Картинки-невидимки

Вступление

КАРТИНКИ-НЕВИДИМКИ

Странное дело! Всякий раз, как чувства во мне разгорятся с особенной силой и так вот и просятся наружу — точно кто свяжет мне и руки и язык! Ни передать, ни высказать того, что у меня на сердце! А, ведь, я художник; я и сам это вижу, и от других слышу, ото всех, кто только видел мои рисунки и наброски.

Человек я бедный и живу в узеньком переулке; светом я, впрочем, богат: каморка моя в самом верху, и я пользуюсь видом на все соседние крыши. Первые дни по переезде в город мне было как-то не по себе: тесно, скучно, вместо леса и зелёных холмов на горизонте — одни закоптелые трубы. Ни одной знакомой души, ни одного дружеского, приветливого лица!

Но раз вечером подхожу я в грустном раздумье к окошку, растворяю его и выглядываю… Вот радость-то! На меня приветливо глядит знакомый круглый лик, мой лучший, давнишний друг — месяц! Он ничуть не переменился, всё такой же, как и в то время, когда светил бывало ко мне из-за ветвей ив, росших у болота. Я послал ему воздушный поцелуй, а он заглянул в мою каморку и пообещал наведываться ко мне каждый вечер, когда выйдет на прогулку. Он и сдержал слово; жаль только, что визиты его обыкновенно так коротки! Он всякий раз что-нибудь рассказывает мне о том, что видел или накануне, или в этот же вечер. «Набрасывай эти картинки в тетрадь, и выйдет целая книжка с картинками!» — сказал он мне в первое же своё посещение. Я так и делал вечер за вечером и мог бы теперь предложить вам своего рода новую «Тысячу и одну ночь» в картинах, да это, пожалуй, было бы уж слишком! Даю поэтому лишь несколько картинок; я не выбирал их, они являются здесь в том же порядке, в каком набросаны у меня. Гениальный художник, поэт, или композитор сумел бы воспользоваться этим материалом лучше, я же могу дать только одни бледные наброски вперемежку с собственными размышлениями, — месяц навещал меня, ведь, не каждый вечер: случалось, что его заволакивали облака.

Примечания

Вечер I

Вечер I

«Прошлою ночью», — говорю словами самого месяца — «я скользил по ясному небу Индии, глядясь в воды Ганга. Лучи мои тщётно силились проникнуть сквозь чащу старых платанов; густолиственные ветви их переплелись и образовали стену, непроницаемую, как броня черепахи. Вдруг из чащи вышла молодая девушка, лёгкая, как газель, прекрасная, как сама Ева, истая дочь Индии, поражающая какою-то воздушною прелестью, и в то же время пышной роскошью форм. Сквозь тонкую кожу, казалось, просвечивали самые мысли девушки. Колючие лианы рвали её сандалии, но она быстро шла вперёд. Хищный зверь, только что утоливший в реке свою жажду, пугливо отпрянул в сторону: в руках у девушки сияла лампада. Я видел, как переливалась алая кровь в нежных пальчиках, прикрывавших пламя от ветра. Вот она подошла к реке и пустила лампаду по течению. Огонёк заколебался; вот-вот он погаснет, но нет! Девушка провожала его сияющим взором; все силы её души сосредоточились в сверкающих огнём глазах, опушенных шёлковой бахромой длинных ресниц. Ведь, если огонёк будет гореть, пока лампада не скроется из вида — милый её жив; погаснет — значит, он умер! Лампада плыла, огонёк горел, то вспыхивая, то замирая, а с ним вместе то вспыхивало надеждой, то замирало и сердце девушки. Вот она опустилась на колени, и уста её зашептали молитву. Невдалеке притаилась в густой траве холодная скользкая змея, но девушка не думает о ней; мысли её несутся к Браме и к милому. «Он жив!» — радостно восклицает она, и горы шлют отклик: «Он жив!»

Вечер II

Вечер II

«Вчера», — рассказывал месяц: «я заглянул во дворик, стиснутый со всех сторон высокими стенами домов. Вокруг наседки с целым выводком цыплят прыгала прехорошенькая маленькая девочка, а наседка отчаянно кудахтала и топорщила крылья, стараясь укрыть своих деток. На шум явился отец девочки и принялся бранить шалунью. Я скрылся и скоро забыл про эту историю, но сегодня, всего несколько минут тому назад, я опять заглянул во двор. Сначала всё было тихо, но скоро явилась девочка, подкралась к курятнику, отодвинула задвижку и шмыгнула в угол, где сидела наседка с цыплятами. Курица закудахтала, цыплята запищали и принялись метаться из угла в угол; девочка гонялась за ними. Я видел всё это в щёлочку курятника, и мне было очень досадно на злую шалунью. То-то обрадовался я, когда в курятник вошёл её отец! Он схватил девочку за руку и напустился на неё ещё сердитее, чем вчера. Она откинула головку назад; большие голубые глаза её были полны слёз. «Зачем ты забралась сюда?» — спросил отец. Она заплакала: «Я… я хотела поцеловать курицу и попросить у неё прощения за вчерашнее, да боялась сказать тебе»!.. И отец поцеловал невинную малютку в лоб, а я — в глазки и в губки!»

Вечер III

Вечер III

«Недалеко есть переулок до того узкий, что я могу заглянуть в него мимоходом лишь на минуту, но мне довольно и этого беглого взгляда, чтобы рассмотреть, какие люди там ютятся. Сегодня я видел там женщину. Шестнадцать лет тому назад она была ребёнком и беззаботно играла в саду старого пасторского дома, за городом. Старые кусты роз, доживавшие свой век, росли вкривь и вкось, а свежие дикие побеги их перекидывались через дорожку и переплетались с ветвями яблонь. На кустах, однако, виднелись ещё кое-где розы. Они, хоть и не отличались уже обычной красотой цариц цветов, всё-таки украшали кусты и разливали вокруг благоухание. Куда прекраснее их была, по-моему, дочка пастора. Она притащила под кусты маленькую скамеечку и сидела тут, баюкая и целуя свою куклу с провалившимися щеками. Прошло десять лет, и я увидел девушку в великолепно убранной бальной зале. Она была невестой богатого купца. Я порадовался её счастью и часто потом следил за нею тихими вечерами. Увы! Мало кто думает о моём ясном, всевидящем оке! Прекрасная роза моя тоже росла вкривь и вкось, пускала дикие побеги, как розовые кусты в пасторском саду! И среди будничной жизни разыгрываются своего рода трагедии; вчера вечером я видел в узком переулке последнее действие одной из таких трагедий. Девушка лежала на постели при смерти, но злой хозяин, единственный её покровитель, безжалостно отдёрнул занавески. «Вставай, принарядись, пугало ты этакое!» — грубо крикнул он на неё. «Добывай деньги, или я вышвырну тебя на улицу! Ну, живо!» — «Я умираю! Дайте мне отойти с миром!» — молила она. Но он поднял её силой, сам нарумянил её щеки, убрал голову цветами и, посадив её у открытого окна, близ ярко горящей свечки, ушёл. Я смотрел на неё. Она сидела неподвижно, уронив руки на колени. Ветер порывисто захлопнул окно; одно из стёкол вылетело, занавеска взвилась над головой девушки, но она не шевельнулась: она умерла! Из открытого окна глядело немое нравоучение — моя роза из пасторского сада».

Вечер IV

Вечер IV

«Вчера вечером я побывал в немецком театре, в одном провинциальном городке!» — начал месяц. «Театром служила конюшня: стойла были переделаны в ложи, деревянные перегородки обиты разноцветной бумагою. С низкого потолка спускалась небольшая железная люстра; как раз над нею в потолок вделали опрокинутый вверх дном бочонок, чтобы люстру можно было поднимать кверху, как это делается в больших театрах. «Динь-динь!» — зазвонил суфлёр, и люстра — прыг в бочонок; теперь уж все знали, что представление сейчас начнётся! На представлении присутствовала проезжая княжеская чета; театр поэтому был набит битком, только под самою люстрой образовалось что-то вроде маленького кратера. Тут не сидело ни души, — свечи оплывали, и сало то и дело капало на пол: «кап-кап!» Я видел всё это, — в театре стояла такая жара, что пришлось открыть люки, заменявшие окна. С улицы в них заглядывали мальчишки и девчонки, даром что в театре сидела полиция и грозила им палкою. Перед самым оркестром восседала на двух старых креслах княжеская чета. Обыкновенно эти места занимали бургомистр и его супруга, но сегодня им пришлось сесть на простые скамьи наряду с прочими горожанами. «То-то! И над нашими господами, знать, есть господа!» — шушукались между собою кумушки, и всё кругом приобретало в их глазах ещё более праздничный вид. Люстра ушла в потолок, уличным зевакам попало по рукам палкой, а мне… мне удалось посмотреть комедию!»

Вечер V

Вечер V

«Вчера», — рассказывал месяц: «я плыл над неугомонным Парижем и заглянул в Луврские покои. Сторож ввёл в огромную пустынную тронную залу какую-то бедно одетую старушку из простонародья. Она так добивалась увидеть эту залу! И сколько это стоило ей хлопот и денег, сколько упрашиваний. Теперь она стояла посреди залы, сложив руки и благоговейно озираясь вокруг, точно попала в церковь. «Так вот где это было! Вот где!» — промолвила она и подошла к трону, драпированному дорогим бархатом с золотою бахромой. «Тут!» — продолжала она: «Тут!» И, опустившись перед троном на колени, она поцеловала бархатную драпировку. Мне почудилось, что она плакала. «Это уж не тот бархат!» — сказал сторож, и на губах его заиграла улыбка. «Но всё-таки это было здесь!» — сказала старушка. «И всё осталось здесь по-прежнему!» — «Осталось, да не совсем!» — ответил он. «Окна тогда были выбиты, двери выломаны, а на полу стояли кровавые лужи! Но всё же это верно: ваш внук умер на троне Франции!» — «Умер!» — прошептала старуха. Больше, кажется, не было сказано ни слова, и они скоро ушли. Вечерние сумерки сгустились, и на дорогом бархате трона легли от моих лучей ещё более яркие блики. Как ты думаешь, кто была эта старуха? Я расскажу тебе историю. Дело было во время Июльской революции, под вечер, в день блистательной победы, когда каждый дом служил крепостью, каждое окно бойницею. Народ атаковал дворец; в толпу осаждающих вмешались и женщины и дети. Скоро они ворвались в роскошные покои дворца. Бедный оборванный мальчуган-подросток храбро дрался в рядах взрослых и пал, смертельно раненый штыками. Случилось это в тронной зале. Его подняли и положили на трон Франции; из ран струилась кровь, и их пытались заткнуть дорогим бархатом, но кровь скоро просочилась сквозь него. Вот была картина! Роскошная зала, группы сражающихся, на полу разорванное знамя, над штыками трёхцветные значки, и на троне Франции бедный мальчуган с обнажённой грудью, помертвевшим, но ясным лицом и устремлённым к небу взором! Жалкие лохмотья и рядом роскошный пурпуровый бархат, затканный серебряными лилиями! Предсказал ли кто этому мальчику ещё в колыбели: «Он умрёт на троне Франции?» Мать, может быть, мечтала о новом Наполеоне! Я целовал венок из иммортелей, украшавший его могилу, целовал ночью в лоб и старуху-бабушку, когда ей грезилась во сне картина, что я сейчас нарисовал тебе: «бедный мальчик на троне Франции!»

Вечер VI

Вечер VI

«Я был в Упсале!» — сказал месяц. «Там есть обширная равнина, а по ней разбросаны чахлые пастбища и истощённые поля. Я плыл над нею и гляделся в воды реки Фири; по реке скользил пароход, загоняя испуганных рыб в осоку. Подо мною неслись облака, бросавшие длинные тени на холмы или — могилы Одина, Тора и Фрейи, как их прозвали. Холмы одеты тонким дёрном, и на нём вырезано множество имён. Тут нет ни памятников, ни скал, на которых бы можно было выцарапать или написать свои имена, так путники и пользуются дёрном. Обнажённые полоски земли, образующие буквы и целые имена, испещряют холмы вдоль и поперёк. Увы! эти пути к бессмертию скоро зарастают травою!.. На вершине одного из холмов стоял певец. Он поднёс к устам налитый мёдом рог, охваченный широким серебряным кольцом, и осушил его до дна, прошептав при этом чьё-то имя. Он просил ветер не выдавать его, но я-то слышал, чьё это было имя! Над ним сияет графская корона, потому певец и не осмелился произнести его вслух. Я улыбнулся: над его именем сияет, ведь, корона поэта, а если имя знатной Элеоноры Эсте и живёт ещё до сих пор, то лишь благодаря тому, что связано с именем Тассо! И я знаю, где цветёт роза поэта!..»

Тут облака заволокли месяц и скрыли его от меня. Ничего! Лишь бы они не становились между поэтом и розою!

Вечер VII

Вечер VII

«Вдоль морского берега тянется густой лес — дубы да буки. Как славно пахнет там весною! Каждую весну он оглашается также трелями сотен соловьёв. Поблизости, как сказано, море, вечно изменчивое море, а между ним и лесом бежит проезжая дорога. По ней то и дело катятся телеги. Я не слежу за ними; лучи мои больше любят отдыхать на древнем кургане. Серые камни опутаны побегами ежевики и дикого тёрна. Вся природа дышит здесь поэзией! А знаешь, как относятся к ней люди? Я расскажу тебе, что я слышал там вчера вечером и ночью. Проехали двое богатых крестьян. «Чудесные деревья!» — сказал один. «Да, из каждого выйдет возов по десяти дров!» — отозвался другой. «Зима нынче будет суровая, а мы и прошлый год брали по четырнадцати рихсдалеров за сажень!» И они проехали. «Какая тут скверная дорога!» — сказал следующий проезжий. «Это всё проклятые деревья виноваты!» — ответил ему товарищ. — «Этакая сырость! Ветер только с одной стороны — с моря!» И эти тоже проехали. Затем прокатил дилижанс. Пассажиры проспали самое живописное местечко во всей окрестности. Не спал один кучер; он трубил в рог, и, верно, думал про себя: «Каков я трубач! И как здесь славно раздаётся!» Потом проскакали верхом двое парней. «Ну что-то эти скажут? В них молодость бьёт ключом, кровь играет как шампанское!» — подумал я. Они с улыбкой поглядели на одетый мхом курган и на тёмную чащу кустов. «Вот бы прогуляться тут с Мельниковой Христиной!» — сказал один из парней, и оба промчались. А в сонном воздухе струилось такое благоухание, море, казалось, сливалось с небом, опрокинувшимся над глубокою долиною!.. Мимо проехал ещё экипаж. В нём сидело шесть человек; четверо спали, пятый размышлял о своём новом летнем пальто, — «должно быть, идёт!» Шестой же нагнулся к кучеру и спросил: «Что это за куча камней? Чем-нибудь замечательна?» — «Нет!» — ответил парень. «Куча, как куча, а вот деревья, те примечательны!» — «Ну, ну, расскажи!» — «Да вот зимою, когда всю дорогу заносит снегом, они служат мне приметою! Держись, значит, их, не то как раз угодишь в море! Вот какие они примечательные!» Проехали и эти. На смену им явился художник; глаза его так и сияли, но он не говорил ни слова, а только посвистывал. Соловьи заливались один громче другого. «Заткните глотки!» — заворчал он, тщательно отмечая в своей записной книжке оттенки и тоны: «Голубой, лиловый, тёмно-коричневый… То-то выйдет картина!» Он как зеркало воспринимал в себя картину окружающей природы, ни на минуту не переставая насвистывать какой-то марш Россини. После него пришла сюда бедная девушка. Она сложила свою ношу у подножия кургана и присела возле неё сама, склонившись бледным прекрасным личиком в сторону леса, откуда неслись соловьиные трели. Как сияли её глаза при виде безграничного простора неба и моря, сливавшихся вместе! Она сложила руки и, видимо, погрузилась в тихую молитву. Она и сама не ведала, какие чувства волновали её душу, но я знаю, что, и многие, многие годы спустя, поразившая её в эту минуту своею дивною красотою природа будет отражаться в её воспоминании куда прекраснее, куда правдивее, нежели в картине художника, как бы точно ни отметил он все краски! Я следил за девушкой до тех пор, пока чела её не коснулся приветственный поцелуй утренней зари.

Вечер VIII

Вечер VIII

Всё небо было покрыто тучами, месяц не показывался, и чувство сиротливого одиночества давило меня ещё сильнее обыкновенного. Взор мой невольно направлялся в ту сторону, откуда должен был появиться месяц, мысли тоже неудержимо неслись к моему дорогому другу; он так мило утешал меня каждый вечер своими рассказами, рисовал мне такие чудные картинки!.. Да, чего, чего ни перевидал он на своём веку! Он видел и картину всемирного потопа, приветливо заглядывал, как теперь в мою каморку, и в ковчег, утешая его узников надеждою на обновление мира. Грустно глядел он и на евреев, плакавших на реках Вавилонских, под сенью плакучих ив, на ветвях которых висели замолкшие арфы. Полускрытый ветвями кипарисов, рисовавшихся тёмными тенями в прозрачном воздухе, следил мой круглолицый друг и за Ромео, видел, как юноша пробирался на балкон, слышал, как прозвучал в тиши ночной страстный поцелуй, унёсшийся в небо, как мысль херувима! Видел месяц и героя на острове св. Елены: одиноко стоял он на скале, устремив взор на море, и думал великую думу. Да, о чём только не может рассказать месяц! Всемирная история для него одна сказка. Сегодня я уже не увижу тебя, мой старый друг, не сделаю в тетради на память о твоём посещении нового наброска! И вдруг из-за туч блеснул на мгновение луч света; блеснул и погас, тучи снова сгустились, но всё же месяц успел послать мне свой привет, пожелать спокойной ночи.

Вечер IX

Вечер IX

Прошло несколько вечеров; небо опять было ясно, месяц появился в первой своей четверти и подал мне идею новой картинки. Послушайте, что он рассказал мне!

«Я смотрел вслед полярной птице и плывущему киту; они направились к восточным берегам Гренландии. Голые скалы, увенчанные льдинами и облаками, окружали долину, покрытую ковром из моха и цветущей черники. Душистые гвоздички струили своё сладкое благоухание. Я разливал вокруг матовый свет; диск мой был бледен, как долго носившийся по воде, оторванный лепесток кувшинки. На небе горело северное сияние. Из середины гигантского сияющего венца подымались бесконечные огненные снопы, переливавшиеся зелёными и красными огнями. Но окрестные жители, собравшиеся в долину на празднество, не дивились на это зрелище; они привыкли к нему. «Пусть себе души умерших играют в лапту головами моржей!» — думали они, занятые своей пляской и пением. Посредине круга стоял человек без шубы, бил в барабан и воспевал охоту за тюленями. Остальные, одетые в белые шубы, хором подхватывали: «эйа, эйа-а!», — прыгали и плясали, дико поводя глазами и крутя головами. Медвежий бал да и только! Потом началось судьбище. Противники выступали на середину круга, и обиженный затягивал под аккомпанимент барабана песню, в которой высмеивал своего обидчика. Тот отвечал такою же остроумною импровизацией. Толпа хохотала и затем произносила своё решение. Со скал слышался грохот: это скатывались вниз и дробились в пыль лавины; над равниной стояла чудная летняя гренландская ночь. Шагах во ста от сборища, в открытой юрте из звериных шкур, лежал больной. Кровь ещё не застыла в его жилах, но смерть была уже близка; он и сам этому верил, и все окружающие, и жена уже наглухо зашила его в шкуры, чтобы потом не прикасаться к мёртвому телу. «Где тебя похоронить?» — спросила она его. «Хочешь зарою тебя в снег на вершине скалы и украшу твою могилу кайаком твоим и стрелами? Или тебе хочется лежать в море?» «В море!» — прошептал, грустно улыбаясь, умирающий. «То-то, славная летняя палатка!» — сказала жена. «Там скачут тысячи тюленей, там спит морж, там ждёт тебя весёлая счастливая охота!» И дети с воем сорвали затягивавший окно олений пузырь, чтобы можно было вынести умершего из юрты и погрузить его в волны моря; оно давало ему пищу при жизни, оно же даст ему и приют по смерти! Надгробным памятником ему будут служить плавучие, вечно сменяющие одна другую льдины; на них будут дремать тюлени, а над ними реять буревестники».

Вечер X

Вечер X

«Знавал я одну старую деву!» — рассказывал месяц. «Зимою она постоянно носила один и тот же жёлтый атласный салоп; он как будто не изнашивался, не выходил из моды. Летом же она ходила в одной и той же соломенной шляпе и, кажется, всё в одном и том же голубом платье. Из дома она выходила только в гости к старой приятельнице, жившей в доме напротив. В последние годы, она, впрочем, не ходила и туда, — приятельница её умерла. Я постоянно видел старую деву в её каморке одну-одинёшеньку. Летом окно каморки было заставлено чудесными цветами, а зимою на нём красовалось донышко от старой шляпы, в котором зеленел кресс-салат. Весь последний месяц старушка уже не присаживалась к окошку, но я знал, что она ещё жива: я бы увидел, как она отправилась в тот «дальний путь», о котором так часто беседовала со своей приятельницей. «Да!» — говаривала она тогда: «по смерти мне предстоит такой путь, какого я не сделала за всю свою жизнь! Наша семейная могила в шести милях от города; меня отвезут туда и положат рядом с моими родными!..» Вчера вечером я увидел перед домом телегу; скоро из дома вынесли и поставили на неё гроб; значит, старая дева умерла! Гроб прикрыли рогожами, и телега тронулась. В гробу тихо спала старая дева. Во весь последний год своей жизни она ни разу не переступила порога своей каморки, а вот теперь после смерти отправилась в дальний путь! Телега направилась за город, да ещё вскачь, словно везла кого на гулянье, а очутившись за городом, парень погнал лошадей ещё шибче, то и дело боязливо оглядываясь назад. Право, кажется, он трусил: а вдруг, дескать, покойница-то встала, да сидит теперь в своём жёлтом атласном салопе на крышке гроба?! Вот почему он так безрассудно и гнал лошадей, не отпуская в то же время поводий, так что удила покрылись пеною. Лошади были молодые, горячие; заяц перебежал дорогу, и они понесли. Тихая скромная старушка, едва бродившая и у себя-то по каморке, мчалась теперь во всю прыть через пни и кочки. Наконец, обёрнутый рогожею гроб так подпрыгнул, что выскочил из телеги и остался лежать на дороге, а телеги, парня и лошадей и след простыл. Сыпля звонкие трели, взвился с поля жаворонок, пропел над гробом свою утреннюю песенку, потом сел на него и принялся теребить клювом рогожу, словно желая сорвать с кокона оболочку. Затем птичка опять взвилась к небу с звонкою песенкою, а я спрятался за румяные утренние облачка».

Примечания

Вечер XI

Вечер XI

«Был свадебный пир!» — рассказывал месяц. «Пропели заздравные песни, осушили заздравные кубки, и гости оставили богатые покои. Было уже за полночь. Матери поцеловали молодых, и они остались одни. Оконные занавеси были задёрнуты не совсем плотно, и я мог заглянуть к ним. В уютной опочивальне горела лампа. «Слава Богу! Наконец-то все разошлись!» — сказал муж, покрывая поцелуями руки и губки жены. А она улыбалась ему сквозь слёзы, покоясь на его груди и вся трепеща от волнения, как цветок лотоса на зыбкой поверхности потока. Полились тихие задушевные речи… «Спи с Богом!» — наконец сказал он, но она подошла к окну и откинула занавеску. «Как чудно сияет месяц!» — промолвила она: «Гляди, как тихо, как светло!» и она погасила лампу. В уютной комнатке стало темно, и в этой темноте сияли только мои лучи да глаза молодого мужа. Женственность! Целуй лиру поэта, когда он воспевает мистерии жизни!»

Вечер XII

Вечер XII

«А вот тебе ещё картинка!» — начал месяц. «Я плыл над предместьем Помпеи, над «Улицею Гробниц,» где стоят ряды прекрасных памятников, где некогда плясали увенчанные розами, жизнерадостные юноши с девушками, сёстрами Лаисы по красоте. Теперь там царит мёртвая тишина! Часовые, наёмные неаполитанские солдаты из немцев, играли в карты и в кости. В город направлялась целая толпа иностранцев в сопровождении конвоя. Иностранцам хотелось осмотреть восставший из могилы город при свете моих лучей. Я и показал им следы колёс, оставшиеся на вымощенной широкими плитами лавы улице, надписи над дверями домов и уцелевшие кое-где вывески. Увидели они и узенькие дворики с бассейнами посредине, украшенными раковинами. Но давно уже умолкло журчание фонтанов, не раздавалось больше из богато расписанных покоев, охраняемых у входов бронзовыми псами, ни песен, ни звуков. Город давно умер! Всё смолкло! Не смолкал только вечный громовый гимн Везувия; отдельные строфы этого гимна именуются на человеческом языке извержениями! Я последовал за иностранцами к беломраморному храму Венеры; к алтарю по-прежнему вели широкие ступени, но между колоннами выросли плакучие ивы. На ясном лазурном небе рисовались чёрные, как уголь, очертания Везувия. Из кратера его как будто выросла гигантская пиния: пламя служило ей стволом, а багровые, словно пропитанные кровью, клубы дыма — кроною. В числе путешественников была одна певица. Я не раз был свидетелем её триумфов на сценах первых театров Европы. Добравшись до древнего театра, общество разместилось на мраморных ступенях. Да, на них опять сидели зрители, как и тысячелетия тому назад! Сцена была всё та же: каменные кулисы и на заднем плане две арки, через которые виднелась та же декорация — сама природа: горная цепь, идущая от Соренто к Амальфи. Певица шутя поднялась на сцену и запела. Место и обстановка вдохновили её; казалось, дикий аравийский скакун мчится по степи, раздув ноздри и распустив по ветру пышную гриву, — та же лёгкость, та же смелость; казалось, скорбящая Матерь рыдает у подножия креста, — та же глубокая, за душу хватающая скорбь!.. И со ступеней амфитеатра раздались, как и в былые времена, восторженные рукоплескания. «Счастливица! Любимица богов!» — ликовали слушатели. Через минуту театр опустел; все ушли; ни звука, ни шороха! Общество удалилось, но развалины стоят по-прежнему и простоят так ещё столетия, о том же, что произошло тут сейчас, скоро не будет и помина; забудутся и шумные рукоплескания, и прекрасная певица, и её пение, и её улыбки. Забвение, полное забвение! Даже у меня сохранится об этих минутах лишь смутное воспоминание!»

Вечер XIII

Вечер XIII

«Я заглянул в окно редакторского кабинета!» — рассказывал месяц. «Было это где-то в Германии. Богатая обстановка, множество книг и видимо-невидимо газет. В кабинете сидели несколько молодых людей. Сам редактор стоял у конторки; перед ним лежали две небольшие книжки, ожидавшие рецензии. «Вот эту мне прислали!» — сказал редактор. «Но я ещё не успел познакомиться с нею! Издание красивое, а что вы скажете о самом содержании?» — «Оно не дурно!» — отозвался один из присутствовавших, собрат автора. «Немножко растянуто, но, ведь, автор ещё так молод! Стихосложение тоже хромает, зато мысли он высказывает весьма здравые, хотя, конечно, и довольно избитые! Но что ж? Где же набраться новых! Сказать по правде, вряд ли из него выйдет что-нибудь особенное, но похвалить его всё же следует: он довольно начитан, прекрасный знаток восточных наречий и сам судит весьма здраво. Это он, ведь, написал такую прекрасную рецензию о моей книге «Фантазии на будничные темы». Надо поощрить молодой талант!» — «Но, ведь, он настоящий олух!» — сказал другой из присутствовавших. «Кто же и губит поэзию, как не эти посредственные талантики, а он век останется посредственностью!» — «Бедняга!» — вмешался третий. «А тётушка-то его не нарадуется на него! Вы знаете её, господин редактор. Это она, ведь, завербовала вам столько подписчиков на ваш последний перевод!» — «Да, да! Премилая женщина!» — подхватил редактор. «Ну так вот, я написал коротенькую рецензию: «Несомненный талант… желанный подарок… новый цветок в саду поэзии… прекрасное издание и т. д.» Но вот ещё книжка! Автор, видно, думает, что я куплю её! Я слышал, впрочем, что её хвалят! Говорят — большой талант! Как по вашему?» — «Да, все прокричали о нём», — сказал поэт. «Но тут что-то не ладно. Гениальнее всего у него знаки препинания». — «Его не мешало бы слегка пробрать, не то он уж чересчур возомнит о себе!» — сказал третий. — «Но это будет несправедливо!» — вмешался четвёртый. «К чему придираться к маленьким оплошностям вместо того, чтобы радоваться хорошему, а хорошего в этой книжке много! Всё же он головой выше всех прочих!» — «То-то и есть! Коли он такой гений — к нему и надо отнестись как можно строже! И без того его хвалят довольно! Нельзя же вконец вскружить ему голову!?» — «Несомненный талант!» — строчил между тем редактор: «Обычные небрежности… Как на пример неудачных стихов, укажем на страницу двадцать шестую, где есть два зияния… Советуем ему изучать классиков… и т. д.»

«Я отвернулся», — продолжал месяц: «и заглянул в окно тётушкиного дома; в гостиной сидела ручная птица — автор первой книжки; он принимал похвалы и поклонение собравшихся гостей и был вполне счастлив. Отыскал я затем и вольную птицу, другого поэта. Он тоже находился среди большого общества, в доме одного покровителя талантов. Разговор шёл о книге первого поэта. «Я прочту и вашу!» — обратился меценат к присутствовавшему поэту. «Но признаюсь, — вы знаете, я всегда искренен — я не ожидаю найти в ней что-нибудь особенное. Ваша муза чересчур вольна, фантастична! Но как человек, вы, я знаю, достойны всякого уважения!» В углу сидела молодая девушка и читала в какой-то книге:

Вечер XIV

Вечер XIV

Вот что ещё рассказывал мне месяц: «У дороги, ведущей в лес, стоят два крестьянских домика; низкие двери, окошки посажены вкривь и вкось; зато оба домика утопают в зелени терновых и барбарисовых кустов. Крыши поросли мхом, какими-то жёлтыми цветочками и диким чесноком. В маленьких садиках растут только капуста да картошка, но к забору прислонилась кудрявая, цветущая бузина. Под ней сидела вчера девочка и глаз не сводила со старого дуба, что растёт между домиками. От дуба остался собственно один сухой ствол, самая же крона спилена. На круглой верхушке ствола гнездо; хозяин его, аист, стоял там на одной ноге и щёлкал клювом. К девочке подошёл братишка её и уселся рядом. «На кого это ты смотришь?» — спросил он. «На аиста!» — ответила девочка: «Соседка сказала, что сегодня вечером аист прилетит к нам с новым братишкой или сестрёнкой, вот я и караулю их!» «Аист никого не принесёт!» — возразил мальчик. «Соседка и мне тоже говорила, да смеялась, я и сказал ей: а ну, побожись! Она не посмела, значит, это всё сказки!» — «Но откуда же тогда берутся дети?» — спросила девочка. «Их приносит сам Боженька!» — пояснил мальчуган. «Они спрятаны у него под кафтаном! Только Бога никто видеть не может, значит, мы и не увидим, как Он принесёт нам крошку!» В эту минуту в ветвях бузины зашелестело; дети сложили ручонки и поглядели друг на друга, — это верно Боженька прилетел с малюткой! И они взялись за руки. Дверь домика отворилась, вышла соседка и сказала детям: «Ну, идите теперь! Знаете? Аист принёс вам братишку!» Дети кивнули головками, — они уже знали».

Вечер XV

Вечер XV

«Я плыл над Люнебургской степью!» — начал месяц. «У дороги стояла одинокая хижинка; возле росло несколько обнажённых кустов, а в кустах пел свою лебединую песнь соловей: он отстал от своих, заблудился и теперь должен был замёрзнуть холодной ночью! Занималась заря; по дороге двигалась толпа крестьян-переселенцев. Они направлялись в Бремен или в Гамбург, а оттуда собирались отплыть за океан, в Америку, — не найдут ли они там счастья, желанного счастья! Женщины несли маленьких детей на спинах; ребятишки постарше бежали вприпрыжку рядом; жалкая кляча везла тележку с домашним скарбом. Дул холодный ветер, и маленькая девочка плотнее прижималась к матери, а мать, глядя на мой круглый лик, думала о горькой нужде, что выгнала их из-под родной кровли, и о тяжёлых, непосильных налогах. Те же мысли бродили и в головах остальных переселенцев, но вот вспыхнула утренняя зорька и, прогнав ночной сумрак, оживила и сердца бедняков надеждой на новое солнце счастья, которое займётся для них там, за океаном. Услышали они и песнь умирающего соловья, а соловей, ведь, тоже считается вестником счастья. Ветер, правда, тянул свою песню, но переселенцы не понимали её. А он пел: «Переправляйтесь, переправляйтесь через океан! Вы заплатили за этот переезд последним, что было у вас! Нищими, беспомощными нищими достигнете вы земли обетованной! Придётся вам продаться в рабство самим, продать своих жён и детей! Недолго, впрочем, доведётся вам страдать! В чашечке благоухающего тропического цветка скрывается богиня смерти, её приветственный поцелуй отравит вашу кровь лихорадочным ядом. Проноситесь же, проноситесь через бурные воды океана!» Но переселенцы прислушивались только к песне соловья, — она пророчила им счастье! Лёгкие облака зарумянились от лучей зари. По степи шли в церковь поселяне; женщины в чёрных платьях и в белых головных покрывалах, казалось, сошли со старых портретов, что висят по стенам церкви. Мёртвой, безжизненной смотрела окружающая природа: тёмный сухой вереск и чёрные выжженные лужайки вперемежку с белыми песками. В руках у женщин были молитвенники; они шли в церковь. О, помолитесь же за тех, кто отправляется искать себе могилу за океаном!»