Версия 5 — ДО

Изъ Англіи.

Многія великія религіозныя и политическія идеи переживаютъ три фазиса: сперва за идею преслѣдуютъ, затѣмъ она становится господствующей, потомъ — увы! — во имя ея начинаютъ преслѣдовать другихъ. Такъ было съ установленнымъ культомъ. И если бы сложить кости всѣхъ людей, убитыхъ только въ IV и V вѣкахъ во время споровъ изъ-за догматовъ, то составилась бы новая горная цѣпь съ вершинами, далеко уходящими въ пустыя небеса. Потомъ можно было бы сложить новые Монбланы и Чимборазо изъ костей людей, истребленныхъ во имя культа всепрощенія и братской любви въ XI, XII и XV вѣкахъ. И сколько горъ ни возводилось бы, осталось бы еще очень много «свободнаго матеріала». Страданія людей, которыхъ преслѣдовали во имя культа, и ихъ слезы — нѣчто неизмѣримое.

Да! Если бы всѣ слезы, кровь и потъ,

Пролитыя за все, что здѣсь хранится,

Изъ нѣдръ земныхъ всѣ выступили вдругъ,

То былъ бы вновь потопъ, —

говоритъ старый баронъ у Пушкина. Та же мысль приходитъ каждому, явившемуся въ Британскій музей, чтобы познакомиться съ какимъ-нибудь періодомъ исторіи установленнаго культа. Трудно пбйять даже то «раздвоеніе морали», въ силу котораго, съ одной стороны, проповѣдуется всепрощеніе и грѣховность не только отнятія чужой жизни, но даже обзыванія своего ближняго безумнымъ, а съ другой — благословляется безпощадное истребленіе инако вѣрующихъ и мыслящихъ. «Порожденія ехидны! Какъ вы можете говорить доброе, будучи злы?»

Въ области политики три намѣченныхъ фазиса переживаетъ, между прочимъ, идея націонализма. Вл. Соловьевъ возставалъ противъ націонализма, вступившаго въ третій фазисъ развитія, доказывалъ, что обособленіе каждаго народа и отчужденіе отъ всѣхъ другихъ, «будучи дѣломъ безнравственнымъ по существу (какъ отрицаніе альтруизма и человѣческой солидарности), является при современномъ прогрессѣ внѣшней культуры, физической невозможностью». Передъ нами своего рода волшебный кругъ. Чѣмъ воинственнѣе проявляется націонализмъ въ третьемъ фазисѣ, тѣмъ націонализмъ преслѣдуемыхъ становится болѣе упорнымъ. Націонализмъ смѣшивается иногда съ патріотизмомъ. При томъ имѣется въ виду, по преимуществу, тотъ «инстинктивный патріотизмъ», о которомъ Вудъ Ховертъ помѣстилъ крайне интересную статью въ послѣдней книжкѣ американскаго Educational Review. Авторъ противопоставляетъ «инстинктивному» патріотизму «разумный».

«Инстинктивный патріотизмъ, — говоритъ авторъ, — имѣя поверхностное понятіе о наукѣ, оправдываетъ войны, ссылаясь при этомъ на законъ борьбы за существованіе и на выживаніе наиболѣе приспособленныхъ. Разумный патріотизмъ анализируетъ представленіе о наиболѣе приспособленныхъ, находитъ, что оно не имѣетъ этическаго значенія, и стремится развить въ народѣ тѣ умственныя и душевныя качества, которыя, дѣйствительно помогли бы ему создать болѣе полную, красивую и счастливую жизнь. Инстинктивный патріотизмъ развязно говоритъ о всѣхъ непредвидѣнныхъ и печальныхъ явленіяхъ нашей жизни, какъ о проявленіяхъ воли Провидѣнія; онъ говоритъ до такой степени легкомысленно, что чуткимъ людямъ эта развязность можетъ показаться даже кощунствомъ. Разумный патріотизмъ признаетъ, что продолжительный и прочный прогрессъ является результатомъ человѣческаго предвидѣнія и предусмотрительности; что ошибки націи не менѣе печальны и не менѣе достойны порицанія, чѣмъ ошибки отдѣльныхъ индивидуумовъ; что необдуманныя или плохо продуманныя дѣйствія отдѣльныхъ людей или цѣлой націи скорѣе проявляютъ волю діавола, чѣмъ божества. Инстинктивный патріотизмъ мелодраматически заявляетъ, что флагъ какой-нибудь страны, разъ поднятый, никогда не долженъ быть спущенъ, внѣ зависимости отъ того, при какихъ условіяхъ его вывѣсили. Разумный патріотизмъ настаиваетъ на томъ, что разъ флагъ поднятъ, какъ результатъ насилія, разъ онъ является символомъ угнетенія и тираніи, то чѣмъ скорѣе онъ будетъ спущенъ, тѣмъ лучше. Разумный патріотъ сознаетъ, что если флагъ, поднятый какъ символъ насилія, не будетъ спущенъ нашими руками, справедливое божество сорветъ его въ гнѣвѣ и сдѣлаетъ на вѣчныя времена посмѣшищемъ въ глазахъ людей. Инстинктивный патріотизмъ вызывающе говоритъ: „Я — за мою страну, все равно, права ли она или виновата“! Разумный патріотизмъ говоритъ: „Я — за мою страну, если она права. Если же она неправа, то я отдамъ жизнь, чтобы направить ее на вѣрный путь“. Инстинктивный патріотизмъ, не имѣя что возразить защитникамъ мира и не будучи въ состояніи опровергать ихъ аргументы, пытается увѣрить себя и другихъ, что такъ думать могутъ только невѣжественные сантименталисты и кисляи (mollycoddles). Разумный патріотизмъ спокойно продолжаетъ организовывать свои лиги мира, ассоціаціи, федераціи, школы и международные трибуналы, вѣруя, что разумъ сдѣлаетъ войну невозможной».

Инстинктивный патріотизмъ основывается на двухъ предпосылкахъ:

1) Все то, что есть у сосѣдней страны и что намъ нравится, должно быть нашимъ, если сосѣди настолько слабы, что не въ состояніи дать сильный отпоръ. Захватывая чужую территорію, мы выполняемъ этимъ самымъ волю Провидѣнія.

2) Война является высшимъ проявленіемъ мужественности націи, исторически необходима и плодотворна по своимъ послѣдствіямъ.

Обыкновенно защитниками этой философіи въ печати выступаютъ люди съ совершенно «опредѣленной» репутаціей, которымъ рѣшительно терять нечего; но въ исключительныхъ случаяхъ мы видимъ въ рядахъ этихъ маленькихъ, сѣренькихъ, грязненькихъ, хитренькихъ и очень сомнительныхъ людей — геніевъ первой величины, благородныхъ, чистыхъ, въ искренности которыхъ никто не можетъ усомниться. Но даже и эти геніи первой величины не въ состояніи выдвинуть такой аргументъ въ пользу войны, который не распался бы при попыткѣ анализа. Вотъ, напримѣръ, одна защита войны, выставленная геніемъ. «Человѣчество любитъ войну… Кто унываетъ во время войны? Напротивъ, всѣ тотчасъ же ободряются, у всѣхъ поднятъ духъ… И не вѣрьте, когда въ войну всѣ, встрѣчаясь, говорятъ другъ другу, качая головами: „Вотъ несчастье, вотъ дожили!“ Это — лишь одно приличіе. Напротивъ, у всякаго праздникъ въ душѣ… Положительно можно сказать, что долгій миръ ожесточаетъ людей. Въ долгій миръ соціальный перевѣсъ всегда переходитъ на сторону всего, что есть дурного и грубаго въ человѣчествѣ… Наука и искусства именно развиваются всегда въ періодъ послѣ войны. Война ихъ обновляетъ, освѣжаетъ, вызываетъ, укрѣпляетъ мысли и даетъ толчокъ. Напротивъ, въ долгій миръ и наука глохнетъ. Безъ сомнѣнія, занятіе наукой требуетъ великодушія, даже самоотверженія. Но многіе ли изъ ученыхъ устоятъ передъ язвой мира?… Какъ ни освобождайте и какіе ни пишите законы, неравенство людей не уничтожится въ теперешнемъ обществѣ. Единственное лѣкарство — война. Пальятивное моментальное, но отрадное для народа. Война поднимаетъ духъ народа и его сознаніе собственнаго достоинства… Война есть поводъ массѣ уважать себя, а потому народъ любитъ войну… Нѣтъ, война въ наше время необходима, безъ войны провалился бы міръ, или, по крайней мѣрѣ, обратился бы въ какую-то слизь, въ какую-то подлую слякоть, зараженную гнилыми ранами».

Войну «любятъ», безъ сомнѣнія, тѣ, которые въ ней не участвуютъ. Что касается «просвѣтлѣнія» научной мысли послѣ войны, то Кеплеръ, Коперникъ, Ньютонъ, Лапласъ, Лайель, Дарвинъ, Гельмгольцъ, Сѣченовъ, Менделѣевъ и др., повидимому, не нуждались въ этомъ. Человѣчество дѣйствительно превратилось бы «въ какую-то слизь, въ какую-то подлую слякоть, зараженную гнилыми ранами», если бы исключительно предалось инстинкту самосохраненія и утратило бы совершенно способность къ самоотверженности. Но развѣ для проявленія этой самоотверженности непремѣнно нужна война? Необходима борьба не человѣка съ человѣкомъ, а человѣка з а человѣка. Борьба человѣка съ человѣкомъ доводитъ до такого состоянія озвѣрѣнія, что у благорасположенной къ людямъ Цереры вырывается горестный вопль:

Ты-ль, зевесовой рукою

Сотворенный человѣкъ?

Для того-ль тебя красою

Олимпійскою облекъ

Богъ боговъ и во владѣнье

Міръ земной тебѣ отдалъ,

Чтобъ ты въ немъ, какъ въ заточенье

Узникъ брошенный, страдалъ?

Въ борьбѣ человѣка за человѣка мы видимъ такое проявленіе героическаго, какого не можетъ явить война, а въ особенности современная. Въ началѣ іюля произошелъ взрывъ въ одной изъ ланкаширскихъ шахтъ. Погибло тридцать человѣкъ. Немедленно вызвались добровольцы, чтобы спуститься въ горящую шахту для спасенія раненыхъ товарищей. И какъ только партія спустилась, произошелъ новый взрывъ, отъ котораго погибло еще пятьдесятъ человѣкъ. Наверхъ подняли обгорѣлые трупы, страшно обезображенные. И, несмотря на это зрѣлище, немедленно нашлись еще углекопы, готовые спуститься на дно шахты, чтобы спасти товарищей. Аналогичные факты могутъ доставить любой большой пожаръ, работа врачей и фельдшерицъ на холерѣ или на тифѣ, спускъ вельбота въ бурю, чтобы спасти экипажъ и пассажировъ гибнущаго судна! На войнѣ солдатъ надо взвинчивать; ихъ надо соблазнять наградами, обольщать славой. Въ борьбѣ человѣка за человѣка люди жертвуютъ своею жизнью, не думая ни о славѣ, ни о наградахъ. Человѣкъ поддается тому самому импульсу, который побуждаетъ Петра бѣжать съ ведромъ воды, когда у Ивана загорѣлась крыша, и покуда идетъ борьба человѣка за человѣка (съ ростомъ культуры и дѣйствительной цивилизаціи эта борьба все будетъ увеличиваться), міръ не обратится «въ какую-то подлую слякоть, зараженную гнилыми ранами».

Я сказалъ, что инстинктивный патріотизмъ основанъ на двухъ предпосылкахъ. Первая изъ нихъ гласитъ, что «все то, что есть у сосѣдней страны, и что намъ нравится, должно быть наше, если сосѣди настолько слабы, что не въ состояніи дать сильный отпоръ». И при неукоснительномъ проведеніи на практикѣ правила, заключеннаго въ этой предпосылкѣ, мы видимъ новую и любопытную варіацію на притчу о сострадательномъ самаритянинѣ. По большой дорогѣ исторіи ѣдетъ слабый, но богатый путникъ (маленькое государство или большая страна, переживающая крайне серьезный кризисъ). На путника нападаютъ «разбойники», слѣдующіе вышеупомянутому правилу, напр., отбираютъ кошелекъ и уходятъ, чтобы накупить на добычу новое оружіе, ѣдетъ «левитъ», видитъ раненаго и ограбленнаго путника, лежащаго на землѣ и… подходитъ, чтобы убѣдиться, все ли забрали разбойники. Обшаривъ путника, левитъ находитъ у него часы, забираетъ ихъ себѣ и уходитъ дальше. Путникъ лежитъ и стонетъ, ѣдетъ священникъ, видитъ ограбленнаго путника и останавливается, чтобы поискать, не осталось ли что-нибудь у него. Такъ какъ разбойники и левитъ оставили лишь сапоги, то священникъ стаскиваетъ ихъ, забираетъ еще зонтикъ и уходитъ. Ограбленный путникъ стонетъ, ѣдетъ сострадательный самаритянинъ, останавливается и производитъ тщательный осмотръ кармановъ у раненаго. Но разбойники, левитъ и священникъ забрали рѣшительно все цѣнное. Сострадательный самаритянинъ неодобрительно крутитъ головой, хлопаетъ руками по бедрамъ и удивляется человѣческой безнравственности, затѣмъ достаетъ арканъ, привязываетъ за шею раненаго и пинкомъ заставляетъ его подняться и слѣдовать за собою.

Добродѣтельный самаритянинъ отводитъ раненаго къ себѣ и присоединяетъ къ числу своихъ крѣпостныхъ. И потомъ, когда выздоровѣвшій путникъ, котораго заставляютъ работать на хозяина, протестуетъ, сострадательный самаритянинъ искренно возмущается человѣческой неблагодарностью и умиляется своимъ великодушіемъ… Подобныя варіаціи притчи мы видимъ теперь постоянно…

II.

Націонализмъ въ третьемъ фазисѣ развитія, т. е. тогда, когда во имя его начинаютъ преслѣдовать и душить, представляетъ антитезу той же идеи въ первомъ фазисѣ развитія. Борьба, напримѣръ, венгерцевъ съ австрійцами за національную независимость вдохновляла поэтовъ и заставляла сердца даже стариковъ сильнѣе биться. Теперь Венгрія во имя націонализма душитъ славянъ. Исторія освобожденія Италіи — сплошная героическая поэма. Съ нею ассоціируется представленіе о такихъ титаническихъ личностяхъ, какъ Маццини, Гарибальди, Даніэдь Манизъ, Маркъ Аврелій Саффи, Піанори, Пизакане. Бойцы, которые за перваго вождя шля на смерть, передъ разстрѣломъ или передъ тѣмъ, какъ вложить голову въ петлю, восклицали: «Viva l’Italial Evviva Mazzini!» какъ глубоко волнуютъ сердца поэтическія произведенія, написанныя въ періодъ борьбы!

«Siam venuti a morir per nostro Udo —

Eran trecento, eran giovani e forti:

E sono morii!»

(«Мы пришли умереть за нашъ край!. Ихъ было триста, они были молоды и сильны. И они умерли!») Это изъ стихотворенія на смерть Пизакане и трехсотъ товарищей его во время несчастной высадки.

Герои узнаются не столько въ борьбѣ, сколько въ долгіе мрачные годы, слѣдующіе за пораженіемъ народнаго движенія. Въ самый моментъ борьбы даже средніе люди способны на подвиги; но только дѣйствительные герои не впадаютъ въ полное отчаяніе въ черные годы реакціи. И въ этомъ отношеніи Гарибальди является единственной въ своемъ родѣ личностью. Его надо себѣ представить не полководцемъ, какъ онъ изображенъ на вершинѣ Яникульскаго холма въ Римѣ; не борцомъ въ традиціонной Camicia rossa (красной рубашкѣ), какъ на памятникѣ въ Неаполѣ, а такимъ, какъ его описываетъ А. И. Герценъ. То было въ моментъ самой страшной реакціи, когда все казалось потеряннымъ. Герцевъ встрѣтилъ Гарибальди, когда тотъ на своемъ кораблѣ зашелъ въ Ньюкэстль за углемъ, и сказалъ вождю, что изъ всѣхъ эмигрантовъ онъ выбралъ благую часть.

«А кто не велитъ эмигрантамъ сдѣлать то же!» — отвѣтилъ съ жаромъ Гарибальди. И онъ набросалъ грандіозный планъ. «Меня въ Америкѣ знаютъ; я могъ бы имѣть подъ моимъ начальствомъ три-четыре такихъ корабля. На нихъ я взялъ бы всю эмиграцію: матросы, лейтенанта, работники, повара, — всѣ были бы эмигранты. Что теперь дѣлать въ Европѣ? Привыкать къ рабству, измѣнять себѣ или въ Англіи ходить по міру… Что же лучше моей мысли (и лицо его просвѣтлѣло), что же лучше, пока собраться въ кучку около нѣсколькихъ мачтъ и носиться по океану, закаляя себя въ суровой жизни моряковъ, въ борьбѣ съ стихіями, съ опасностью. Пловучая революція, готовая пристать къ тому или другому берегу, независимая и недосягаемая!» {Сочиненія А. И. Герцена (Женева, 1879 года). Томъ VIII, стр. 998. Живи теперь Гарибальди, ему не трудно было бы набрать экипажъ среди русской эмиграціи. Вотъ, напр., одинъ случай. Въ Лондонской колоніи былъ эмигрантъ учитель, по происхожденію крестьянинъ. Несмотря на то, что имѣлъ правильный заработокъ, онъ томился въ Лондонѣ и мечталъ о «престорѣ», о «землѣ». Наконецъ, забравъ жену и дочь, онъ отправился въ западную Австралію, въ Пертъ, куда теперь усиленно вызываютъ колонистовъ, знакомыхъ съ земледѣліемъ. Мечтой учителя было взять землю и стать фермеромъ гдѣ нибудь въ глубинѣ страны, на просторѣ, близъ Кульгарди или еще дальше. Учитель прибылъ съ рекомендаціями къ одному изъ министровъ отъ Рамсея Макъ-Дональда. Такъ какъ эмигрантъ прибылъ не «въ сезонъ», то министръ предложилъ покуда мѣсто чертежника съ вознагражденіемъ въ 4 ф. ет. въ недѣлю. Поработалъ въ чертежникахъ учитель, собравшійся быть фермеромъ, 5 недѣль и, къ великому изумленію, встрѣтилъ еще русскихъ эмигрантовъ, инженера, врача и конторщика.

— Что вамъ сидѣть въ душной конторѣ? — предложилъ инженеръ. — Давайте снарядимъ судно и поѣдемъ въ заливъ Географа (подъ экваторомъ на западномъ берегу Австраліи).

— Зачѣмъ? — спросилъ учитель.

— Будемъ бить тамъ акулъ, топить изъ нихъ жиръ и посылать на продажу. Теперь на него большой спросъ. Акулъ въ заливѣ Географа видимо-невидимо. Южная часть залива называется даже Бухтой акулъ.

И русскіе эмигранты снарядили барку, установили необходимые котлы и поплыли изъ Перта на сѣверъ, въ заливъ Географа. Теперь бѣжавшіе послѣ разгрома русской революціи бьютъ гарпунами акулъ, вытапливаютъ жиръ и пишутъ восторженныя письма о свободной жизни на берегу Индѣйскаго океана.} Въ то время какъ Италія боролась за національную независимость, она выдвигала не людей, а полубоговъ.

И вотъ теперь мы наблюдаемъ третій фазисъ въ развитіи итальянскаго націонализма. Во имя его, совершенъ всенародный грабежъ и разбой на большой дорогѣ исторіи: Италія, желая оправдаться въ глазахъ общественнаго мнѣнія Европы, а въ особенности Англіи, поручила нѣкоторымъ авторамъ написать апологію Триполитанской авантюры. Передо мною одна изъ этихъ работъ: «Tripoli and Young Italy», написанная Чарльсомъ Лепуортомъ и Еленой Циммернъ. Апологія сводится къ слѣдующему: у Турціи есть колонія, изъ которой метрополія не умѣетъ извлечь никакой пользы. А такъ какъ Италія можетъ использовать Триполитанію съ большою выгодою для себя и, кромѣ того, нуждается въ колоніяхъ, то, поэтому, имѣетъ полное право забрать себѣ территорію. Больше того. Италія не только имѣетъ право сдѣлать это, но обязана во имя цивилизаціи и прогресса поступить именно такимъ образомъ, а не иначе. И въ упомянутой книгѣ мы видимъ рядъ главъ: «Новая колонія», «Коммерческое значеніе Триполитаніи», «Будущность Ливіи» и т, д., въ которыхъ доказывается, что та страна, которую Италія забрала, стоитъ захвата. «Левитъ» и «священникъ», которыхъ попрекаютъ тѣмъ, что они забрали у путника часы, основываютъ свою защиту на томъ, что часы — золотые, а сапоги — вполнѣ стоющіе съ совершенно крѣпкими подметками! Лапуортъ и Елена Циммернъ описываютъ Ливійскую пустыню, какъ рай въ возможности. Со временемъ туда будутъ ѣздить туристы, вмѣсто Ривьеры. Если вырыть артезіанскіе колодцы, если провести дороги, если привлечь колонистовъ, то Ливія станетъ богатымъ краемъ.

Но параллельно съ такими трудами, какъ только что упомянутый, появляются въ Англіи книги, въ которыхъ вполнѣ выясняется характеръ итальянской авантюры. Такова замѣчательно интересная и талантливая книга Фрэнсиса Макъ-Куллаха «Italy’s War for a Desert», появившаяся недавно. Въ ней мы найдемъ много данныхъ, иллюстрирующихъ тезисъ о націонализмѣ, выставленный выше въ этомъ письмѣ. "Во время послѣднихъ тридцати лѣтъ, — говоритъ авторъ, — въ Италіи народилась и окрѣпла шовинистская партія. Члены ея называютъ себя націоналистами; оппоненты же именуютъ ихъ итальянскими младотурками; но шовинисты не заслуживаютъ этого названія. Люди, низвергшіе Абдулъ-Гамида, сотворены изъ болѣе твердаго матеріала. Націоналисты представляютъ собою джинго самаго откровеннаго типа. Они вѣрятъ въ войну ради войны. Они проповѣдуютъ, что пролитіе крови дѣлаетъ націю мужественной, сплачиваетъ и увеличиваетъ патріотизмъ населенія. Девизомъ джинго является: «Если нація начинаетъ вырождаться, она должна для своего спасенія начать войну, такъ какъ война возбуждаетъ народы». «Италія — цвѣтокъ Западной Европы, — пишетъ англійскій публицистъ цитируемый Макъ-Куллахомъ. — Мы такъ любили и такъ жалѣли Италію пятьдесятъ лѣтъ назадъ. Теперь мы видимъ, что ошиблись, когда повѣрили ея слезамъ. Мы ошиблись, полагая, что свобода явится лѣкарствомъ для ея старыхъ ранъ. Теперь она, какъ безстыдная потаскуша, стоитъ передъ Европой, похваляясь своимъ позоромъ». Сказано очень сильно, но гдѣ же тѣ большія европейскія страны, предъ которыми Италіи должно быть «стыдно»? Мы присутствуемъ при подготовленіи, быть можетъ, безпримѣрнаго грабежа на большой дорогѣ исторіи. Даже пожилые люди, вѣроятно, увидятъ еще, какъ первоклассныя государства, какъ коршуны на цыплятъ, опустятся на нѣсколько слабыхъ странъ въ Азіи и въ Европѣ и, быть можетъ, подерутся между собою изъ-за добычи. По крайней мѣрѣ теперь мы постоянно слышимъ про «соглашенія» съ цѣлью выясненія «сферъ вліянія»…

Итальянскіе націоналисты хотѣли войны, такъ какъ «были убѣждены, что тогда возрастетъ* сила націи». Въ самой Италіи находились единичныя личности, доказывавшія, что если даже допустить, что большая война возрождаетъ націю, то Триполитанскую авантюру ни въ коемъ случаѣ нельзя назвать великой кампаніей. «Націоналисты хотятъ большой побѣды, — писалъ цитируемый авторомъ Гамилькаръ Чипріани. — Но какъ итальянцы могутъ одержать въ Триполитаніи большую побѣду, если доподлинно извѣстно, что Турція, не имѣющая флота, не можетъ послать армію? Итальянскіе джинго наводнили страну листками, наполненными невѣроятнымъ хвастовствомъ. Самыя ничтожныя стычки раздувались въ громадныя побѣды. Джинго кричали о колоссальномъ тріумфѣ тогда, когда итальянцы благоразумно отступали подъ защиту пушекъ своихъ военныхъ кораблей. Все это сдѣлало итальянцевъ посмѣшищемъ въ глазахъ всего міра. Мы являемся теперь поставщиками матеріала для юмористическихъ изданій всѣхъ странъ. Насъ изображаютъ новыми Тартаренами, отправившимися бить львовъ». «Теперь втоптали въ грязь и въ кровь прекрасную Итальянскую традицію, завѣщанную намъ Гарибальди, — говоритъ въ другомъ мѣстѣ Чипріани Гарибальди. — Нѣкогда мы брались за ружье въ защиту всѣхъ угнетенныхъ народностей, боровшихся за свободу… Прежде мы были странствующими рыцарями и героическими Донъ-Кихотами. Нашу Дульцинею звали Справедливостью. На равнинѣ Ріо Гранде, въ Монтевидео, Польшѣ, Греціи, въ Вогезахъ, Кандіи, Кубѣ, въ Албаніи, словомъ, всюду щедро лилась итальянская кровь. И приносившіе себя въ жертву не требовали никакой награды. Таковъ былъ героическій, славный итальянскій націонализмъ. Шесть мѣсяцевъ назадъ мы съ гордостью могли сказать, что никогда никого не угнетали. Напротивъ, мы жертвовали цвѣтомъ нашей молодежи, чтобы сбить оковы съ ногъ другихъ народовъ, А теперь мы убиваемъ и грабимъ, какъ всѣ».

Совершенно другое пишутъ про войну итальянскіе націоналисты Габріель д’Аннунціо посвятилъ Триполитанской авантюрѣ цѣлый сборникъ трескучихъ стихотвореній, въ которыхъ прославляетъ «побѣды» генерала Канева (о нихъ — дальше). Вотъ, напр., гимнъ «Canzone clei Trofei», въ которомъ поэтъ приходилъ въ неистовый восторгъ отъ пальбы изъ пушки, хотя, — по увѣреніямъ Макъ-Куллаха, — восторгаться рѣшительно нечѣмъ, такъ какъ солдаты подвергались при этомъ не большей опасности, чѣмъ работникъ, накачивающій въ деревнѣ воду помпой. Или вотъ, напримѣръ, поэтъ и вождь футуристовъ Маринетта! Этотъ, воспѣвая по французски какъ итальянцы осыпаютъ шрапнелью турокъ, говоритъ о «cвинцовомъ потопѣ, о великомъ ливнѣ итальянской силы». «Какъ это прекрасно! — восклицаетъ въ экстазѣ провозвѣстникъ новаго искусства. — Какой успѣхъ! Безумный восторгъ сжимаетъ маѣ горло! Браво! Браво! Слава вамъ, прекраснымъ пѣхотинцамъ сорокового полка! Низко кланяюсь вамъ, пылкій майоръ Біанкулди, капитанъ Вигевано, капитанъ Галліани! Низко кланяюсь и тебѣ, поручикъ Вичинанца, герой съ резиновымъ тѣломъ». "Несуразность всего этого напыщеннаго вздора станетъ тѣмъ болѣе очевидной, — говоритъ Фрэнсисъ Макъ-Куллахъ, — если мы узнаемъ, что весь подвигъ «прекрасныхъ пѣхотинцевъ», «пылкаго майора Біанкулли» и «поручика Вичинанца» состоялъ въ томъ, что они бѣжали, какъ зайцы, передъ арабами, и что результатомъ стычки было отступленіе итальянцевъ. Но все это не смущаетъ Маринетта. Онъ обращается къ звѣздамъ и выражаетъ имъ свое желаніе превратиться въ громадную гранату, чтобы разорваться среди «ненавистнаго» вражьяго войска. Онъ воспѣваетъ пушку, какъ женщину. Выпуклости орудія напоминаютъ ему бедра. Пулеметъ — это «прекрасная, роковая и божественная женщина», une femme charmante et sinistre, et divine. Маринетта такъ описываетъ паденіе снаряда на песокъ пустыни: «Глубоко взрытый песокъ подскочилъ и поднялся подобно колоссальной нагой женщинѣ съ толстыми грудями… Она шевелила свой громадный животъ въ торжественной пляскѣ». И когда вспомнимъ, что сочинители всего этого бреда не только ходятъ безъ призора, но еще руководятъ теперь итальянской политикой, то поймемъ, какой великой опасности подвергается Европа, — говоритъ Макъ-Куллахъ. О тѣхъ, которые противъ войны, Маринетта говоритъ: "Недавно мы на митингѣ побили кулаками нашихъ жесточайшихъ враговъ и плюнули имъ одновременно въ лицо такіе тезисы: «Доблесть итальянскихъ войскъ должна наконецъ превзойти стократно славу римскихъ легіоновъ. Мы приглашаемъ итальянское правительство, которое стало теперь футуристами, усилить еще національное честолюбіе. Надо презрѣть глупое обвиненіе въ пиратствѣ и провозгласить рожденіе капитализма».

Каковы причины, создавшія итальянскую авантюру? Авторъ находитъ надобнымъ особенно выдвигать психологическія причины, оставивъ нѣсколько въ тѣни причины экономическія. «Съ тѣхъ поръ, какъ Италія объединилась, правители ея рѣшили скрѣпить ее при помощи наступательной войны», — говоритъ Макъ-Куллахъ. Хотя Кавуръ и говорилъ, что «Italia fara da se», но онъ былъ исторически неправъ. Единство Италіи создано Франціей и до извѣстной степени Англіей и Пруссіей, но не самой Италіей. Объединеніе явилось результатомъ сраженій при Маджентѣ и Сольферино, но не побѣдъ Гарибальди. Италія, такимъ образомъ, чувствовала себя въ такомъ же положеніи, какъ и Греція. Она выступила вторично на арену исторіи, получивъ свободу изъ рукъ другого народа. Въ теченіе послѣднихъ сорока лѣтъ, поэтому, главною цѣлью (?І) итальянскихъ государственныхъ дѣятелей было искупить этотъ грѣхъ, насколько возможно, блестящей побѣдой, которая «вновь соединила бы Италію» и скрѣпила бы римлянъ, генуэзцевъ, флорентинцевъ, венеціанцевъ, неаполитанцевъ и сицилійцевъ цементомъ общей опасности. Кровь и желѣзо должны были создать, по мнѣнію итальянскихъ государственныхъ дѣятелей, скрѣпу болѣе прочную, чѣмъ искусственный союзъ 1870 года. Такимъ образомъ сперва явилось желаніе захватить Тунисъ или вторгнуться въ Албанію. Такимъ образомъ явился несчастный абиссинскій походъ. Захватъ Триполитаніи былъ задуманъ еще Криспи и, вѣроятно, состоялся бы уже давно, продержись этотъ государственный дѣятель у власти еще нѣсколько мѣсяцевъ. Была еще другая причина, заставившая итальянское правительство принять націоналистическую программу. Эта причина — позоръ пораженія при Адовѣ. Правительство полагало, что надо загладить передъ всѣмъ міромъ этотъ постыдливый разгромъ. Въ своей недавно вышедшей книгѣ Il nazionalismo Сигеле пишетъ: «Мы должны загладить нашъ грѣхъ и смыть позорное пятно нашего положенія при Адовѣ». Ирредентизмъ является, согласно ученію этого апостола итальянскаго націонализма, исторической необходимостью, продиктованной экономическими интересами, извѣчными правами и стратегическими соображеніями.

III.

Прежде чѣмъ познакомить читателей подробнѣе съ интересною книгою Макъ-Куллаха, я скажу нѣсколько словъ объ авторѣ ея. Передъ нами — человѣкъ небольшого роста, повидимому слабаго здоровья, застѣнчивый, неловкій. А между тѣмъ это — поразительно смѣлый, настойчивый, пытливый изслѣдователь, подвергавшійся безчисленнымъ опасностямъ во всѣхъ частяхъ свѣта, видавшій поля битвъ и смотрѣвшій много разъ смерти прямо въ глаза. Этотъ застѣнчивый человѣкъ обладаетъ спокойнымъ мужествомъ, которое совершенно иного качества, чѣмъ театральная, нервная, взвинченная «bravoure». Передъ нами — не только мужественный, но еще очень талантливый и знающій человѣкъ, тонкій наблюдатель, хорошо владѣющій многими языками, въ томъ числѣ русскимъ и японскимъ. Жизнь Макъ-Куллаха, это — лѣтопись скитаній. Юношей онъ попалъ въ Банкокъ (Сіамъ), гдѣ редактировалъ англійскую газету; потомъ переѣхалъ въ Японію, гдѣ пробылъ четыре года. Изъ Японіи Макъ-Куллахъ переселился во Владивостокъ, гдѣ изучилъ русскій языкъ. Макъ-Куллахъ былъ военнымъ корреспондентомъ во время русско-японской войны и попался въ плѣнъ при отступленіи изъ Мукдена. Затѣмъ онъ черезъ Америку возвратился въ Англію, откуда поѣхалъ въ Петербургъ и Москву описывать революцію. Послѣ этого англійскія и американскія газеты его отправляютъ «на революцію» (какъ отправляютъ у насъ врачей «на холеру») въ Турцію, а затѣмъ — въ Португалію. Въ 1911 году Макъ-Куллахъ поѣхалъ отъ «Westminster Gazette» и отъ одного американскаго изданія въ Триполитанію. Послѣ массоваго разстрѣла итальянцами арабовъ 26-го октября, Макъ-Куллахъ въ видѣ протеста возвратилъ главнокомандующему свой паспортъ и уѣхалъ въ Англію. «Послѣ всего, что видѣлъ 26-го октября, я рѣшилъ, что не могу оставаться при арміи, занимающейся убійствами въ такихъ широкихъ размѣрахъ, какъ итальянцы. Я возвратилъ свой паспортъ». Описывая рѣзню, устроенную итальянцами, Макъ-Куллахъ прибѣгаетъ къ русскому термину, ставшему интернаціональнымъ. «То была кровавая бойня, а regular pogrom» (то-есть форменный погромъ). Книга Макъ-Куллаха, такимъ образомъ, является результатомъ личныхъ наблюденій. Къ ней приложены и фотографіи. Нѣкоторые снимки, вывезенные авторомъ изъ Триполитаніи, изображаютъ такія ужасныя сцены, что издатель, щадя читателей, отказался включить эти фотографіи въ книгу. Авторъ констатируетъ, что итальянское правительство тщательно скрываетъ правду. «Итальянская цензура вычеркиваетъ (и, конечно, справедливо) не только тѣ извѣстія, которыя могли бы быть полезны непріятелю, но также всѣ сообщенія о томъ, что война затянется, и что турки и арабы оказываютъ сильное сопротивленіе, — говоритъ авторъ. — Извѣстія, посылаемыя изъ Триполиса, завѣдомо ложны. Двадцать третьяго октября арабы прорвали цѣпь итальянцевъ, что повело къ невѣроятной паникѣ среди послѣднихъ. Между тѣмъ офиціальная телеграмма гласила, что итальянцы пошли въ штыки и взяли турецкое знамя. Атаки этой не было вовсе, — говоритъ Макъ-Куллахъ. — Флагъ (а не знамя) былъ найденъ потомъ подъ грудой тѣлъ арабовъ». Въ результатѣ, — говоритъ авторъ, — крайне односторонній взглядъ на эту войну. Вѣсти, получаемыя изъ Триполитаніи, тщательно подобраны военнымъ цензоромъ. Значительная же часть военныхъ новостей фабрикуется въ самой Италіи. Издатели итальянскихъ газетъ убѣждены, что если напечатаютъ что-нибудь непріятное джинго, то будутъ завалены протестами, а затѣмъ тиражъ газеты сократится. И издатели не ошибаются.

Въ самомъ началѣ войны лондонская газета «Daily Graphie» помѣстила протестъ противъ вторженія въ Триполитанію. Протестъ былъ написанъ извѣстнымъ американскимъ археологомъ Ричардомъ Нортономъ, производившимъ раскопки въ Киренаикѣ. Немедленно вся итальянская печать обрушилась на археологовъ. Въ теченіе нѣсколькихъ недѣль изо дня въ день въ каждой итальянской газетѣ можно было найти два-три столбца съ обличеніями Нортона и «Daily Graphic». Всюду въ Италіи подписчики отказались отъ дальнѣйшаго полученія англійской газеты вслѣдствіе ея «ignobili calunnie contro l’Italia» (недостойной клеветы противъ Италіи) и тоже сдѣлали читатели и библіотеки. Для обличенія ея состоялся рядъ митинговъ. Нѣкоторыя газеты изо дня въ день печатали списки лицъ, бойкотировавшихъ «Daily Graphic». Лондонская газета вынуждена была наконецъ начать мирные переговоры съ читателями и напечатать «объясненіе». Итальянскій цензоръ пропускаетъ телеграммы съ театра войны только въ такомъ случаѣ, если корреспондентъ прибѣгаетъ къ прилагательнымъ въ превосходной степени. Цензоръ, напримѣръ, не позволилъ корреспонденту сказать, что англійскіе матросы лучше итальянскихъ. Онъ не терпитъ никакой критики, а допускаетъ только похвалы, похвалы, похвалы, цѣлыя бочки лести. Корреспондентъ «Lokal Anzeiger», напр., подалъ цензору телеграмму, въ которой находилась, между прочимъ, такая фраза: «Итальянская печать, по всей вѣроятности, изобразила въ слишкомъ мрачномъ свѣтѣ положеніе турокъ въ Триподитаніи». То было непосредственно послѣ первой высадки итальянцевъ, когда газеты помѣщали самыя невѣроятныя сообщенія о той крайности, въ которой, находятся турки. Итальянскія газеты писали, что у непріятеля нѣтъ воды, что у него очень мало пищи и почти нѣтъ зарядовъ. Тотъ фактъ, что турки находятся у самаго города (у форта Бумеліана), объяснялся тѣмъ, что они умираютъ отъ жажды. Цензоръ вычеркнулъ фразу о томъ, что положеніе турокъ не такъ отчаянно, какъ его изображаютъ итальянскія газеты. Въ серединѣ октября корреспондентъ агентства Рейтера послалъ телеграмму, представлявшую собою безпристрастный и точный отчетъ о положеніи дѣлъ. Удѣливъ итальянцамъ много похвалъ, корреспондентъ рѣшился, однако, замѣтить, что вторгнувшуюся армію ждутъ великія трудности, въ особенности въ случаѣ похода въ пустыню. «Я могу только сказать, — продолжалъ корреспондентъ, — что итальянцы предприняли гигантское дѣло, не разсчитавъ точно всѣ тѣ препятствія, которыя придется преодолѣть, и не предвидя всѣхъ колоссальныхъ расходовъ». Вся итальянская печать обрушилась на корреспондента.

Итальянцы, взвинченные джингоистской прессой, ждутъ съ театра войны отчетовъ о блестящихъ дѣлахъ, и авторъ показываетъ, какъ безсовѣстно выдумываютъ даже такіе люди, которые должны были бы говорить правду. Вотъ, напримѣръ, сообщеніе соціалистическаго депутата Феличе. Онъ описываетъ побѣдоносное шествіе итальянцевъ по направленію къ Гаріану. «Прежде чѣмъ мое письмо появится въ печати, — заканчиваетъ Феличе, — итальянскія войска, вѣроятно, будутъ уже въ Гаріанѣ». «Стоитъ взглянуть на карту, — говоритъ Макъ-Куллахъ, — чтобы убѣдиться въ одномъ фактѣ. При томъ прогрессѣ, какой они дѣлаютъ теперь, итальянцы будутъ въ Гаріанѣ лишь черезъ пятьдесятъ лѣтъ, развѣ только попадутъ туда плѣнными». Описывая бомбардированіе совершенно беззащитныхъ деревень, итальянскіе корреспонденты употребляютъ такія похвалы, которыя были бы чрезмѣрны, даже если бы были примѣнены къ побѣдителю при Трафальгарѣ, — говоритъ Макъ-Куллахъ. "Это — тотъ самый де-Феличе, — продолжаетъ авторъ, — который, послѣ того, какъ усмотрѣлъ въ Сиди Мессри "qualche filo d’erba (нѣсколько стеблей травы) и пустырь, поросшій бурьяномъ, написалъ въ Giornale di Sicilia восторженную статью. Въ ней въ самыхъ радужныхъ краскахъ изображалась пригодность колоніи для земледѣлія. «Мы осмотрѣли пустыню. Вся она совершенно пригодна для обработки»… Если соціалистъ пишетъ такъ, то можно представить, что говорятъ джинго и имперіалисты.

Корреспондентъ Times’а, стоящій на сторонѣ Италіи, а не Турціи и безусловно признающій тезисъ, что государство имѣетъ право брать у сосѣда то, чего у него самого нѣтъ, посовѣтовалъ какъ-то итальянскимъ журналистамъ въ одной изъ своихъ телеграммъ — «не терять чувства пропорціи», когда они описываютъ войну. «Въ концѣ концовъ, — писалъ корреспондентъ, — триполитанская кампанія маленькая, и никакого важнаго значенія для военной исторіи всего міра имѣть не можетъ». Итальянскія газеты однако обидѣлись и усмотрѣли въ этой фразѣ несомнѣнный признакъ зависти и ненависти иностранцевъ.

«Италія, — говоритъ Макъ-Куллахь, — превратилась съ того времени, какъ началась война, въ суффражистку-милитантку среди другихъ націй. Она ломаетъ дипломатическіе, международные, гигіеническіе и стратегическіе законы, какъ миссъ Кристабелъ Панкхерстъ бьетъ стекла. И если кто-нибудь дерзаетъ критиковать ея дѣйствія, она поднимаетъ истерическій крикъ. Такъ она поступаетъ даже въ случаѣ совершенно дружескаго замѣчанія. Италія носится по Эгейскому морю, какъ г-жа Панкхерстъ съ молоткомъ по Стрэнду. Италія думаетъ, что, создавая рискъ общеевропейской войны, она принудитъ Европу оказать давленіе на Турцію въ смыслѣ уступки Триполитаніи».

Итальянскія газеты говорятъ, что война страшно популярна среди нихъ; что солдаты, оторванные отъ плуга, «любятъ» войну. Письма солдатъ, присланныя изъ Триполитаніи, говорятъ другое, хотя прошли черезъ строгую цензуру. «Che bruttissima cosa e la guerra!» (Что за отвратительная вещь — война) — пишетъ матери солдатъ изъ Бенгази. «Націоналисты обманулись въ своихъ разсчетахъ, — говоритъ Макъ-Куллахъ. — Они увѣрили себя, что послѣ одного лишь усилія Италія превратится въ древній Римъ. Къ сожалѣнію, существуетъ пропасть между представленіями націоналистовъ офицеровъ и солдатъ, находящихся у нихъ подъ командой. Солдаты, отъ которыхъ, конечно, всецѣло зависитъ успѣхъ африканской авантюры, ничего не слыхали ни про Сципіона Африканскаго, ни про Адріана и не проявляютъ никакого желанія отличаться въ тщетной борьбѣ съ песками Ливійской пустыни. Одни солдаты желали бы, чтобы ихъ оставили въ покоѣ на родинѣ въ сицилійской деревнѣ, гдѣ остался необработаннымъ виноградникъ. Другому война помѣшала отправиться въ Нью-Іоркъ, гдѣ братъ имѣетъ цирюльню и зарабатываетъ „хорошія деньги“. Третій солдатъ былъ въ Чикаго и желалъ бы возвратиться туда. Націоналисты совершенно не желаютъ принять въ соображеніе, что со времени Юлія Цезаря случилось очень многое.»

IV.

Важная роль въ созданіи триполитанской авантюры принадлежитъ Римскому банку (Banco di Roma). Итальянское правительство имѣетъ въ Триполисѣ финансовое учрежденіе, соотвѣтствующее Русско-китайскому банку въ Маньчжуріи и Banque de Paris et des Pays-Bas въ Марокко. Banco di Roma располагалъ сперва капиталомъ въ сто милліоновъ лиръ, потомъ, вслѣдствіе соединенія съ Лигурійскимъ банкомъ, капиталъ этотъ увеличился еще на 50 милл. лиръ. Въ теченіе многихъ лѣтъ Римскій банкъ послѣдовательно пускалъ корни въ Триполитаніи. Онъ пріобрѣлъ здѣсь громадныя земли, завелъ мельницы и другія промышленныя предпріятія; искалъ минеральныя удобренія и ископаемыя богатства. Во главѣ банка стоялъ очень способный дѣлецъ, Пачелли, имѣвшій близкое касательство къ ультра-джингоистской и католической газетѣ Giornale d’Italia. Турки, замѣтивъ намѣренія Римскаго банка захватить въ свои руки Триполитанію, приняли нѣкоторыя стѣснительныя мѣры противъ итальянцевъ. «Задачей банка, — говоритъ Макъ-Куллахъ, — несомнѣнно было подкопаться подъ турецкое владычество въ Триполитаніи». Послѣдствіемъ стѣснительныхъ мѣръ, принятыхъ Турціей, былъ вопль во всѣхъ итальянскихъ газетахъ: «Нашихъ соотечественниковъ преслѣдуютъ!» Банкъ между тѣмъ послѣдовательно подкупалъ турецкихъ чиновниковъ и арабскихъ шейковъ. "Для обнищавшаго, не получавшаго жалованья турецкаго чиновника времени Абдула-Гамида Римскій Банкъ явился настоящимъ благодѣяніемъ, хотя послѣднее, конечно, дорого обходилось Италіи. Banco di Roma имѣлъ въ своемъ распоряженіи итальянское казначейство, что было крайне необходимо для банка, такъ какъ онъ постоянно терялъ на своихъ спекуляціяхъ. «Impresa diplomatica di penetrazione», т. е. «дипломатическая дѣятельность проникновенія» обходилась очень дорого. Какъ всегда въ подобныхъ случаяхъ, «работа проникновенія» въ Триполитанію обогатила очень многихъ. Таинственныя суммы, отпускавшіяся для таинственныхъ цѣлей, оставались въ карманахъ многихъ націоналистовъ. Когда Банкъ началъ сильно терять на спекуляціи, испуганные акціонеры, боясь краха, стали требовать, чтобы правительство захватило Триполитанію. Въ такомъ случаѣ земли, которыя Римскій Банкъ пріобрѣлъ, должны были, по разсчетамъ акціонеровъ, стремительно подняться въ дѣвѣ. Въ печати началась усиленная агитація въ пользу захвата Триполитаніи.