По Испании (Шкловский) — ДО

ГЛАВА I.

Отъѣздъ. — Каналъ. — На границѣ Испаніи. — Первыя впечатлѣнія. — Испанскіе политики. — Старая Кастилія. — «Караванъ въ пустынѣ». — Мадридъ. — Пуэрта-дель-Соль. — Уличная жизнь. — «Вопросы дня» современной Испаніи. — Бой быковъ.

I.

…Я ѣду въ густомъ грязно-желтомъ туманѣ. По свѣту, проникающему въ окна кэба, трудно опредѣлить, что теперь — день или ночь. Стекла завѣшаны непроницаемой занавѣсью, скрывающей все. Порой, какъ бы невидимой рукой, грязно-желтая полоса отдергивается на нѣсколько секундъ, и тогда я вижу расплывающійся свѣтъ фонарей, грума въ бѣлыхъ лосинахъ и въ сапогахъ съ желтыми отворотами, застывшаго у дверей отеля. Я вижу на мокрыхъ, липкихъ тротуарахъ быстро мчащихся впередъ прохожихъ, скрытыхъ подъ черными зонтиками. И подъ вліяніемъ желтаго, фантастическаго свѣта и нагнаннаго имъ гнетущаго чувства тоски и оторванности отъ дѣйствительности, — кажется, что я перенесенъ изъ Лондона въ призрачную страну, порожденную парами гашиша, кажется, что я въ городѣ, населенномъ живыми черными грибами. Иные изъ нихъ — съ тонкими, другіе — съ толстыми ножками; но у всѣхъ одинаково большія и одинаково уродливыя шляпки. Грязно-желтая пелена, отдернутая невидимой рукой, снова падаетъ и снова все исчезаетъ въ непроницаемомъ мракѣ. Неужели вокругъ все знакомыя улицы, а не нѣчто невѣдомое, неизвѣстность котораго нагоняетъ жуткое чувство страха? Неужели тутъ рядомъ есть еще живыя существа? Неужели черезъ нѣсколько минутъ будетъ ярко освѣщенная станція, а не безконечная тьма? Отъ желтаго свѣта порой кажется, что я не въ прозаическомъ кэбѣ, а въ гробу, нѣсколько болѣе просторномъ, чѣмъ обыкновенный, который невѣдомой силой увлеченъ въ пустое пространство, безконечность котораго нагоняетъ ужасъ… Какъ просвѣты въ туманѣ, возникаютъ и обрываются мысли, нестройныя, несвязныя, не отлитыя въ какую-нибудь опредѣленную форму.. Давно позабытые образы выплываютъ и таютъ; давно пережитыя впечатлѣнія снова заставляютъ сильнѣе биться сердце… Контролирующее самосознаніе, сдерживающее при нормальныхъ условіяхъ фантазію и кладущее ея порывамъ порогъ дѣйствительности — смыто безпричиннымъ, но острымъ тоскливымъ чувствомъ, нанесеннымъ, мглой. Сказочное, поражавшее въ дѣтствѣ, сплетается съ дѣйствительностью въ одинъ узоръ. Изъ невѣдомыхъ тайниковъ памяти выползаютъ отрывки фразъ, слышанныхъ двадцать лѣтъ назадъ, возникаютъ картины, давнымъ давно позабытыя. Вотъ смѣющійся мальчикъ съ искрящимися глазами, съ двумя родинками на щекѣ. Это — мой товарищъ, съ которымъ, четверть вѣка тому назадъ, мы вмѣстѣ экзаменовались во второй классъ. Но вѣдь онъ утонулъ уже давно… Лицо расплывается во мглѣ. Слышится ясно другой, хорошо знакомый голосъ. Я вижу пустынную рѣку, на ней въ карбасѣ мой товарищъ по скитанію на далекомъ сѣверо-востокѣ. Я учу его французской пѣсенкѣ, и прибрежные тальники гулко передаютъ хохотъ: товарищъ, незнающій по французски, такъ забавно коверкаетъ слова!.. Но вѣдь онъ умеръ уже, гдѣ-то въ Псковской губерніи. Я самъ читалъ, всего лишь нѣсколько дней тому назадъ, въ газетѣ некрологъ. Умеръ, заразившись тифомъ въ деревнѣ; умеръ, оставивъ четырехъ дѣтей… И еще, и еще возникаютъ и таютъ въ туманѣ лица. И все это люди, давно уже умершіе. Тѣ глаза, которые глядятъ на меня, давно уже погасли и давно уже выѣдены червями. Тоскливое чувство, нагнанное фантастической мглой, пробуждаетъ въ памяти лишь мертвыхъ. Сердце болѣзненно сжимается. Неужели же есть мѣсто, гдѣ нѣтъ этой мглы? Неужели черезъ недѣлю, не больше, я увижу голубое, глубокое небо, померанцовыя рощи, а далѣе — и пальмы африканскаго берега? Теперь въ рѣдкихъ просвѣтахъ я вижу только мокрыя, печальныя деревья, съ которыхъ тихо сыплются хворые листья, сморщенные, блѣдно-зеленые, не успѣвшіе даже состариться, когда эта мгла принесла имъ смерть.

…Станція.

II.

Ясное небо я увидалъ, однако, гораздо раньше, черезъ два часа послѣ выѣзда изъ Лондона, въ каналѣ. Полный мѣсяцъ стоялъ надъ почти заснувшимъ моремъ. Подъ вліяніемъ яркаго луннаго свѣта казалось, что въ бороздахъ, взрытыхъ движеніемъ парохода, плаваютъ безчисленныя стаи золотыхъ рыбокъ съ сверкающей чешуей. Вода была спокойна; не вѣрилось, что здѣсь именно бываютъ короткія волны, — «рубленное море» по англійской терминологіи, — которыя быстро укладываютъ даже тѣхъ, кто въ океанѣ не страдаетъ отъ морской болѣзни. Пассажиры, приготовившіеся къ непріятному переѣзду, гордо похаживали по дрожавшей отъ сотрясеній машины палубѣ и на обычный вопросъ: «are you a good sailor?» (хорошо ли вы переносите море), со страшной увѣренностью отвѣчали: «о, да!» Сколькихъ изъ нихъ каналъ могъ бы изобличить въ хвастовствѣ! Ожили даже дамы, которыя, какъ только пароходъ тронулся, усѣлись на палубѣ въ креслахъ съ выраженіемъ покорнаго упрека морю. («Ну, качай, если хватаетъ совѣсти!..» говоритъ этотъ видъ).

Въ Парижѣ я нашелъ ясное небо; но отпечатокъ осени лежалъ уже на всемъ. Лишь за Бордо ландшафтъ, повидимому, еще не думалъ о смерти. На акаціяхъ — всюду яркая зелень, на поляхъ — цвѣты. Вотъ даже давно невиданная мною душистая богородичная трава (по южному «чепчикъ»); но у насъ теперь она уже высохла въ пыль, а здѣсь еще въ полномъ цвѣту. Мимо между тѣмъ убѣгаютъ печальныя ланды съ сосновыми зарослями. Мы въ Гаскони. Я припоминаю слова Коклэна, котораго видѣлъ недавно въ пьесѣ Ростана:

Ce sont les cadets de Gascogne…

Bretteurs et menteurs sans vergogne.

и присматриваюсь въ пассажирамъ, которые подсѣли въ Даксѣ. Не знаю, всѣ ли они «plus nobles que des filous», но «oeil d’aigle» и «dents de loups» видѣлъ я въ изобиліи. Не успѣвъ еще усѣсться, пассажиры эти принимаются хохотать, разсказывать невѣроятныя исторіи и допрашивать всѣхъ, куда и зачѣмъ ѣдутъ.

Чѣмъ ближе мы подъѣзжали къ испанской границѣ, къ Ируну, тѣмъ опредѣленнѣе становилось тревожное чувство, смущавшее меня еще въ Лондонѣ. Чтобы дать понятіе объ этомъ чувствѣ, нужно представить себѣ человѣка, который очень хорошо изучилъ по «самоучителю верховой ѣзды» это искусство… у себя въ комнатѣ, практикуясь на обыкновенномъ табуретѣ, и которому предстоитъ въ первый разъ усѣсться на настоящаго, довольно строптиваго коня. Ѣздокъ «чуетъ смущенной душой», что первый опытъ закончится большимъ скандаломъ. Со мною было въ томъ же родѣ; но только не съ верховой ѣздой, а съ испанскимъ языкомъ. Я учился ему когда-то, лѣтъ семь тому назадъ, затѣмъ бросилъ, научившись читать съ словаремъ. Когда поѣздка въ Испанію была окончательно рѣшена, я снова взялся за испанскій языкъ и научился довольно бойко, безъ словаря почти, понимать похожденія «Caballero de la Triste figura» (т.-е. Рыцаря Печальнаго образа). Передъ самымъ отъѣздомъ я спохватился, что, собственно, практичнѣе было бы, вмѣсто Донъ-Кихота, изучить обыкновенныя фразы; но было уже поздно. Теперь предстояло съ «табурета» пересѣсть на «настоящаго коня». И вотъ, подъѣзжая къ Ируну, я устраивалъ самому себѣ экзаменъ. Первый билетъ былъ: «заказать обѣдъ въ гостиницѣ». Но, увы! я припоминалъ лишь слезное моленіе Санчо Панса объ ингредіентахъ для приготовленія драгоцѣннаго бальзама: «nu poco de aceite, vino, sal y romero» (немного масла, вина, соли и розмарина). «Vino» — отличная вещь; «aceite» (уксусъ) — пригодится; «sal» (соль), пожалуй, тоже ничего; но «romero» (розмаринъ), зачѣмъ онъ мнѣ? Далѣе, слезное моленіе вѣрнаго оруженосца, не знающаго, дадутъ ли ему ингредіенты или въ шею, тоже не годится для туриста. Навѣрно, теперь никто не говоритъ: будьте великодушны и милосердны и дайте мнѣ пообѣдать… Все обошлось, впрочемъ, благополучно, не столько въ силу моихъ познаній въ испанскомъ языкѣ, сколько потому, что въ Ирунѣ на станціи и въ таможнѣ понимаютъ по французски.

III.

Испанія встрѣтила меня непривѣтливо. Изъ тяжелыхъ тучъ лилъ проливной дождь. Сквозь частую сѣтку его я видѣлъ бурныя воды Бискайскаго залива, окрашенныя въ три цвѣта: бѣлый отъ пѣны у береговъ, зеленый — подальше и лиловый — къ горизонту. Видъ этихъ громаднымъ валовъ, которые мчались съ разметавшейся гривой пѣны на прибрежныя скалы, признаться, подѣйствовалъ на меня не особенно утѣшительно: я вспомнилъ, что черезъ три недѣли придется возвращаться моремъ изъ Африки, т. е., что шесть дней будутъ трепать меня эти волны.

Тучи тяжело припали къ невысокимъ горамъ, поросшимъ до вершины лѣсомъ. По грязной дорогѣ ползли тяжело нагруженныя двухколесныя арбы, запряженныя неуклюжими быками съ какими-то странными подушками между рогами. Такая именно арба описана у Сервантеса. На ней въ клѣткѣ «perezosos y tardios animales» повезли красу Ламанча. Быковъ за «налыгачъ» вели бородатые погонщики въ синихъ блузахъ, съ беретами на головахъ. Далѣе, трусцой выступалъ осликъ, а на немъ, между двумя корзинами, женщина подъ зонтикомъ невѣроятныхъ размѣровъ. За осликомъ три мула волокли допотопный рыдванъ, въ которомъ развалился жирный патеръ… Отрываюсь отъ окна, чтобы присмотрѣться къ попутчикамъ. Ихъ въ нашемъ отдѣленіи достаточно. Прежде всего, утонченно вѣжливый старикъ въ золотомъ пенснэ поверхъ такихъ же очковъ. Сѣдые волосы старика зачесаны назадъ, подъ губой снѣжной бѣлизны — эспаньолка. Такъ гриммируются у насъ въ провинціи актеры, изображающіе въ. мелодрамахъ благородныхъ отцовъ. Въ одной рукѣ у благороднаго отца — Бедекеръ, въ другой — маленькій томикъ, повидимому, словарикъ. Второй пассажиръ — сдобный, крупичатый священникъ съ смачными, постояно причмокивающими губами, весь, какъ будто, смазанный елеемъ. Напротивъ сидятъ два смуглыхъ, черноусыхъ,

крутоносыхъ испанца. Передъ самымъ отъѣздомъ вскакиваетъ еще шестой пассажиръ, неизвѣстныхъ лѣтъ, неизвѣстной національности и неизвѣстной профессіи. Разговоръ завязывается сразу. Благородный отецъ утонченно-вѣжливо приподнимаетъ шляпу, тщательно раскрываетъ углы рта, какъ это дѣлаютъ всѣ, говорящіе на мало знакомомъ языкѣ, и съ ласковой улыбкой обращается къ крупичатому патеру:

— Como es el clima del pais! — замѣчаетъ онъ (Какой здѣсь, однако, климатъ).

— Вы испанецъ? — переспрашиваетъ елейный священникъ.

— Soy aleman! (я нѣмецъ) — такъ же тщательно раскрывая, углы рта, отвѣтилъ благородный отецъ. Послѣдовали комплименты по поводу того, что «senor aleman» такъ хорошо изучилъ испанскій языкъ. Разговоръ принялъ филологическій характеръ. Священникъ допытывался, произносится ли въ нѣмецкомъ языкѣ «ch», какъ «j» въ испанскомъ или какъ-нибудь иначе. Одинъ изъ черноусыхъ испанцевъ вставилъ, что нѣмецкій языкъ, должно быть, очень трудный; но все же не такъ, какъ баскскій, и для доказательства издалъ совершенно непередаваемые звуки, нѣчто среднее между хрюканьемъ и шипѣніемъ разсерженнаго гусака. Тутъ-же сдѣлано было замѣчаніе, что баскскій языкъ очень похожъ на англійскій.

— А вотъ русскій языкъ, такъ тотъ еще труднѣе, — началъ другой черноусый испанецъ. — Говорятъ, въ сорокъ лѣтъ ему нельзя научиться.

Филологическая тема этимъ исчерпалась. Одинъ изъ испанцевъ развернулъ нумеръ «El Liberal», другой «Heraldo de Madrid». Я тоже вспомнилъ, что пріобрѣлъ нумеръ послѣдней газеты въ Крулѣ, и погружаюсь въ чтеніе передовой статьи «Lo que hay que evitar». Газеты были переполнены извѣстіями о готовящемся карлистскомъ возстаніи въ Саррагосѣ. Въ виду этого мнѣ посовѣтововали, когда я покупалъ билеты, не только захватить паспортъ, но и визировать его у испанскаго консула. Къ слову, ни на границѣ, ни въ Мадридѣ никто не поинтересовался ни визой, ни паспортомъ. Завязался страстный политическій разговоръ между испанцами.

— Каковъ по вашему министръ иностранныхъ дѣлъ? — спросилъ читатель «Heraldo de Madrid».

— Bandido! (разбойникъ), — какъ топоромъ отрубилъ читатель «El Liberal».

— Ну, а министръ финансовъ? Онъ вѣдь честный человѣкъ?

— Traidor! (измѣнникъ), — такъ же лаконически отрубаетъ собесѣдникъ. — За сто реаловъ готовъ душу продать.

— Послушайте! Въ министерствѣ много честныхъ людей, — заволновался другой испанецъ.

— Все это одна шайка! Хотятъ лишь обокрасть казну. — И разговоръ продолжался въ томъ же духѣ. Я слышалъ отдѣльныя восклицанія и безаппеляціонные приговоры: «ladron» (воръ), «bergante» (разбойникъ), «bobo» (дуралей), «una cabeza de plomo» (свинцовая башка). Невыгодно, однако, быть испанскимъ министромъ!

— Ну, а каково ваше мнѣніе насчетъ карлистскаго возстанія? — обратился вдругъ ко мнѣ одинъ изъ испанцевъ, замѣтивъ, какъ прилежно я разбираю передовую статью. Теперь наступила моя очередь округлять ротъ и вытягивать углы губъ.

— No entiendo de politica, — скромно отвѣтилъ я, что въ вольномъ переводѣ означаетъ: «моя хата съ краю».

Священникъ, два испанца и неизвѣстный вышли въ Виторіи. Вмѣсто нихъ явились новые пассажиры, смуглый красавецъ лѣтъ 25, жена его, молодая дама съ груднымъ ребенкомъ и мальчикъ лѣтъ 12 въ штанахъ, обшитыхъ лампасомъ изъ золотого галуна, въ курткѣ съ форменными пуговицами и золотыми лаврами на воротникѣ и въ беретѣ (такова форма воспитанниковъ испанскихъ гимназій, «iustitutiones»). Поѣздъ тронулся. Красавецъ взялъ на руки ребенка и сталъ выплясывать съ нимъ, осыпая его ласковыми словами. Мальчикъ, котораго дама звала Павлито, въ то время ловко устраивалъ постельку для ребенка. Маленькій пассажиръ помычалъ немного и заснулъ. Испанцы, повидимому, не могутъ сидѣть съ незнакомыми и потому быстро завязался разговоръ.

— Usted es extranjero, ше рагесе? (Кажется, вы иностранецъ) — ласково спросила меня дама. Я отвѣтилъ. — Французъ? — Мой отвѣтъ вызвалъ всеобщее изумленіе. Россія это такъ далеко. Разговоръ завязался быстро, хотя молодого испанца мнѣ понимать было труднѣе, чѣмъ первыхъ собесѣдниковъ или жену его. Онъ говорилъ по кастильски, конечно, но съ особымъ произношеніемъ, которое затрудняло меня.

Я не встрѣчалъ еще такихъ обаятельно любезныхъ собесѣдниковъ, какъ испанцы. Черноусый красавецъ справился, знаемъ ли мы въ Россіи что-нибудь про Испанію. Я сказалъ, что у насъ она всѣмъ извѣстна, какъ las patria de Cervantes (родина Сервантеса). Затѣмъ разговоръ быстро перескочилъ на политику, къ которой, повидимому, испанцы питаютъ большую слабость. Говорилъ, собственно, испанецъ. Я отвѣчалъ односложно, какъ въ силу запаса словъ, такъ и потому, что помню опредѣленіе, сдѣланное испанскимъ писателемъ Армандо Паласіо Вальдесомъ: «у насъ все прощается, кромѣ возраженій и противорѣчій».

— У насъ было много и все отняли! — закончилъ собесѣдникъ. — «Pobre Espana! Desgraciado pais!» («Бѣдная Испанія! Несчастная страна!») И мнѣ мучительно стало жаль эту гордую націю, рискующую, дѣйствительно, потерять все… Поѣздъ подошелъ къ Бургосу, къ родинѣ Сида Кампеадора, къ столицѣ царей Кастиліи. Мое новые знакомые вышли здѣсь. Мы разстались, какъ старые друзья.

— Yogase Usted cen Dios, senor Ruso! (Поѣзжайте съ Богомъ, господинъ русскій!) — крикнулъ мнѣ Павлито, когда поѣздъ тронулся.

IV.

Страна, по которой мы ѣхали теперь, меньше всего напоминала край, гдѣ воздухъ «лимономъ и лавромъ пахнетъ». До горизонта, очерченнаго грядой невысокихъ, зубчатыхъ, лиловыхъ холмовъ, тянется унылая, безлѣсная, волнистая равнина. Было до того холодно, что приходилось кутаться въ плэды. Кое-гдѣ на равнинѣ, прямо на юру виднѣлись отдѣльные домики, жилища labradores, крестьянъ собственниковъ. Въ сильный бинокль я различилъ людей, пахавшихъ буроватую землю допотопнымъ плугомъ alamo negro, запряженнымъ быками. Въ этой части Старой Кастиліи, подальше отъ линіи желѣзной дороги, говорятъ, особенно сохранилась прежняя Испанія. Здѣсь можно встрѣтить еще крестьянъ, закутанныхъ, какъ въ плащъ, въ свое grandeza (величіе), увѣренныхъ, что выше ихъ лишь одинъ король. Здѣсь, говорятъ, можно встрѣтить еще гордыхъ labradores, какихъ далъ Рохасъ (Rojas) въ своемъ «Dal Rey abajo Ninguno» и Морето въ «Valiente Justiciero». Отсюда вышли тѣ крестьяне, которые защищали Испанію «плугомъ и мечемъ» (Aratro et ense). Отсюда явились доблестные защитники Сарагосы и… здѣсь также твердыня воинствующаго католицизма. — Сгущается ночь, холодная, догадливая, безконечность которой особенно чувствуется въ испанскомъ вагонѣ, накуренномъ до того, что воздухъ хоть ножомъ рѣжь. Наиболѣе выносливый и терпѣливый путешественникъ перепробуетъ напрасно не одну позу, чтобы вздремнуть хоть на нѣсколько минутъ. Но все имѣетъ конецъ. Проходитъ и длинная осенняя ночь. Дождь пересталъ. Небо прояснилось. Виднѣлись лишь кое-гдѣ тѣ круглыя, мелкія дождевыя тучки, которыя напоминаютъ брызги грязи на великолѣпномъ голубомъ шелковомъ балдахинѣ. Мы ѣхали дикой равниной, усыпанной громадными валунами. Нигдѣ ни деревца. Торчали лишь въ завѣтріи жалкіе кусты молочайника. Вотъ сѣрая, мрачная котловина, а въ ней — колоссальное, холодное, суровое зданіе съ высокой башней. Это — Эскуріалъ. Сердце бьется сильнѣе. Близокъ Мадридъ, который въ воображеніи все еще окутанъ поэтической дымкой, навѣянной чтеніемъ. Безъ сомнѣнія, Мадридъ рѣзко отличается отъ другихъ европейскихъ городовъ. Онъ лежитъ въ тѣсныхъ границахъ, намѣченныхъ строителями, и не расплывается незамѣтно въ своихъ контурахъ. Берлинъ, Парижъ, Лондонъ окружены широкимъ поясомъ пригородовъ. Уличный шумъ тамъ мало-по-малу теряется въ тишинѣ полей. Безконечныя предмѣстья, сливающіяся незамѣтно съ столицей, носятъ полугородской, полудеревенскій характеръ. Не то мы видимъ въ Мадридѣ. У него нѣтъ пригородовъ. Городъ кончается сразу. За великолѣпными улицами непосредственно начинается дикая, пустынная равнина. Ни одинъ домъ, какъ-будто, не дерзнулъ оставить тѣсную толпу товарищей и выступить въ поле. Зданія жмутся другъ къ другу на безконечномъ пустырѣ, какъ-будто боятся холода, жары и лихихъ людей. Испанскій писатель (Benito Perez Goldôs) сравнилъ Мадридъ съ громаднымъ караваномъ, расположившимся на ночь въ безконечной пустынѣ. Наступитъ утро, караванъ снимется и тронется дальше, не взглянувъ даже на то мѣсто, гдѣ провелъ ночь. За громадными домами, безъ всякой переходной тѣни, разстилается глухая степь, въ которой преобладаютъ желто-сѣрый и бурый тона. Равнина эта, повидимому, никогда не вѣдала плуга. Вѣтеръ, налетающій съ далекихъ холмовъ, поднимаетъ тучи пыли и несетъ ее въ глаза любопытнымъ пассажирамъ, высунувшимся въ окна вагоновъ. Изрѣдка на монотонной равнинѣ видѣнъ до-историческій кирпичный заводъ или одинокій домишко. Облупленныя стѣны его и подслѣповатыя окна съ радужными стеклами придаютъ ему особое выраженіе. Домишко какъ-будто испуганъ тѣмъ, что забрался такъ далеко одинъ. Поѣздъ подползаетъ ближе къ кирпичному заводу. Теперь видно, что къ послѣднему тѣснится еще нѣсколько жалкихъ хибарокъ, слѣпленныхъ изъ соломы и глины. Возлѣ нихъ — громадныя кучи отбросовъ, повидимому, вывезенныхъ изъ города. Оборванные мусорщики роются въ кучахъ газетной бумаги, тряпокъ, битыхъ бутылокъ, соломы и пр. Тутъ же гомозится толпа полуголыхъ ребятишекъ, кожа которыхъ имѣетъ такой же бурый тонъ, какъ и вся равнина. Лица у ребятишекъ оживленныя, черные глаза сверкаютъ. Доносится заразительный смѣхъ… Порой мы проползаемъ мимо громадной лужи, въ которую смотрится небо и какъ бы удивляется, что въ вонючемъ зеркалѣ оно кажется такимъ грязнымъ. Поѣздъ остановился. Меня окружила толпа нервныхъ, черноволосыхъ людей, которые успѣваютъ сказать двадцать словъ, прежде, чѣмъ я могу вспомнить одно. Еще черезъ минуту меня съ багажомъ вталкиваютъ въ старинный рыдванъ, запряженный мулами. Тамъ уже сидитъ жертва, изловленная раньше меня. Съ грохотомъ и трескомъ рыдванъ тронулся, когда черноволосые ловцы убѣдились, что больше никого не поймаютъ. По англійскимъ источникамъ я имѣлъ самыя мрачныя представленія объ испанскихъ гостиницахъ; но они оказались до крайности преувеличенными. Прежде всего поражаетъ удивительная дешевизна этихъ гостиницъ. Въ этомъ отношеніи, Испанія идеальный край для путешественниковъ. За пять песетъ въ день, т. е. за 1 р. 40 к., можно имѣть полный пансіонъ въ casas de huespedes; за 8 песетъ, т. е. 2 р. 20 коп. — пансіонъ въ хорошей гостиницѣ съ завтракомъ изъ четырехъ блюдъ и обѣдомъ изъ семи блюдъ, съ великолѣпнымъ испанскимъ виномъ.

V.

Чудное голубое небо. Солнце, Sol criador, какъ величаютъ его испанцы, припекаетъ, какъ у насъ въ іюнѣ, но оно льетъ на площадь не тотъ палящій зной, во время котораго по улицамъ бродятъ «лишь собака да англичанинъ», «un perro o un inglés», а живительную теплоту, пробуждающую бодрое, жизнерадостное настроеніе. Я — въ сердцѣ Мадрида, на площади Пуэрта-дэль-Соль, куда, какъ артеріи, прибѣгаютъ главныя улицы города: Калье-Маіоръ, Кальедэль-Ареналь, Каррера де-С.-Херонимо и др. Меня оглушаетъ говоръ, пѣніе нищихъ, выкликанія политическихъ памфлетовъ… Пуэрта-дель-Соль не просто площадь, а въ одно и то же время открытый салонъ, бульваръ, театръ, академія, садъ, рынокъ, мѣсто для фехтованья. Отъ разсвѣта до двухъ часовъ ночи здѣсь можно найти всегда громадную толпу. Здѣсь торгуютъ, говорятъ о политикѣ, объясняются въ любви, гуляютъ, читаютъ газеты, охотятся за должниками, разыскиваютъ пріятелей, приготовляютъ демонстрацію противъ «necio viliano» (мерзавца), занимающаго какой-нибудь постъ въ кабинетѣ, здѣсь смакуютъ la chronique scandaleuse. Безпрерывной волной идутъ воспитанники учебныхъ заведеній, горничныя, генералы, крестьяне, священники, закутанные въ черные плащи, съ сигарами въ зубахъ, дамы, одѣтыя по парижски, но съ кружевной «мантильей» вмѣсто шляпы, бродяги, которые, узнавъ въ васъ иностранца, не преминутъ попросить «хоть щенка» («щенкомъ», perro chico въ Испаніи зовутъ монету въ пять сантимосъ; монету въ 10 сантимосъ величаютъ «псомъ», perro gordo). Вотъ «toreros», т. е. участники въ боѣ быковъ, въ широкополыхъ шляпахъ, съ косичками сзади. Гомонъ виситъ надъ площадью отъ выкликаній газетчиковъ и продавцовъ сладостей («кабаллеросъ, лучшія конфекты во вселенной, по „щенку“ за пакетъ»), отъ шарканья, старческаго кашля, восклицаній молодежи, заразительнаго смѣха граціозныхъ дѣвушекъ-фабричныхъ, съ кружевными мантильями на черныхъ, какъ вороново крыло, изящно подобранныхъ волосахъ, отъ звонковъ электрическаго трамвая, бренчанья гитары, пѣнія слѣпцовъ. Гремитъ военный маршъ, въ которомъ особенно рѣзко выдѣляются звуки ударныхъ мѣдныхъ инструментовъ, на восточный ладъ. Изъ безчисленныхъ кафэ выбѣгаютъ люди съ сигарами въ зубахъ, чтобы посмотрѣть на процессію. Вначалѣ показываются мальчишки въ синихъ блузахъ и беретахъ, ребятишки въ возрастѣ отъ четырехъ до десяти лѣтъ. Они машутъ руками и стараются попасть въ тактъ нѣсколько дикаго марша. За мальчишками идутъ солдаты, въ клеенчатыхъ кэпи, въ красныхъ штанахъ съ синими лампасами и въ сандаліяхъ. Иные солдаты въ чулкахъ, у другихъ сандаліи обуты прямо на босую ногу… Васъ захватываетъ эта праздная, веселая, жизнерадостная, утонченно-вѣжливая толпа. Какъ бы вы ни были печально настроены, какъ бы ваши нервы ни были истрепаны и измочалены, — вы поддаетесь общему настроенію. На васъ дѣйствуетъ эта общая приподнятость, это прекрасное голубое небо, эти потоки солнечнаго свѣта, оживляющіе, какъ чудное испанское вино. Вы вздыхаете облегченно и начинаете невольно улыбаться.

— «El Pueblo»! берите «El Pueblo», защитника демократіи! — пронзительно выкликаетъ маленькій босоножка въ громадномъ беретѣ.

— Кабаллеросъ, спрашивайте «Донъ-Кихотъ», тамъ отмѣнная каррикатура на поповъ, — старается перекричать другой маленькій политикъ, замѣтивъ двухъ патеровъ въ черныхъ плащахъ и въ круглыхъ шапочкахъ съ четырьмя рожками. Испанію мы не можемъ себѣ представить иначе, какъ классической страной дикаго фанатизма и воинствующаго католицизма, всесильнаго здѣсь. Между тѣмъ, нигдѣ, кажется, оппозиціонныя газеты не наполнены такими рѣзкими статьями противъ клерикализма, какъ здѣсь. Я купилъ «Донъ-Кихота», сатирическій журналъ, состоящій всего изъ четырехъ страницъ. Изъ нихъ двѣ — заняты каррикатурами. Одна — посвящена событіямъ, подготовляющимся въ Аррагоніи, т. е. возстанію карлистовъ. Рядъ вооруженныхъ съ ногъ до головы ословъ шествуетъ подъ хоругвью съ надписью: «Viva la Virgen! Viva Carlos VII!» Другая каррикатура изображаетъ тучу нетопырей въ клерикальныхъ шапочкахъ и несмѣтную массу жабъ, змѣй, ящерицъ и другихъ гадовъ, ползущихъ черезъ Пиренеи изъ Франціи въ Испанію. Подпись гласитъ: «La lenta pero continuada invasion de las ordenes religiosas» (т. e. медленное, но безпрерывное вторженіе религіозныхъ орденовъ). Нѣтъ сомнѣнія, «отсталая» Испанія въ дѣлѣ свободы слова и совѣсти ушла дальше, чѣмъ нѣкоторые изъ ея обличителей: за такой рисунокъ, немного десятковъ лѣтъ тому назадъ, журналъ былъ бы сожженъ вмѣстѣ съ редакторомъ.

— Карандаши, что сами пишутъ, ремешки самые лучшіе и всего только за «щенка»! — голоситъ густымъ басомъ великолѣпная черная борода.

— Лотерейные билеты. Розыгрышъ — черезъ два дня! — тянетъ одноглазая старуха. Объявленія о продажѣ лотерейныхъ билетовъ видны всюду. Всѣ разносчики продаютъ ихъ. Билеты пришпиленны къ беретамъ и шляпамъ продавцовъ. Я подошелъ къ окну книжнаго магазина. Прежде всего меня поразила дешевизна книгъ: толстый, увѣсистый томъ — предлагается за песету (28 к.), а то и за два реала (14 к.). Затѣмъ бросается въ глаза обиліе памфлетовъ, посвященныхъ современному кризису Испаніи. Въ «отсталой» странѣ, повидимому, не зажимаютъ ротъ критикамъ, не велятъ признавать, что все обстоитъ благополучно. Увидалъ я тутъ же переводы съ русскаго, главнымъ образомъ, произведенія Толстого. Выставлены еще переводы Тургенева и «Воспоминанія» кн. Крапоткина.

Я купилъ памфлетъ: «Вопросы дня», помѣченный шестымъ изданіемъ, и зашелъ въ кафэ, чтобы пробѣжать его. «Англія практикуетъ у насъ тотъ же маневръ, — доказываетъ, между прочимъ, авторъ (Франсиско де ла Эскалера), который употребляла во Франціи во времена революціи, когда изъ эмигрантовъ и шуановъ устроила настоящую англійскую партію. Англіи, повидимому, нужна или Испанія, находящаяся всецѣло въ ея рукахъ, какъ, напр., Португалія, или же Испанія, ослабленная внутренними неурядицами и потерявшая волю и иниціативу. Ей нужна страна, съ которой можно сдѣлать рѣшительно все, страна, могущая защищаться лишь ложью и хитростью, словомъ, родъ Турціи на далекомъ западѣ. Наше положеніе теперь отчаянное. Мы становимся объектомъ алчнаго вожделѣнія. Потеря Кубы, Филиппиновъ и Пуэрто Рико — лишь начало окончательнаго расхвата Испаніи… Есть, конечно, одна Испанія, которая умираетъ и лучше, если она умретъ возможно скорѣе; но нація наша не вырождается, она здорова, рвется къ жизни и свѣту. Должна возродиться другая Испанія, федеративная, демократическая. Испанія, объединенная деспотизмомъ и невѣжествомъ — осуждена на смерть. Она должна возродиться для свободы при помощи свободы. И когда всѣ провинціи поймутъ это, — обновленіе свершится». Грустное чувство навѣяло на меня чтеніе памфлета. Я припомнилъ страшныя картины послѣдняго великаго испанскаго художника Гойя «Казнь патріотовъ въ 1808 г.» и «Осада Сарагосы'», которыя только что видѣлъ въ «Національномъ музеѣ». Мнѣ припомнились также огненныя поэмы пѣвца борьбы за независимость — Мануэля Хозе Кинтана, его оды «Al armamento de las provincias espanolas» (На вооруженіе испанскихъ провинцій) и «А Espana, despues de la revoluzion de Marzo» (Испанія послѣ мартовской революціи), которыя заучивалъ наизусть. Вспомнилъ героевъ партизанской войны: Эль Эмпесинадо, Хуана Палеара, Морильо, священника Марино и др. И за кого сражался народъ? Чего онъ добился отчаяннымъ сопротивленіемъ? Возвращенія Фердинанда VII, который немедленно принялся казнить друзей свободы, сражавшихся для него, возобновилъ тайную полицію, призвалъ іезуитовъ, возстановилъ инквизицію и вступилъ въ тайные переговоры со свящ. союзомъ для усмиренія народа. Пѣвца независимости посадили въ крѣпость, гдѣ онъ провелъ шесть лѣтъ. Націонализмъ — одна изъ тѣхъ идей, въ исторіи которыхъ особенно ярко наблюдаемъ три періода: 1) за идею преслѣдуютъ, 2) идея торжествуетъ и 3) во имя идеи начинаютъ преслѣдовать другихъ… Изъ соображеній историческаго свойства меня вызываетъ пронзительный крикъ мальчишки: «Asiéntos de Barréra» (мѣста у барьера), «Boletins de sombra!» (Билеты въ тѣни цирка). Сегодня — бой быковъ, «пятнадцатая коррида сезона», какъ значится на громадныхъ афишахъ на всѣхъ перекресткахъ.

VI.

«Пойти или не пойти на бой быковъ?» — рѣшалъ я и въ Лондонѣ, и въ вагонѣ, и въ Мадридѣ. Съ одной стороны, описанія заставляли содрогаться отъ ужаса; съ другой, — какъ пропустить послѣдній чисто испанскій couleur locale въ европеизированномъ Мадридѣ? Я видѣлъ состязаніе боксеровъ, а вѣдь зрѣлище, какъ человѣкъ бьетъ человѣка болѣе отвратительно, чѣмъ состязаніе человѣка съ быкомъ. Кончилось тѣмъ, что я внялъ убѣдительному увѣщанію мальчишки, предлагавшему за 20 реаловъ (около 1 р. 40 к.) «лучшее мѣсто въ мірѣ». До цирка, до Plaza de Toros ведетъ красивая, бойкая улица, впадающая въ Пуэрта-дель-Соль — Калье де Алкама. Значительная часть ея проходитъ мимо громаднаго, прекраснаго парка — Буэнъ Ретиро. Затѣмъ улица приводитъ къ колоссальному круглому цирку, построенному въ мавританскомъ стилѣ изъ кирпича и гранита. А далѣе городъ сразу кончается. За циркомъ непосредственно начинается волнистая, буроватая пустыня, очерченная на горизонтѣ цѣпью невысокихъ горъ (Сьерра де Гуадаррама). Съ нихъ во всякое время года можетъ сорваться на столицу леденящій вѣтеръ, который приноситъ съ собой воспаленіе легкихъ и смерть. Поэтому-то въ Мадридѣ совѣтуютъ спрятать пальто… лишь сорокового мая. (Hasta еі cuarenta del Mayo no te quites el sayo). По дорогѣ къ цирку валила толпа. Шли группами и сплошной волной. Вагоны электрическаго трамвая были биткомъ набиты. Въ томъ же направленіи тянулась безконечная цѣпь извощичьихъ дрожекъ и собственныхъ экипажей. Предъ входомъ въ циркъ расположился цѣлый лагерь маркитантовъ: оборванныя женщины предлагали какія-то лепешки и трубочки съ кремомъ; далѣе мальчишки усердно поддували ручными мѣхами угли подъ котломъ, въ которомъ шипѣло и пузырилось какое-то густое и тягучее варево. Нищіе голосили на всѣ лады и тыкали въ лицо уродливыя культяпки или пальцы, сросшіеся вмѣстѣ въ какое-то копыто. Маленькіе, черноглазые, босоногіе разносчики ожесточенно выкликали желтыя программы предстоящаго зрѣлища. За «щенка» вы получаете полную біографію не только эспадасъ (т. е. тореадоровъ), выступающихъ сегодня, но и всѣхъ восьми быковъ. Я обошелъ громадное зданіе. Всюду стояли усиленные патрули карабинеровъ и полицейскихъ. Карабинеры, въ странныхъ шляпахъ опереточнаго типа, держали коней въ поводу и, повидимому, были приготовлены ко всему. Сотни мальчишекъ слонялись тутъ же или устраивали шалашики у заднихъ воротъ, черезъ которыя выволакиваютъ убитыхъ быковъ и лошадей. Я вошелъ въ циркъ. Нужно представить себѣ громадную, открытую арену, шаговъ въ 250 діаметромъ, т. е. шаговъ 750 по окружности. Къ ней уступами, какъ въ римскихъ циркахъ, спускаются концентрическіе ряды гранитныхъ скамей. Арена окружена невысокимъ, аршина въ 2½ заборомъ. За нимъ, на разстояніи четырехъ или пяти шаговъ, другой барьеръ, повыше, къ которому и спускаются гранитныя скамьи. Вокругъ стѣнъ — опять скамьи въ нѣсколько рядовъ, а надъ ними ложи. Одна изъ нихъ убрана въ мавританскомъ стилѣ, а надъ ней — королевская корона. Рядомъ съ этой ложей двѣ другія, отдѣланныя бархатомъ — для губернатора, дающаго сигналъ къ началу боя, и для премьера. Противъ королевской ложи запертыя ворота. Весь циркъ былъ наполненъ гомономъ, крикомъ, пѣньемъ, свистомъ, завываньемъ, оборванныхъ разносчиковъ, предлагавшихъ фисташки и пиво. На аренѣ тысячи зрителей. Они смотрѣли, какъ служители въ красныхъ рубахахъ посыпали площадь пескомъ и поливали ее. Скамьи наполнялись. Какая пестрая смѣсь типовъ! Вотъ молодые люди, которыхъ въ Лондонѣ я принялъ бы за клэрковъ, рядомъ съ ними — толстые, пожилые господа съ увѣсистыми золотыми цѣпями по борту жилетовъ. Далѣе — пожилая дама въ черной кружевной мантильѣ на сѣдыхъ волосахъ. А рядомъ съ ней — загорѣлый, плохо одѣтый, еще хуже выбритый господинъ въ широкополой шляпѣ и съ такимъ лицомъ, что машинально щупаешь карманъ: все ли въ немъ обстоитъ благополучно. А тамъ сидятъ, повидимому, носильщики или погонщики муловъ. Мѣсто стоитъ 20 реаловъ и обошлось имъ, должно быть, цѣной не малыхъ лишеній. Рядомъ съ носильщиками солдаты, гимназисты въ форменныхъ беретахъ, молодыя изящныя женщины съ матовыми, какъ бы точеными лицами, дамы съ грудными младенцами. Въ ложахъ, повидимому, золотая молодежь. Отъ лондонской она отличается большей вѣжливостью, большею красотою и не признаваніемъ цилиндровъ. Ряды скамей принимаютъ живописный видъ вслѣдствіе пестрыхъ вѣеровъ, которыми вооружены рѣшительно всѣ и которые, собственно говоря, теперь излишни: въ громадномъ, открытомъ гранитномъ зданіи скорѣе прохладно, чѣмъ жарко. Затрубили трубы, и раздался рѣзкій звонъ литавровъ. На аренѣ показались два альгвазила верхомъ, въ черныхъ короткихъ плащахъ, въ шляпахъ съ перьями, съ кружевными манжетами и стали выгонять толпу, которая бросилась занимать мѣста. Арена очистилась. Внезапно, какъ порывъ вѣтра, сорвался взрывъ хохота, свистъ и улюлюканье. Черезъ всю арену перебѣгаютъ запоздавшіе зрители: старикъ въ широкополой шляпѣ и простоволосая дѣвушка, косы которой убраны цвѣтами. Теперь арена была совершенно пуста. Губернаторъ изъ своей ложи махнулъ платкомъ. Снова затрубили трубы и загремѣли литавры. Ворота противъ королевской ложи распахнулись, и при оглушительныхъ аплодисментахъ, въ которыхъ тонули совершенно звуки марша, показалась блестящая «кадрилья». Впереди шли, сверкая золотомъ на театральныхъ костюмахъ, «эспадасъ» (тореадоры), стройные и граціозные, какъ прирѣчные осокори. Это все — знаменитости: Антоніо Фуэнтесъ, Хозе Гарсіа, выступающій подъ псевдонимомъ Алгабальо, Рафаэль Молина, только что раскрывшій свой псевдонимъ Хагартихо, и Рафаэль Гонзалесъ. По маленькимъ книжкамъ составляющимъ серію Biblioteca Taurina и продающимся въ циркѣ, я знаю, что ни одному изъ четырехъ «зспадасъ» нѣтъ еще 30 лѣтъ, что Хагартихо убилъ въ одинъ сезонъ 200 быковъ и чуть не былъ поднятъ на рога въ Севильи; что Фуэнтесъ получилъ въ прошломъ году 100 тысячъ песетъ (около 28 тысячъ руб.) «гонорара»; что Алгабальо любитъ проводить часы досуга въ своемъ великолѣпномъ помѣстьѣ близъ Алхесйраса и т. д. За «эспадасъ» идутъ, тоже сверкая золотымъ шитьемъ великолѣпныхъ костюмовъ, — «бандериллеросъ». Ихъ имена тоже значатся на афишѣ. Далѣе слѣдуютъ «капеадоросъ» съ малиновыми плащами, подбитыми лиловымъ шелкомъ на рукахъ. За ними верхомъ нѣсколько «пикадоросъ», въ широкополыхъ шляпахъ, въ короткихъ курткахъ и въ желтыхъ широкихъ замшевыхъ штанахъ. Въ рукахъ у всадниковъ — длинныя пики съ очень короткимъ, не болѣе, чѣмъ въ дюймъ, остріемъ. Шествіе замыкали конюхи, «чулосъ», въ красныхъ рубахахъ съ синими выпушками. Оглушительно гремятъ литавры. «Кадрилья» обходитъ арену. «Эспадасъ» и «бандериллеросъ», проходя мимо губернаторской ложи, снимаютъ шапочки. Музыка умолкла. Эспадасъ и бандериллеросъ перескочили черезъ барьеръ. На аренѣ остались пикадоросъ, капеадоросъ и нѣсколько конюховъ. Тутъ я разсмотрѣлъ жалкихъ клячъ съ выдавшимися ребрами и вылѣзшею шерстью, на которыхъ сидѣли всадники. Глаза у клячъ были крѣпко завязаны клѣтчатыми платками. Альгвазилъ вручилъ одному изъ конюховъ (торилеро) ключъ, брошенный губернаторомъ. И вотъ желѣзныя двери противъ королевской ложи открылись съ большими предосторожностями. Черезъ нѣсколько секундъ тамъ показалась грожадная голова съ длинными, острыми и изогнутыми рогами. Еще черезъ секунду на арену стремительно выскочилъ колоссальный, муругій быкъ. Раздались отрывистыя восклицанія:

— Tiene buenas carnes (мяса великолѣпны).,

— Сага venerable! (почтенная физіономія) — коротко замѣтилъ другой знатокъ. Быкъ, между тѣмъ, ослѣпленный на мгновеніе яркимъ свѣтомъ и оглушенный гамомъ, остановился и глухо замычалъ; но немедленно затѣмъ кинулся на одного капеадора, который почти по ноздрямъ мазнулъ животное своимъ плащомъ. Капеадоръ стремительно побѣжалъ къ барьеру и перескочилъ черезъ него. Быкъ повернулся. Тутъ онъ замѣтилъ пикадора, который направлялъ въ него пику. Въ мгновеніе быкъ подскочилъ къ всаднику, всадилъ рогъ почти до основанія въ животъ несчастной лошади, приподнялъ и швырнулъ ее на арену. Упавшаго пикадора моментально подхватили конюхи, а капеадоросы въ это время своимъ плащами отвлекли быка въ другую сторону.

— Anda que vales un tresoro! (Вотъ животное, стоющее сокровища) — раздались крики со всѣхъ сторонъ.

— Вамъ дурно, сеньоръ иностранецъ! — насмѣшливо крикнула мнѣ на ухо сосѣдка. — Повидимому, по ошибкѣ, вмѣсто дѣтской, вы попали въ Plaza de Toros? — Признаться, я былъ потрясенъ. У лошади изъ широкой раны вывалились внутренности; но пикадоръ ударами заставилъ коня приподняться и вскочилъ опять въ сѣдло. По песку, какъ длинныя окровавленныя тряпки, волоклись кишки. Быкъ снова подскочилъ и однимъ ударомъ окончательно свалилъ раненую лошадь. Она конвульсивно дернула ногами и околѣла. Конюхи быстро сняли сѣдло, узду и засыпали лужу крови пескомъ. Быкъ, между тѣмъ, бросился на другого коня и всадилъ ему рогъ въ бокъ. Кровь хлынула на арену широкой струей. Очевидно, была перерѣзана яремная жила.