомъ самоубійствѣ, когда человѣкъ жертвуетъ своею жизнью для другихъ. Развѣ можно и этотъ видъ покушенія на самоубійство подвести подъ понятіе о преступленіи, за которое полагается осужденіе и возмездіе закона? Какъ часто въ жизни приходится убѣждаться, что обыкновенное, съ перваго взгляда, эгоистическое покушеніе на самоубійство при ближайшемъ знакомствѣ съ нимъ оказывается альтруистическимъ, что добровольный уходъ изъ жизни по личнымъ мотивамъ является въ сущности замаскированнымъ актомъ самопожертвованія. Нерѣдко самый мудрый и безпристрастный законъ не въ состояніи разграничить одну отъ другой эти двѣ категоріи самоубійствъ и установить, гдѣ кончается эгоизмъ и гдѣ начинается альтруизмъ. На основаніи уже однихъ этихъ соображеній законъ долженъ въ принципѣ относиться индифферентно къ самоубійству: не покровительствовать ему, но въ то же время и не налагать изъ-за него наказаній. И дѣйствительно, такой именно взглядъ мы и находимъ въ большинствѣ современныхъ законодательствъ.

Такимъ образомъ, сущность самоубійства, какъ мы видимъ, не поддается ясному опредѣленію, и невозможность эта покоится на вполнѣ естественныхъ основаніяхъ. Но тѣмъ не менѣе, намъ кажется, что разрѣшеніе этой проблемы еще впереди и что послѣднее слово должна сказать здѣсь психологія, которая въ разрѣшеніи подобныхъ задачъ идетъ теперь по правильному пути интроспективнаго анализа. Конечно, сложный аппаратъ человѣческой души представляется въ настоящее время еще слишкомъ малодоступнымъ нашему наблюденію и пониманію. Мы не умѣемъ еще расчленять душу на ея составныя части подобно тому, какъ разлагаемъ сложныя химическія соединенія на ихъ простѣйшіе элементы. Если бы мы обладали здѣсь, какъ въ химіи, тайной анализа, то наше изученіе души человѣка было бы сведено къ изученію отдѣльныхъ простѣйшихъ элементовъ, лежащихъ въ основѣ ея и составляющихъ, такъ сказать, ту первичную матерію, изъ которой развиваются всѣ сложныя душевныя эмоціи и движенія. Такими простѣйшими элементами являются, повидимому, инстинкты, заключающіе въ себѣ зачатки не только волевыхъ актовъ, но и чувствъ и сознательныхъ процессовъ.

Душа человѣческая безконечно многогранна, по разнообразію чувствъ, которыя могутъ въ ней одновременно уживаться. Стало быть, такъ же безконечно разнообразны должны быть и инстинкты, заложенные въ основу ея природой и являющіеся прототипами этихъ чувствъ. Иначе, какъ объяснить поразительное многообразіе человѣческаго характера, ту безконечную цѣпь всевозможныхъ противорѣчій, иногда самыхъ яркихъ и поразительныхъ, которыя составляютъ обычное явленіе? Какъ объяснить, напримѣръ, что величайшій трусъ можетъ стать вдругъ при извѣстныхъ условіяхъ храбрецомъ, если онъ доведенъ до отчаянія? Какъ понять, что жестокій человѣкъ проявляетъ иногда трогательную нѣжность, очень скупой—поразительную расточительность, безразсудный—величайшую осторожность и т. д., и т. д.

Очевидно, въ душѣ каждаго изъ нихъ рядомъ съ извѣстнымъ чувствомъ имѣется въ зачаточномъ состояніи также и антагонистъ его, именно инстинктъ храбрости, щедрости разсудительности и т. д. Эти инстинкты-антагонисты обыкновенно находятся въ недѣятельномъ пассивномъ состояніи, но при извѣстныхъ условіяхъ они могутъ становиться активными, и тогда человѣкъ является, по выраженію одного философа, „діаметрально противоположнымъ самому себѣ“. Такъ точно мы должны допустить, что если въ душѣ каждаго человѣка живетъ инстинктъ жизни, какъ основа чувства самосохраненія, то рядомъ съ нимъ долженъ существовать и антагонистъ его, именно — инстинктъ смерти и самоистребленія. При нормальныхъ условіяхъ жизни инстинктъ этотъ какъ бы дремлетъ, но при извѣстныхъ обстоятельствахъ онъ возбуждается и становится активнымъ. Тогда человѣкъ начинаетъ стремиться къ смерти такъ же, какъ раньше онъ стремился къ жизни. Если при обыкновенныхъ условіяхъ каждая клѣточка его организма и каждый фибръ его существа безсознательно стремятся поддержать жизнь, то теперь они такъ же безсознательно стремятся погасить ее—и когда это стремленіе достигаетъ извѣстной напряженности, дальнѣйшее существованіе человѣка становится невозможнымъ: онъ кончаетъ съ собой.

Жизнь человѣческая представляется, стало быть, зависящей отъ взаимнаго отношенія этихъ двухъ инстинктовъ—жизни и смерти, и, смотря по тому, который изъ нихъ получаетъ перевѣсъ, человѣкъ или живетъ или добровольно уходитъ изъ жизни.

Поэтому самоубійство или, вѣрнѣе, предрасположеніе къ нему, по нашему мнѣнію, въ душѣ человѣка, заключено въ ней, подобно тому, какъ въ организмѣ его можетъ быть заключенъ, предположимъ, туберкулезъ, съ которымъ человѣкъ рождается на свѣтъ Божій и который до поры до времени находится въ немъ въ скрытомъ, лятентномъ состояніи. И какъ самыхъ ничтожныхъ причинъ достаточно иной разъ, чтобы эта туберкулезная инфекція перешла изъ скрытаго состоянія въ явное, такъ точно достаточно иногда самыхъ пустыхъ поводовъ, чтобы врожденное предрасположеніе къ самоубійству перешло изъ пассивнаго состоянія въ активное и закончилось катастрофой.

Мы допускаемъ, стало быть, что при извѣстныхъ условіяхъ каждый изъ насъ можетъ стать самоубійцей, независимо отъ состоянія своего здоровья, умственныхъ способностей, окружающихъ условій жизни и т. д. и т. д., но что все это можетъ, конечно, вліять въ качествѣ поводовъ, возбуждающихъ въ насъ инстинктъ смерти. Это объясняетъ намъ, почему у человѣка, подъ вліяніемъ горя, неблагопріятныхъ условій жизни, разочарованія и т. п., появляются такъ часто мысли о самоубійствѣ. Есть ли кто-нибудь изъ насъ, кто хоть разъ въ своей жизни не подумалъ бы о смерти при такихъ условіяхъ? Французскій врачъ Грассе, на основаніи данныхъ, собранныхъ о многихъ писателяхъ, художникахъ, полководцахъ, музыкантахъ, государственныхъ дѣятеляхъ и т. п. выдающихся людяхъ, приходитъ къ заключенію, что нѣтъ человѣка, который бы мысленно не покушался хоть разъ въ своей жизни на самоубійство.

Таковой представляется намъ сущность самоубійства, на основаніи тѣхъ данныхъ, которыми мы располагаемъ въ настоящее время. Гораздо интереснѣе и жизненнѣе для насъ другой вопросъ, касающійся общихъ причинъ или, вѣрнѣе, поводовъ къ самоубійству. Гдѣ и какъ слѣдуетъ искать таковые и въ чемъ они заключаются? Оказывается, что и здѣсь мы встрѣчаемся съ такою же неопредѣленностью и разнообразіемъ во взглядахъ. Одни ученые, напримѣръ, изучаютъ самоубійства въ зависимости отъ біологическихъ, другіе—отъ космическихъ законовъ, третьи—отъ соціальныхъ факторовъ и т. д. Къ числу послѣднихъ принадлежитъ и французскій соціологъ Дюркгеймъ, къ книгѣ котораго „Le suicide“ я получилъ отъ издателя лестное приглашеніе написать предисловіе. Дюркгеймъ смотритъ на индивидъ, какъ на частицу общаго коллектива, и потому всякое явленіе въ его жизни, а въ томъ числѣ и самоубійство, онъ изучаетъ главнымъ образомъ въ зависимости отъ факторовъ, управляющихъ этимъ коллективомъ. Самоубійство, по мнѣнію французскаго соціолога, является результатомъ разрыва связи, естественно существующей между индивидомъ и коллективомъ, благодаря чему нарушаются вѣчные законы подчиненности отдѣльной единицы общей массѣ, часть которой она составляетъ. Такой взглядъ имѣетъ много преимуществъ, ибо онъ обезпечиваетъ изученіе самоубійства, такъ сказать, in situ, т. е. въ его естественномъ соотношеніи съ прочими соціальными факторами, регулирующими и направляющими жизнь человѣка современнаго общества. Но подобный методъ имѣетъ и свои недостатки, такъ какъ при немъ удѣляется слишкомъ мало вниманія изученію индивидуальныхъ качествъ и свойствъ человѣческой души и выясненію той роли, какую играетъ его психофизическая организація въ сложномъ актѣ самоубійства. Говоря другими словами, при подобной постановкѣ вопроса центръ тяжести изученія самоубійства переносится изъ области психологіи въ сферу соціологіи.

Дюркгеймъ различаетъ три вида самоубійствъ, сообразно тому, что лежитъ въ основѣ каждаго изъ нихъ: субъективное, альтруистическое и аномическое. Изъ нихъ первое создается причинами, которыя обусловливаютъ отдѣленіе индивида отъ общества, перестающаго вліять на него регулирующимъ образомъ. Второй видъ самоубійства имѣетъ мѣсто, когда личные инстинкты совершенно поглощены соціальными, когда индивидъ, совершенно растворяясь въ соціальной массѣ, перестаетъ существовать, какъ отдѣльная частица ея. Наконецъ, третій видъ самоубійства, аномическій, когда въ обществѣ происходятъ такія пертурбаціи (экономическіе, политическіе и т. п. кризисы), что индивидъ утрачиваетъ способность приспособленія къ соціальнымъ требованіямъ и опять теряетъ связь съ обществомъ, среди котораго онъ живетъ. Для объясненія цѣлаго ряда другихъ самоубійствъ Дюркгеймъ допускаетъ сочетаніе аноміи съ эгоизмомъ, эгоизма съ альтруизмомъ и т. д.

Такимъ образомъ, самоубійство, по опредѣленію французскаго ученаго, является намѣреннымъ и сознательнымъ актомъ, совершаемымъ индивидомъ непремѣнно въ зависимости отъ соціальной дисциплины. Личные факторы объясняютъ это явленіе, но не вліяютъ и не создаютъ его. Поэтому Дюркгеймъ не допускаетъ зависимости самоубійства ни отъ психическихъ болѣзней, ни отъ алкоголизма, ни отъ другихъ индивидуальныхъ данныхъ, доказывая это при помощи цѣлаго ряда интересныхъ и убѣдительныхъ доказательствъ. Имѣя въ виду всюду идею и значеніе только коллективнаго начала, онъ подробно разсматриваетъ вліяніе на самоубійство отдѣльныхъ факторовъ его, а именно, религіи, семьи, образованія и т. д. и создаетъ такимъ образомъ цѣлую стройную теорію изученія самоубійства съ точки зрѣнія коллектива, который онъ разсматриваетъ, какъ живое имѣющее какъ бы свою душу, свои особенности и т. д. При этомъ по пути онъ подробно останавливается на нѣкоторыхъ вопросахъ, выясняя и ихъ значеніе и вліяніе на самоубійство: говоритъ о наслѣдственности, подражаніи, о неврастеніи и т. п., и эти страницы являются у него настолько же блестящими по изложенію, насколько и глубоко-научными по содержанію.

Однако, при всей своей научности, книга Дюркгейма не лишена и нѣкоторыхъ противорѣчій. Такъ, напримѣръ, говоря о религіи, Дюркгеймъ объясняетъ большую частоту самоубійствъ среди протестантовъ, сравнительно съ другими вѣроисповѣданіями, большей критикой и свободой въ религіозныхъ сужденіяхъ, допускаемой протестантствомъ. Протестантство—говоритъ онъ—какъ бы вноситъ нѣкоторую переработку христіанства въ смыслѣ индивидуальнаго отношенія къ нему, а это влечетъ за собой извѣстную неудовлетворенность духа человѣческаго, стремящагося къ истинѣ, и ведетъ къ самоубійству. Съ такимъ толкованіемъ вліянія свободы религіи врядъ ли можно согласиться, ибо тогда пришлось бы допустить, что въ странахъ, подчиненныхъ восточной церкви, должно было бы быть меньше всего самоубійствъ, чего нѣтъ въ дѣйствительности.

Точно такъ же и въ другомъ вопросѣ, именно о вліяніи народнаго образованія на самоубійство, Дюркгеймъ опять впадаетъ въ извѣстное противорѣчіе съ дѣйствительностью, выставляя тезисъ, что самоубійство и народное образованіе прямо пропорціональны другъ другу. Такъ какъ этому противорѣчитъ общеизвѣстный фактъ, что среди евреевъ образованіе стоитъ очень высоко, между тѣмъ, какъ самоубійствъ у нихъ немного, то Дюркгеймъ, чтобы примирить это противорѣчіе, высказываетъ ни на чемъ не основанную мысль, будто „еврейская культурность и образованіе имѣютъ другое происхожденіе и значеніе, чѣмъ обыкновенно“, и что „еврей усваиваетъ себѣ всю интеллигентность нашего вѣка, не зная ни усталости, ни разочарованія“ (стр. 203). Дюркгеймъ, повидимому, забываетъ о томъ громадномъ процентѣ нервныхъ и психическихъ заболѣваній среди евреевъ, который давно уже установленъ многочисленными и точными изслѣдованіями и которыя свидѣтельствуютъ какъ разъ объ обратномъ.

Но подобныя противорѣчія нисколько не уменьшаютъ конечно, цѣнности и научнаго значенія этого труда о самоубійствахъ, который можно назвать до извѣстной степени классическимъ.

Несмотря на то, что книга написана Дюркгеймомъ 15 лѣтъ тому назадъ, она устарѣла только по цифровымъ даннымъ, но не по обширному научному матеріалу, который въ ней заключенъ. Появленіе ея въ русскомъ переводѣ является крупнымъ и цѣннымъ вкладомъ въ нашу сюисидологическую литературу, и нужно надѣяться, что она, несомнѣнно, окажетъ огромное вліяніе на интересъ къ изученію у насъ самоубійства, этого наиболѣе „живого вопроса о мертвыхъ“.

{| width=100% border=0 |- | align=center width=25% | С.-Петербургъ, | |- | align=center | 1912. | |}

Примѣчанія

Библиографический указатель русской литературы о самоубийстве

Библіографическій указатель русской литературы о самоубійствѣ.

Гордонъ, Къ вопросу объ изученіи причинъ самоубійствъ. „Русская Мысль“ 1912.

Сидамонъ-Эристова, Е. А. кн. О самоубійствѣ, М. 1910.

Соболевскій, А. В. Рѣдкій случай истерическихъ судорогъ съ самоубійст. больного. „Вопр. нерв.-псих. медиц.“ 1903.

Примѣчанія

Предисловие автора к французскому изданию

ПРЕДИСЛОВІЕ.

Съ нѣкотораго времени соціологія вошла въ моду; самое слово „соціологія“ стало теперь употребляться очень часто; а еще десять лѣтъ тому назадъ оно было малоизвѣстно и почти осуждено наукой. Соціологія находитъ себѣ все новыхъ и новыхъ поклонниковъ, и въ публикѣ слагается какое-то предвзято благосклонное отношеніе къ этой новой наукѣ, на которую возлагаются самыя большія надежды. Нельзя, однако, не признать, что полученные до сихъ поръ результаты не вполнѣ оправдываютъ ни большого количества опубликованныхъ по этому вопросу трудовъ, ни затраченнаго на нихъ интереса читателей.

Прогрессивное развитіе какой-либо отрасли науки выражается, главнымъ образомъ, въ томъ, что трактуемые ею вопросы не остаются въ стаціонарномъ состояніи; лишь тогда говорятъ про данную науку, что она двигается впередъ, если ею устанавливается дотолѣ неизвѣстная законообразность явленій, или, по крайней мѣрѣ, открывается рядъ новыхъ фактовъ, которые, не позволяя дѣлать окончательныхъ выводовъ, способны измѣнить самую точку зрѣнія на затрогиваемую проблему. Къ несчастью, въ силу того, что соціологія въ большинствѣ случаевъ не ставитъ себѣ точно опредѣленныхъ проблемъ, она не можетъ тѣмъ самымъ служить такимъ примѣромъ. Она не прошла еще черезъ періоды построеній и синтезовъ. Вмѣсто того, чтобы поставить себѣ цѣлью освѣтить своими лучами опредѣленную часть необъятнаго соціальнаго поля, соціологія, въ случаевъ, ищетъ блестящихъ выводовъ, при чемъ всѣ вопросы только подвергаются общему обзору, но отнюдь не изслѣдуются по-настоящему; такой методъ легко ведетъ къ злоупотребленіямъ, давая читающей публикѣ, такъ называемое, „представленіе“ о всякаго рода вещахъ, но не приходя при этомъ ни къ какому объективному результату. Законы безконечно сложной дѣйствительности не могутъ быть открыты путемъ такихъ краткихъ обсужденій и мимолетныхъ интуицій; особенною же бездоказательностью отличаются широкія и поспѣшныя обобщенія. Все, что можно сдѣлать при такомъ пониманіи задачъ соціологіи—это привести при случаѣ нѣсколько подтверждающихъ предлагаемую гипотезу примѣровъ; но однѣ иллюстраціи еще не могутъ служить доказательствомъ чего-бы то ни было; къ тому же, если затрогивается такая масса различныхъ вопросовъ, то ни въ одномъ изъ нихъ нельзя быть компетентнымъ. И приходится пользоваться чисто случайными свѣдѣніями, безъ всякаго критическаго къ нимъ отношенія. Такимъ образомъ, книги по чистой соціологіи не могутъ быть полезны тому, кто поставилъ себѣ правиломъ имѣть дѣло лишь съ вопросами, строго опредѣленными, такъ какъ большинство изъ нихъ не входитъ въ рамки какой-либо особой отрасли изслѣдованія и, кромѣ того, чрезвычайно бѣдно сколько-нибудь авторитетными документальными данными.

Каждый человѣкъ, вѣрующій въ будущее соціологіи, долженъ всѣми силами души стремиться къ тому, чтобы положить конецъ такому положенію вещей. Если соціологія будетъ и дальше пребывать въ такомъ состояніи, то она быстро впадетъ въ прежнюю немилость, къ немалой радости всѣхъ враговъ знанія. Для человѣческаго разума было бы въ высшей степени плачевно, если бы часть дѣйствительности, представляемая соціологіей,—единственная, отказывающаяся ему до сихъ поръ покориться, единственная, о которой ведутся еще горячія пререканія,—хотя бы только на время ускользнула изъ подъ его власти. Неопредѣленность полученныхъ до сихъ поръ результатовъ отнюдь не должна насъ обезкураживать: это аргументъ въ пользу того, чтобы употребить новыя усилія, а не въ пользу того, чтобы отказаться отъ усилій. Наука, только еще вчера зародившаяся, имѣетъ право ошибаться и идти ощупью, если только она сама сознаетъ свои ошибки и колебанія и тѣмъ самымъ предохраняетъ себя отъ возможности ихъ повторенія. Соціологія не должна отказываться ни отъ одной изъ своихъ высокихъ задачъ, но если она хочетъ оправдать возлагающіяся на нее надежды, то она должна стремиться къ тому, чтобы стать чѣмъ-либо инымъ, а не только своеобразной разновидностью философской литературы.

Вмѣсто того, чтобы предаваться метафизическимъ размышленіямъ по поводу соціальныхъ явленій, соціологъ долженъ взять объектомъ своихъ изысканій ясно очерченныя группы фактовъ, на которыя можно было бы указать, что называется, пальцемъ, у которыхъ можно было бы точно отмѣтить начало и конецъ—и пусть онъ вступитъ на эту почву съ полной рѣшительностью. Пусть онъ старательно разсмотритъ всѣ вспомогательныя дисциплины: исторію, этнографію, статистику, безъ помощи которыхъ соціологія совершенно безсильна. Если при такомъ методѣ работы можно чего-либо опасаться, такъ это только того, что, при всей добросовѣстности соціолога, данныя, добытыя соціологомъ, не будутъ исчерпывать изученнаго имъ матеріала, такъ какъ самъ матеріалъ настолько богатъ и разнообразенъ, что хранитъ въ себѣ неистощимую возможность самаго неожиданнаго, самаго нечаяннаго стеченія обстоятельствъ. Но не надо, конечно, придавать этому преувеличеннаго значенія. Разъ соціологъ пойдетъ указаннымъ нами путемъ, то даже въ томъ случаѣ, если фактическій инвентарь его будетъ не полонъ, а формулы слишкомъ узки, работа его будетъ безспорно полезна—и будущее поколѣніе продолжитъ ее, потому что каждая концепція, имѣющая какое-нибудь объективное основаніе, не связана неразрывно съ личностью автора; въ ней есть нѣчто безличное, благодаря чему она переходитъ къ другимъ людямъ и ими; она способна къ передачѣ. Благодаря этому, въ научной работѣ создается возможность извѣстной преемственности, а въ этой непрерывности лежитъ залогъ прогресса.

Именно въ этой надеждѣ написана предлагаемая нами работа. И если среди различныхъ вопросовъ, которые разбирались нами на всемъ протяженіи нашего курса, мы выбрали темой настоящей книги самоубійство,—то поступили мы такъ главнымъ образомъ потому, что самоубійство принадлежитъ къ числу явленій, наиболѣе легко опредѣляемыхъ, и можетъ служить для насъ исключительно удачнымъ примѣромъ; но и тутъ для точнаго опредѣленія очертаній нашей темы намъ понадобилось не мало предварительной работы. Зато, сосредоточиваясь такимъ образомъ на одномъ какомъ-нибудь вопросѣ, намъ удается открывать законы, которые лучше всякой діалектической аргументаціи доказываютъ возможность существованія соціологіи, какъ науки. Въ дальнѣйшемъ изложеніи читатель познакомится съ тѣми изъ этихъ законовъ, которые, какъ мы надѣемся, намъ удалось доказать. Безъ всякаго сомнѣнія, намъ не разъ случалось ошибаться, чрезмѣрно увлекаться въ своей индукціи и отдаляться отъ наблюдаемыхъ фактовъ; во всякомъ случаѣ, каждое изъ своихъ положеній мы подкрѣпляли возможно большимъ количествомъ доказательствъ; особенное вниманіе мы обращали на то, чтобы какъ можно тщательнѣе отдѣлить разсужденіе по поводу даннаго положенія и нашу субъективную интерпретацію его отъ самихъ разсматриваемыхъ фактовъ. Такимъ образомъ, читатель можетъ самъ оцѣнить, насколько основательны предлагаемыя ему объясненія, имѣя подъ руками всѣ данныя для обоснованнаго сужденія.

Поставивъ точныя границы своимъ изысканіямъ, необходимо, кромѣ того, категорически воздержаться отъ изложенія общихъ взглядовъ на изучаемый предметъ и отъ такъ называемаго краткаго общаго обозрѣнія темы. Мы думаемъ, что достигнутые нами результаты, а именно, установленіе количества положеній относительно брака, вдовства, семьи, религіозной общины и т. д., даютъ намъ возможность, разумѣется, при правомѣрномъ пользованіи этимъ матеріаломъ, научиться гораздо большему, чѣмъ, изучая заурядныя теоріи моралистовъ о природѣ и качествѣ этихъ явленій и учрежденій.

Въ нашей книгѣ читатель найдетъ также нѣсколько указаній на причины общаго недуга, заразившаго въ настоящее время все европейское общество, и на тѣ средства, которыми этотъ недугъ можетъ быть ослабленъ. Никогда не надо думать, что общее положеніе вещей можно объяснить при помощи обобщеній. Можно говорить объ опредѣленныхъ причинахъ только послѣ тщательнаго наблюденія и изученія не менѣе опредѣленнаго внѣшняго ихъ проявленія. Самоубійства въ томъ видѣ, въ какомъ они сейчасъ наблюдаются, являются именно одной изъ тѣхъ формъ, въ которыхъ передается наша коллективная болѣзнь, и они помогутъ намъ добраться до ея сути.

Наконецъ, на страницахъ этой книги читатель найдетъ въ конкретномъ приложеніи главныя проблемы методологіи, болѣе подробнымъ разсмотрѣніемъ которыхъ мы занимались въ другомъ мѣстѣ (Les règles de la Méthode sociologique. Paris. T. Alcan 1895). Но среди всѣхъ этихъ вопросовъ есть одинъ, которому въ послѣдующемъ изложеніи придается слишкомъ большое значеніе, для того чтобы сейчасъ же не обратить на него вниманіе читателя.

Предлагаемый нами методъ цѣликомъ зиждется на томъ основномъ принципѣ, что соціальныя явленія должны изучаться, какъ вещи, то есть, какъ внѣшнія по отношенію къ индивиду реальности. Для насъ это столь оспариваемое положеніе является основнымъ. Въ концѣ концовъ, для того, чтобы существованіе соціологіи было возможнымъ, раньше всего нужно, чтобы у нея былъ спеціальный, только ей принадлежащій объектъ изученія, чтобы она поставила своею задачей изученіе реальности, и не была зависима ни отъ какой другой отрасли знанія. Но если нѣтъ ничего реальнаго за предѣлами единичнаго сознанія, то соціологія, какъ таковая, должна исчезнуть за неимѣніемъ матерьяла.

Единственный предметъ, къ которому тогда можетъ примѣняться наблюденіе, это состояніе ума индивидовъ, ибо ничто иное не существуетъ; но это—задача психологіи. Съ этой точки зрѣнія, все, что есть существеннаго въ бракѣ, или въ семьѣ, или въ религіи, заключается въ тѣхъ индивидуальныхъ потребностяхъ, которымъ предназначены служить эти институты, а именно: отцовская и сыновняя любовь, половое влеченіе, то, что называется религіознымъ инстинктомъ и т. д. Что же касается самихъ институтовъ съ ихъ исторически выработанными формами, столь сложными и разнообразными, то этою стороною дѣла можно пренебречь: она представляется мало интересной. Будучи только внѣшнимъ и случайнымъ выраженіемъ общихъ свойствъ природы индивидуума, вышеназванные институты являются лишь однимъ изъ ея проявленій и не требуютъ спеціальнаго изслѣдованія. Конечно, при случаѣ любопытно заняться изученіемъ того, какое внѣшнее выраженіе получали въ различныя историческія эпохи эти вѣчныя человѣческія чувства; но такъ какъ каждое такое внѣшнее выраженіе несовершенно, то имъ нельзя придавать слишкомъ большого значенія. Въ нѣкоторомъ отношеніи бываетъ даже полезно вовсе отбросить ихъ, чтобы лучше проникнуть вглубь оригинальнаго подлинника, въ которомъ чувства эти черпаютъ свой смыслъ и истинная природа котораго искажается внѣшней передачей.

Такимъ образомъ, подъ предлогомъ того, чтобы дать наукѣ болѣе глубокую подпочву, основывая ее на психологическомъ строеніи индивида, ее отдѣляютъ отъ единственнаго свойственнаго ей предмета. . Къ тому же, эта концепція является одной изъ главныхъ причинъ, поддерживающихъ въ соціологіи вкусъ къ неяснымъ обобщеніямъ. Вполнѣ естественно, что если за конкретными формами соціальной жизни не признается самостоятельнаго существованія,—то нѣтъ и желанія заниматься ихъ описаніемъ.

Мы твердо надѣемся, что, читая нашу книгу, каждый согласится съ нами въ томъ, что надъ индивидомъ стоитъ высшая духовная реальность, а именно коллективъ. Когда станетъ очевидно, что у каждаго народа существуетъ свой особый процентъ самоубійства, что процентъ этотъ болѣе постояненъ, чѣмъ общая смертность, что если онъ вообще эволюціонируетъ, то—слѣдуя коэффиціенту ускоренія, свойственному каждому обществу, что всѣ его колебанія въ различные моменты дня, мѣсяца, года только воспроизводятъ ритмъ общей соціальной жизни; когда убѣдятся, что бракъ, разводъ, семья, религіозная община, армія и т. д. вліяютъ на него по точно опредѣленнымъ законамъ, изъ которыхъ нѣкоторые могутъ быть выражены даже цифрами; когда убѣдятся во всемъ этомъ, то откажутся видѣть въ этихъ состояніяхъ и институтахъ какія-то идеологическія установленія, не имѣющія ни силы, ни значенія. Тогда почувствуютъ, что это—реальныя, живыя дѣйствующія силы, которыя, опредѣляя собою индивида, тѣмъ самымъ ясно доказываютъ, что онѣ не зависятъ отъ него, по крайней мѣрѣ тогда, когда онъ входитъ въ качествѣ элемента въ тѣ комбинаціи, результатомъ которыхъ онѣ являются. По мѣрѣ того, какъ вышеназванныя силы формируются, онѣ налагаютъ свою власть на индивида. Принявъ это во вниманіе, легче понять, какимъ образомъ соціологія можетъ и должна быть объективной; вѣдь она имѣетъ передъ собою столь же опредѣленныя и столь же прочныя реальности, какъ предметъ изученія психолога или біолога. Намъ остается выразить свою благодарность нашимъ бывшимъ ученикамъ Г-ну Ферранъ, преподавателю Высшей первоначальной школы въ Борцо, и Г-ну Марселю Моссъ, приватъ-доценту философіи, за ту готовность помочь намъ, которую они проявили, и за тѣ незамѣнимыя услуги, которыя они намъ оказали. Первый изъ нихъ снабдилъ эту книгу картами, а благодаря второму мы могли собрать всѣ необходимыя данныя для составленія таблицъ 21 и 22, важность которыхъ будетъ впослѣдствіи ясна читателю. Для этого надо было разобраться въ 26.000 документахъ самоубійцъ съ цѣлью опредѣленія возраста, пола, соціальнаго положенія, количества имѣвшихся дѣтей и т. д. Эта въ высшей степени цѣнная работа принадлежитъ М. Моссу. Таблицы были составлены съ помощью документовъ, которые находятся въ распоряженіи министерства юстиціи, но не публикуются въ годовыхъ отчетахъ. Они поступили въ наше распоряженіе благодаря любезности Г-на Тарда, завѣдующаго отдѣломъ судебной статистики. Мы выражаемъ ему нашу глубокую благодарность.

Примѣчанія

Введение

.

Такъ какъ самое слово самоубійство безконечное число разъ употребляется въ нашей рѣчи, то, казалось бы, можно расчитывать, что точный смыслъ его понятенъ каждому и опредѣленіе его съ нашей стороны будетъ совершенно излишнимъ. Но на самомъ дѣлѣ, слова нашей обыденной рѣчи, какъ и выражаемыя ими понятія, всегда и неизбѣжно двусмысленны, и тотъ ученый, который сталъ бы употреблять эти слова въ ихъ обыкновенномъ значеніи и не подвергая ихъ никакой предварительной обработкѣ, сталъ бы неминуемо жертвой серьезныхъ недоразумѣній. Не только пониманіе слова такъ широко, что измѣняется въ различныхъ случаяхъ по мѣрѣ надобности, но, кромѣ того, такъ какъ классификація ходячихъ понятій не имѣетъ своимъ основаніемъ методическаго анализа, а только передаетъ смутныя и неясныя впечатлѣнія толпы, то можно безпрестанно наблюдать, какъ цѣлыя категоріи совершенно разнородныхъ фактовъ, непонятно почему, собраны подъ одной рубрикой, или какъ явленія однородныя называются разными именами. Итакъ, если полагаться на традиціонное значеніе словъ, то можно впасть въ заблужденіе, а именно придать различный смыслъ тому, что должно быть соединено вмѣстѣ, и, наоборотъ, смѣшать то, что должно быть раздѣлено, и, такимъ образомъ, не замѣтить дѣйствительнаго родства вещей и не понять ихъ природы. Только путемъ сравненія можно подойти къ объясненію. Научное изслѣдованіе не можетъ достигнуть своей цѣли иначе, какъ сравненіемъ фактовъ, и у него тѣмъ болѣе будетъ шансовъ на успѣхъ, чѣмъ увѣреннѣе оно будетъ, что собрало всѣ явленія, которыя можно съ пользой сравнить между собой. Но эти естественныя сродства индивидовъ не могутъ быть опознаны съ достовѣрностью путемъ простого внѣшняго наблюденія, подобнаго тому, результатомъ котораго является обыденная терминологія; слѣдовательно, ученый не можетъ взять объектомъ своихъ изысканій вполнѣ установленную группу фактовъ, которой точно отвѣчали бы слова разговорной рѣчи; онъ самъ долженъ установить группы, которыя онъ хочетъ изучать, съ тѣмъ чтобы придать имъ извѣстную однородность и ту специфичность, внѣ которыхъ немыслима никакая научная работа. Подобнымъ же образомъ ботаникъ, говоря о плодахъ или цвѣтахъ, и зоологъ, говорящій о рыбахъ и насѣкомыхъ, употребляютъ различные термины въ томъ значеніи, какое они должны были предварительно установить.

Нашей первою задачей должно быть опредѣленіе группы тѣхъ фактовъ, которые мы предлагаемъ изучать подъ именемъ самоубійства. Для этого мы должны разсмотрѣть, есть-ли среди различныхъ видовъ смерти такіе, которые имѣютъ общія характерныя черты, достаточно объективныя для того, чтобы быть признанными каждымъ добросовѣстнымъ наблюдателемъ, достаточно спеціализированныя для того, чтобы нигдѣ уже болѣе не встрѣчаться, и въ то же время достаточно близкія къ тому, что обыкновенно называется самоубійствомъ, для того, чтобы, не насилуя обычной терминологіи, мы могли сохранить это выраженіе.

Если таковые намъ встрѣтятся, то подъ этимъ наименованіемъ мы соберемъ всѣ безъ исключенія факты, имѣющіе ясно выраженный характеръ, и не будемъ безпокоиться о томъ, что образованная такимъ образомъ классификація не вмѣщаетъ, быть можетъ, всѣхъ называемыхъ обыкновенно этимъ именемъ случаевъ, или, наоборотъ, вмѣщаетъ въ себя и такіе случаи, которые обыкновенно носятъ другое названіе. Важно не то, чтобы умѣть выразить болѣе или менѣе то понятіе, какое составилъ себѣ о самоубійствѣ средній интеллектъ; нужно установить цѣлую категорію явленій, которыя не только могутъ безъ всякаго затрудненія быть занесены въ эту рубрику, но, кромѣ того, имѣютъ объективное основаніе, т. е. соотвѣтствуютъ опредѣленной природѣ вещей. Среди различныхъ видовъ смерти есть имѣющіе въ себѣ особую черту, заключающуюся въ томъ, что смерть является дѣломъ самой жертвы, что страдающимъ лицомъ является самъ дѣйствующій субъектъ; съ другой стороны, можно съ опредѣленностью сказать, что общераспространенное мнѣніе о самоубійствѣ именно этотъ моментъ считаетъ для него характернымъ; внутренній мотивъ такого рода поступковъ, съ этой точки зрѣнія, не имѣетъ опредѣляющаго значенія. Хотя въ общемъ самоубійство представляютъ себѣ, какъ положительный и неизбѣжно насильственный поступокъ, который требуетъ извѣстной затраты мускульной силы, но вполнѣ можетъ случиться, что совершенно отрицательное состояніе или простое воздержаніе породятъ тотъ же результатъ. Можно лишить себя жизни, отказываясь отъ принятія пищи, точно такъ же, какъ и посредствомъ ножа или выстрѣла. Вовсе не нужно, чтобы покушеніе на самоубійство влекло за собою непосредственный смертельный исходъ, для того, чтобы можно было смерть признать результатомъ даннаго дѣйствія; причинная связь можетъ и не быть прямой, отъ этого нисколько не мѣняется самая природа явленія. Иконоборецъ, жаждущій мученическаго вѣнца, совершающій сознательное оскорбленіе величества, караемое смертной казнью, и умирающій отъ руки палача, является самоубійцею не въ меньшей степени, чѣмъ тотъ, кто самъ наноситъ себѣ смертельный ударъ; нѣтъ никакого основанія для различной классификаціи этихъ двухъ разновидностей добровольной смерти, если вся разница между ними заключается только въ матеріальныхъ деталяхъ исполненія. Такимъ образомъ, прежде всего мы получаемъ слѣдующую формулу: самоубійствомъ называется всякій смертный случай, являющійся или посредственнымъ результатомъ положительнаго или отрицательнаго акта, совершеннаго самою жертвой.

Но это опредѣленіе недостаточно полно; оно не различаетъ двухъ совершенно различныхъ видовъ смерти. Нельзя относить къ одному разряду и разсматривать съ одинаковой точки зрѣнія смерть человѣка, страдающаго галлюцинаціями, который выскакиваетъ изъ окна верхняго этажа, думая, что оно находится въ уровень съ землей, и смерть психически здороваго человѣка, убивающаго себя вполнѣ сознательно. Вѣдь, строго говоря, почти нельзя указать такого смертельнаго исхода, который не былъ бы близкимъ или отдаленнымъ послѣдствіемъ того или иного поступка самого пострадавшаго лица. Правда, причины смерти чаще лежатъ внѣ насъ, чѣмъ внутри насъ, но онѣ вліяютъ на насъ только тогда, когда мы сами вступаемъ въ сферу ихъ дѣйствія. Можно-ли утверждать, что смерть только тогда можетъ называться самоубійствомъ, когда сама жертва, совершая поступокъ, знаетъ, что онъ будетъ имѣть смертельный исходъ? Что только тотъ дѣйствительно убиваетъ себя, кто хочетъ этого, и что самоубійство есть намѣренное убійство самого себя? Прежде всего, это значило бы опредѣлить самоубійство при помощи такого признака, который, каковы бы ни были его интересъ и важность, лишь съ трудомъ поддается наблюденію, а, слѣдовательно, не легко можетъ быть установленъ. Какъ узнать, что именно заставило дѣйствующее лицо рѣшиться на самоубійство; и когда онъ рѣшился, желалъ ли онъ именно смерти или преслѣдовалъ другую какую-нибудь цѣль? Само намѣреніе есть слишкомъ интимное проявленіе воли и можетъ быть разсматриваемо извнѣ только самымъ грубымъ и приблизительнымъ образомъ; оно ускользаетъ даже отъ внутренняго наблюденія. Какъ часто мы ошибаемся относительно настоящихъ мотивовъ нашихъ поступковъ! Какъ часто мы объясняемъ наши поступки благородными порывами, возвышенными соображеніями, тогда какъ они вызваны мелкими чувствами и слѣпою силой рутины. Въ общемъ, поступокъ не можетъ опредѣляться цѣлью, преслѣдуемою дѣйствующимъ лицомъ, потому что однородныя движенія могутъ относиться къ самымъ различнымъ цѣлямъ. Если допустить, что самоубійство имѣетъ мѣсто только въ томъ случаѣ, когда у человѣка было опредѣленное намѣреніе убить себя,—подъ наше опредѣленіе самоубійства не подошли бы многіе факты, въ существѣ своемъ, не смотря на кажущуюся разнородность, вполнѣ идентичные съ тѣми, которымъ это названіе дается рѣшительно всѣми и которыхъ нельзя называть иначе, такъ какъ это значило бы отнять у этого термина всякое опредѣленное употребленіе. Солдатъ, идущій навстрѣчу вѣрной смерти, для того чтобы спасти свой полкъ, не хочетъ умереть, а развѣ въ то же самое время онъ не является виновникомъ своей смерти въ томъ же значеніи этого слова, въ какомъ оно примѣнимо къ промышленнику или коммерсанту, убивающему себя для того, чтобы избѣгнуть стыда и позора банкротства. То же самое можно сказать о мученикѣ, умирающемъ за вѣру, о матери, приносящей себя въ жертву своему ребенку и т. д. Принимается-ли смерть только какъ печальное, но неизбѣжное условіе той цѣли, къ которой субъектъ стремится, или же онъ ищетъ ее ради нея самой,—въ обоихъ случаяхъ онъ отказывается отъ существованія, и различные способы расчета съ жизнью могутъ быть разсматриваемы только какъ разновидности одного и того же класса явленій. Между всѣми этими разновидностями слишкомъ много основного сходства для того, чтобы ихъ нельзя было объединить подъ однимъ родовымъ терминомъ, строго различая при этомъ всѣ виды этого рода. Правда, согласно обыденному представленію, самоубійство есть, прежде всего, порывъ отчаянія у человѣка, который больше не дорожитъ жизнью; но, на самомъ дѣлѣ, человѣкъ вплоть до самаго послѣдняго момента привязанъ къ жизни, хотя эта привязанность и не мѣшаетъ ему разстаться съ нею. Во всѣхъ случаяхъ, когда человѣкъ отказывается отъ того, что считаетъ своимъ высшимъ благомъ имѣются, очевидно, общіе и существенные признаки; напротивъ, разнородность побудительныхъ причинъ, оказавшихъ вліяніе на самое рѣшеніе, можетъ вызвать лишь второстепенныя подраздѣленія. Когда преданность чему-либо простирается до лишенія себя жизни, то, съ научной точки зрѣнія, это будетъ самоубійствомъ; мы увидимъ далѣе, къ какому разряду надо будетъ отнести этотъ случай.