Жертвы моря

Front matter

Предисловие

1. Гибель «Ингерманланда».

2. Гибель «Камчадала».

Предисловие

Очерки эти составлены, главным образом, по «Летописи крушений и пожаров судов русского флота», изданной морским ученым комитетом в двух томах.

Первый том, вышедший в 1855 году, содержит описание 285-ти крушений за 140 лет (1713—1853 г.), а второй, появившийся в свет в 1874 году, дает описание 22-х крушений за 17 лет (1853—1870 г.). Описания эти составлены по строго проверенным данным: по рапортам командиров, по показаниям очевидцев и участников, если только не все погибали, и по следственным и судебным делам, объяснявшим причины крушений и степень виновности тех или других прикосновенных лиц.

За первые 140 лет существования русского флота, приходится по 2,03 крушения в год, а за последующие 17 лет только по 1,35 крушений в год. Но эта разница объясняется значительным уменьшением численности судов нашего флота с 1855 года. Если сравнивать процент крушений того и другого периода, принимая в соображение количество плававших судов, то процент этот, к сожалению, окажется далеко не в пользу позднейшего периода, когда, вместо парусных судов, плавали только паровые и броненосные.

Нельзя не пожалеть, что поучительная скорбная «Летопись крушений», предпринятая морским ведомством по распоряжению покойного генерал-адмирала, великого князя Константина Николаевича, не продолжается. Точно также и в Морском Сборнике не объясняются, как бывало прежде, причины того или другого несчастья. Молчат и специалисты-моряки на страницах официального органа, тогда как в прежние годы каждое морское несчастье вызывало живой обмен мнений. Так, например, по поводу ужасной гибели в 1856 году корабля «Лефорт», затонувшего в несколько минут со всеми людьми на глазах эскадры, в Морском Сборнике появился ряд статей, составивший целую литературу, а о недавней гибели «Русалки» ни в одном из органов морского министерства не сказано ни слова.

Таким образом, причины аварий, крушений, а иногда и ужасной гибели судов, как, например, недавняя гибель «Русалки», бывших за последние двадцать лет, могут остаться для моряков невыясненными и они, при всем желании, лишены возможности из несчастных случаев прошедшего извлекать полезные уроки для будущего. А именно в этом отношении и полезны правдивые описания с изложением причин. Поучительность для моряков основательного знакомства с этими причинами отлично сознавалась морским ведомством, что видно из следующих слов предисловия ученого морского технического комитета ко второму тому «Летописи»:

«Насколько славные подвиги прошедшего могут подвинуть к подражанию доблестям, настолько знание несчастных случаев обережет в подобных же обстоятельствах, потому что в большинстве случаев несчастья происходили от непредвидения той или другой меры предосторожности, или нарушения того или другого забытого правила. Из этого следует, что описание крушений и других бедствий, претерпенных военными судами, составляет необходимый материал для каждого командира судна и эскадры и может, так сказать, заменить ему совокупную опытность всех предшествовавших плавателей, находившихся в критическом положении».

Спешим, однако, оговориться. Быть может, почтенная работа морского ведомства и продолжается, но еще не опубликована. Мы этого не знаем.

ДО

.

Очерки эти составлены, главнымъ образомъ, по „Лѣтописи крушеній и пожаровъ судовъ русскаго флота“, изданной морскимъ ученымъ комитетомъ въ двухъ томахъ.

Первый томъ, вышедшій въ 1855 году, содержитъ описаніе 285-ти крушеній за 140 лѣтъ (1713—1853 г.), а второй, появившійся въ свѣтъ въ 1874 году, даетъ описаніе 22-хъ крушеній за 17 лѣтъ (1853—1870 г.). Описанія эти составлены по строго провѣреннымъ даннымъ: по рапортамъ командировъ, по показаніямъ очевидцевъ и участниковъ, если только не всѣ погибали, и по слѣдственнымъ и судебнымъ дѣламъ, объяснявшимъ причины крушеній и степень виновности тѣхъ или другихъ прикосновенныхъ лицъ.

За первые 140 лѣтъ существованія русскаго флота, приходится по 2,03 крушенія въ годъ, а за послѣдующія 17 лѣтъ только по 1,35 крушеній въ годъ. Но эта разница объясняется значительнымъ уменьшеніемъ численности судовъ нашего флота съ 1855 года. Если сравнивать процентъ того и другого періода, принимая въ соображеніе количество плававшихъ судовъ, то процентъ этотъ, къ сожалѣнію, окажется далеко не въ пользу позднѣйшаго періода, когда, вмѣсто парусныхъ судовъ, плавали только паровыя и броненосныя.

Нельзя не пожалѣть, что поучительная скорбная „Лѣтопись крушеній“, предпринятая морскимъ вѣдомствомъ по распоряженію покойнаго генералъ-адмирала, Великаго Князя Константина Николаевича, не продолжается. Точно также и въ Морскомъ Сборникѣ не объясняются, какъ бывало прежде, причины того или другого несчастія. Молчатъ и спеціалисты-моряки на страницахъ оффиціальнаго органа, тогда какъ въ прежніе годы каждое морское несчастіе вызывало живой обмѣнъ мнѣній. Такъ, напримѣръ, по поводу ужасной гибели въ 1856 году корабля „Лефортъ“, затонувшаго въ нѣсколько минутъ со всѣми людьми на глазахъ эскадры, въ Морскомъ Сборникѣ появился рядъ статей, составившій цѣлую литературу, а о недавной гибели „Русалки“ ни въ одномъ изъ органовъ морского министерства не сказано ни слова.

Такимъ , причины аварій, крушеній, а иногда и ужасной гибели судовъ, какъ, напримѣръ, недавняя гибель „Русалки“, бывшихъ за послѣдніе двадцать лѣтъ, могутъ остаться для моряковъ невыясненными и они, при всемъ желаніи, лишены возможности изъ несчастныхъ случаевъ прошедшаго извлекать полезные уроки для будущаго. А именно въ этомъ отношеніи и полезны правдивыя описанія съ изложеніемъ причинъ. Поучительность для моряковъ основательнаго знакомства съ этими причинами отлично сознавалась морскимъ вѣдомствомъ, что видно изъ слѣдующихъ словъ предисловія ученаго морского техническаго комитета ко второму тому „Лѣтописи“:

„Насколько славные подвиги прошедшаго могутъ подвинуть къ подражанію доблестямъ, настолько знаніе несчастныхъ случаевъ обережетъ въ подобныхъ-же обстоятельствахъ, потому что въ большинствѣ случаевъ несчастія происходили отъ непредвидѣнія той или другой мѣры предосторожности, или нарушенія того или другого забытаго правила. Изъ этого слѣдуетъ, что описаніе крушеній и другихъ бѣдствій, претерпѣнныхъ военными судами, составляетъ необходимый матеріалъ для каждаго командира судна и эскадры и можетъ, такъ сказать, замѣнить ему совокупную опытность всѣхъ предшествовавшихъ плавателей, находившихся въ критическомъ положеніи“.

Спѣшимъ, однако, оговориться. Быть можетъ, почтенная работа морского вѣдомства и продолжается, но еще не опубликована. Мы этого не знаемъ.

Гибель «Ингерманланда»

1. Гибель «Ингерманланда»

1

24 июля 1842 года, семидесятичетырехпушечный, только что построенный в Архангельске корабль «Ингерманланд» вышел, под командой капитана 1-го ранга П. М. Трескина, из названного порта для следования в Кронштадт.

На злополучном корабле находилось: 822 человека нижних чинов, 32 офицера, доктор, священник и 28 женщин с 8 детьми, сопровождавших мужей и родственников. Всего на «Ингерманланде» было 892 человека.

Плавание из Архангельска до Нордкапа было благополучное. Но, обогнув мыс, корабль встретил свежий противный ветер, дувший несколько недель подряд, и «Ингерманланд» принужден был всё время лавировать, подвигаясь вперед на самое незначительное расстояние. Наконец, 21 августа, ветер, к общей радости пловцов, переменился. Задул довольно свежий, попутный норд-ост, с которым «Ингерманланд» под зарифленными парусами и добежал к утру 26 августа до Скагеррака, — пролива, отделяющего южный берег Норвегии от северо-западной части полуострова Ютландии.

В полдень следующего дня сделаны были астрономические наблюдения, определившие истинное место корабля, и к вечеру увидали ютландский берег. Между тем ветер свежел и, изменив направление, уже не был попутным. Пришлось лавировать в проливе, делая небольшие галсы (концы), чтобы не приблизиться ни к тому, ни к другому берегу в виду рифов и мелей, которые тянутся около берегов. Ветер крепчал. На другой день небо покрылось облаками, спасительное солнце не показывалось, и обсерваций взять было уже нельзя. Приходилось довольствоваться счислением, то есть пройденными расстояниями корабля, измеряемыми лагом, и таким образом определить свое место на карте. Нечего и говорить, что такой способ определения своего места не может быть точен и вблизи берегов, — и особенно в Скагерраке, где действуют сильные и быстро меняющиеся течения, сносящие корабли в ту или другую сторону, — влечет за собой беды, если капитан слишком доверится счислению. Вдобавок нельзя было точно определиться и по пеленгам (угловым расстояниям) по какому-нибудь высокому приметному месту на берегу, обозначенному на карте. Таких мест, к сожалению, не видали.

«Ингерманланд» продолжал лавировать в проливе, когда утром 30 августа с корабля снова увидали берег Ютландии в 16 милях. Корабль сейчас же поворотил на другой галс, взял курс на норвежский берег и под зарифленным грот-марселем и штормовой бизанью медленно подвигался по полтора узла (1¾ мили) в час. Ветер ревел с силой шторма и развел громадное волнение.

Был десятый час вечера на исходе. По счислению считали себя в 25 милях от норвежского берега. Никто и не подозревал о близости ужасной катастрофы. Подвахтенные матросы и офицеры, женщины и дети были внизу, и многие спали. Наверху находились только вахта, капитан, вахтенный начальник и старший штурман.

Вдруг с подветренной стороны увидали огонь. В первую секунду его приняли за огонь встречного судна. Но огонь не приближался. На корабле усомнились и тотчас же скомандовали поворот через фордевинд, чтобы скорей отойти от этого подозрительного огня, мерцающего во мраке ночи… Прошла еще минута-другая, корабль уже делал поворот, как три последовательные удара о камни потрясли его во всех членах. Удары, по словам очевидцев, были жестокие.

Как оказалось впоследствии, «Ингерманланд» находился у входа в Христианзундский залив, снесенный туда течением, и огонь, виденный с корабля, был маячным огнем, предостерегающим об опасности.

Брошенный немедленно лот показал сперва 30-саженную глубину и затем уже не доставал дна.

Между тем пробитый корабль быстро наполнялся водой и накренился так, что нельзя было стоять на ногах. Течение несло его теперь к W. Неимоверная прибыль воды в трюмах не позволяла думать о спасении корабля. Надо было думать о спасении людей среди бушующего моря и ночной темноты. Общим советом командира и офицеров решено было идти в берег и поставить корабль на мель поближе к предполагавшемуся недалеко берегу. Но — увы! — это оказалось неисполнимым: корабль, пробитый ударами, всё более и более наполнялся водой. Тогда решились, чтоб облегчить корабль, срубить фок- и грот-мачты. В то же время, по словам «Летописи», «беспрерывно отливаясь помпами, кадками, ведрами и киверами, производили непрерывную пальбу и жгли фальшфееры; чтобы не относило корабль далее от берега, бросили один за другим все четыре якоря в надежде задержаться ими, буде достанут дна; стали кидать за борт орудия верхнего дека, переносить балласт, ядра из кранцев; подрубали ют, чтобы он служил плотом, однако ж не успели его подрубить; обрубали найтовы на рострах и гребных судах, стаскивая гребные суда на шканцы; выносили наверх люки, трапы и всё что могло удерживаться на воде».

К двум часам ночи вода клокотала в корабле, наполнив его по самую верхнюю палубу, на которую уже вкатывались волны. С этой минуты никто уж не распоряжался. Делать что-нибудь не было возможности. Раздался последний выстрел из пушки на верхней палубе, взывающий о помощи. Все в ужасе столпились наверху, преимущественно посредине, многие садились в баркас и в другие шлюпки, ожидая немедленного погружения корабля и смерти в волнах бушующего Скагеррака.

И смерть всех этих 892 человек, казалось, наступала. Корабль, борта которого были почти в уровень с водой, затрещал; его бросало то вправо, то влево. Он вздрогнул, стал прямо и начал медленно погружаться…

В эту ужасную минуту священник, подняв крест, громким голосом стал читать отходную. Всё замерло в тишине. Люди обнажили головы. И только что окончилась молитва, как, по свидетельству очевидцев, раздалось троекратное прощальное «ура» нескольких сотен людей, заглушив вой ветра и шум моря. Набежавшие волны прокатились по головам и, между прочим, смыли священника, который тотчас же утонул.

Верхняя палуба уже была под водой. Только ют да бушприт (нос) несколько над ней возвышались. Волны свободно теперь перекатывались по кораблю, ломая шлюпки и всё, что попадалось на пути, потрясая обломанный рангоут и смывая людей, не уцепившихся за что-нибудь.

Прошло еще несколько бесконечных секунд. Корабль более не погружался; он оставался в этом полузатопленном положении, сохраняя свою плавучесть, благодаря выброшенным из батарейной палубы орудиям и другим тяжестям и благодаря тому, что в трюме находилось множество пустых бочек.

Надежда на спасение закралась в сердца людей. Всякий старался выбрать возвышенное место, ждать рассвета и, быть может, помощи с берега. Кучи народа толпились на юте и на баке, не бывшими под водой, и облепили ванты (веревочная лестница) и марс не срубленной бизань-мачты. Оставшиеся, в момент погружения корабля, между ютом и баком, на пространстве, где клокотала вода и ходили буруны, спешили пробраться на ют и погибали на этом пути. Одному из десяти удавалась эта опасная переправа. Остальных смывало в море волной, убивало обломками бившегося рангоута или раздавливало. Сорвавшийся с ростров баркас сразу убил несколько десятков людей. И в первые же часы крушения погибло несколько офицеров, женщин с детьми и много матросов. Предсмертные крики ужаса и отчаяния, плач детей, мольбы о помощи раздавленных людей усиливали эту картину страшного бедствия. Происходили душу раздирающие сцены.

Так, по словам одного из участников этого крушения, мичмана Говорова, описание которого частью цитируется в «Летописи», старшая дочь полковника Борисова (бывшего пассажиром на корабле с двумя дочерьми) при переходе на ют, запуталась косой в железной уключине изломанного баркаса, выброшенного с ростров на шканцы. Рангоут бил всех, находившихся подле несчастной Борисовой. Она долго рвалась и кричала, а между тем за нее схватились другие погибавшие. Совершенно избитая, обезображенная, выбившись из сил — она смолкла, но бездушное тело ее еще долго терзалось волнами. Младшая сестра ее, ухватившись за запасные ростры, употребляла все усилия удержаться на них, и уже унтер-офицер Немудрый бросился было к ней на помощь, но поздно: ростры повернулись, и несчастную снесло в море… Капитан-лейтенант Истомин и штаб-лекарь Сакович, перебираясь на ют, были уже на конце переправы, но ударом баркаса Истомина придавило к ютовому бимсу; сплюснутый им, он и не вскрикнул; только с юта видели, как его втащило в водоворот офицерского люка на шканцах. Сакович подвергся той же участи. Кто мог, бросали с юта бившимся в воде концы веревок. Лейтенант Деркачев, унтер-офицер 8-го рабочего экипажа Корнилов и несколько матросов вытаскивали со шканцев некоторых еще живых, других уже исступленных и потерявших рассудок, но более трупы. В числе утонувших, выхваченных матросами, была тетка жены лейтенанта Сверчкова. Супруга его, выброшенная из баркаса на шканцы, долго гребла руками, поддерживаясь на какой-то доске, пока огромным отломком коечных сеток не ударило ее по спине, и, облитая кровью, она погрузилась в общую могилу».

2

Наступил рассвет, осветивший ужасную картину.

Погруженный в воде корабль качался на волнах. Ют и бушприт, полные людьми, всё более и более уходили в воду. Только одна бизань-мачта высилась над водой, качаясь над морем, сверху донизу облепленная, словно муравьями, человеческими фигурами. Вдали, в расстоянии 15 миль, еле виднелась тонкая полоска норвежского берега. На горизонте ни одного паруса, дающего надежду на помощь. Вокруг полузатонувшего корабля — обломки рангоута, доски, люки, трапы, две срубленные мачты. И на всем этом сотни людей. Число их с каждой минутой уменьшается. Более слабых и утомленных море неустанно принимает в свои холодные объятья. Бесчисленные стада косаток шныряют вокруг корабля, кувыркаясь и играя, в ожидании обильной добычи. Ветер не стихал, а волны бушевали. Все гребные суда были поломаны и снесены в море.

У поломанного двенадцативесельного катера, полного воды, держались люди. Несколько человек забралось на катер и туда же подняли сброшенного в море капитана корабля, избитого, потерявшего сознание и в бреду. Его жена, не зная об участи мужа, оставалась на корабле.

Несколько времени катер держался у корабля, но вдруг его понесло в море. Гибель полузатопленной шлюпки казалась неизбежной, но отчаяние удесятерило силы пловцов. Пятеро гребли; остальные откачивали воду; сломанный руль заменили куском весла. Целый день носился катер по морю. Уже два человека на нем умерли от истощения. Наконец, каким-то чудом к вечеру прибило течением катер к берегу, близ маяка, недалеко от какой-то деревеньки. Обессиленные пловцы не могли сами выйти из шлюпки; их выносили рыбаки на руках и приютили в деревне. Несчастный командир корабля, невольно оставивший свой пост, тогда как по морскому уставу должен оставлять свой корабль последним, — несколько оправившись от потрясения, разослал во все стороны гонцов с просьбой выслать поскорей суда на помощь оставшимся на корабле. Почти уверенный, что все люди погибли, капитан на другой же день написал следующее донесение в Петербург в главный штаб:

«Ваше превосходительство! Приготовьтесь узнать о величайшем несчастье, какое может постигнуть на море человека: корабль „Ингерманланд“ погиб, ударившись о подводные каменья в 15—20 милях от норвежских берегов, не обозначенные на картах. Вместе с кораблем погибло всё казенное и частное имущество и почти все люди…»

Между тем положение людей, остававшихся на корабле, с каждым часом становилось отчаяннее. Недаром один из участников этого крушения говорил, что «час казался днем». Ют уже наполовину был в воде. Над водой оставались только бушприт, бизань-мачта, да часть корабельного борта, и все места на этих маленьких пространствах были переполнены измокшими, продрогшими людьми. Каждый вершок таких мест берегся, как зеница ока. На крюйс-марсе ухитрились поместиться пятьдесят человек. Полуодетые, без шапок, они лежали рядами друг на друге. Закоченевшие и обессиленные люди то и дело валились с вант целыми кучами и находили смерть в воде. Их места тотчас же занимались другими… Трупы носились по кораблю, пока не выбрасывались волнами в море. Многие не преодолевали сонливости и засыпали вечным сном. Надежда у остававшихся в живых с каждой минутой уменьшалась. Каждый ждал смерти.

Вдруг на горизонте показались три паруса, и скоро обозначились три небольшие лоцманские боты, летевшие к кораблю.

Громкое, радостное «ура» раздалось с двух мест корабля, бывших над водой: с бизань-мачты и с бушприта. Люди крестились и шептали молитвы. Невообразимая радость светилась на лицах. Глаза всех впились в приближавшиеся боты. Вот ближе и ближе… Они держат на корму.

—К нам, к нам! — кричат сидящие на носу…

И, охваченные нетерпением поскорей спастись, многие, спасавшиеся на бушприте, бросились на ют, стараясь туда добраться вплавь. Произошла страшная толкотня. Множество людей гибло, снесенное волнами, перекатывавшимися в виде бурунов через корабль. Бывшие на юте, не дожидаясь приближения ботов, бросились в море, надеясь доплыть до них, и тоже гибли.

Но радость, оживившая людей при виде ботов, вдруг сменилась отчаянием. Боты держались в почтительном отдалении, не решаясь подойти к кораблю из опасения быть разбитыми или залитыми бурунами, ходившими вокруг корабля. Вдобавок и ветер был свежий, и волнение большое… Несколько минут продержались боты около и затем повернулись и ушли… Крик отчаяния вырвался из сотен человеческих грудей…

В полдень снова явилась надежда на спасение.

С крюйс-марса увидали на горизонте белое пятно, которое всё увеличивалось, и затем обрисовывался корпус брига, идущего под грот-марселем прямо на корабль. Скоро купеческий бриг под английским флагом подошел совсем близко. С бушприта, с бизань-мачты, с моря, на котором люди еще держались на мачтах и на обломках рангоута, взывали о спасении. Казалось вот-вот бриг сейчас ляжет в дрейф и спустит баркас. Это казалось тем более вероятным, что ветер начинал стихать, и баркас мог совершенно безопасно подойти к подветренной стороне корабля.

На бриге уже стали брасопить паруса. По-видимому, там колебались, но недолго. К позору английского капитана брига, колебание это быстро решилось в пользу бессердечия, и бриг, спустившись по ветру, ушел, безжалостно предоставив погибающих своей участи.

Всеми овладело мрачное отчаяние. Началась настоящая агония, бесконечная и неописуемая.

Все держались на возвышенных местах, но с каждым часом силы ослабевали, и кучи падавших увеличивались. Иззябшие, страдавшие от голода и жажды, многие радостно отдались охватывавшему сну и засыпали навеки. Мертвая и грозная тишина царила на этом плавучем уголке смерти. Ют погрузился совсем в воду и бывших на нем срывало за борт. Мачта, на которой лепились люди, стала качаться. На вантах решительно не было ни одного свободного вершка. Ванты, под давлением массы народа, ослабевали и с них люди падали… Всякий кусочек, бывший над водой, был занят людьми. Некоторые ухитрялись висеть на веревках и раскачивались по воздуху. Страдая от холода, многие спускались с вант и погружались в воду, чтобы согреться, но назад на ванты возвратиться не могли. Ни просьбы, ни угрозы не помогали; места их уже заняты были другими. И желавшие согреться гибли изнуренные в воде.

Особенно мучила всех жажда, и несчастные глотали по нескольку капель соленой воды, но это только усиливало жажду… Многие галлюцинировали. «Им, — по словам очевидца, — казалось, что они сидят на совершенно спокойных местах, им виделись сады, рощи, комнаты. Потом вдруг мерещились гром, треск, море, камни — они представляли себе начало крушения и произносили бессвязные слова».

Чтобы как-нибудь согреться, головы прикрывали найденным на юте флагдуком и флагами, которые разрывали на куски. Из крюйселя, бизани и кливера делали чалмы и всевозможные хламиды, чтобы прикрыть иззябшее тело. Не гнушались и платьем умерших.

«На остатках корабельного борта, — говорит „Летопись“, цитируя описание мичмана Говорова, — от левой крамболы до колокола, то есть на протяжении не более двух сажен, столпилось человек до сорока. В числе прочих здесь были супруга командира и жена боцмана Завьялова с грудным на руках младенцем. Положение жены капитана было мучительное: в одном платье, которое изорвало волнами, с непокрытой головой, с избитыми руками и ногами, с обагренным кровью лицом, пять раз смываемая волнами, она должна была выдерживать невыносимые истязания. Но среди общего бедствия, страдания не производили сильного впечатления. Общая участь поставила всех нас в бесчувственную безнадежность, заставляя забывать различия пола, возраста и звания; я не мог однако ж быть равнодушным при виде одной из несчастных матерей — это была жена боцмана Завьялова. Она не выпускала из рук своего ребенка и беспрестанно молилась, — молилась только о спасении своего младенца. Ребенок пробыл двое суток без пищи и питья, в одной тонкой рубашечке. Два раза он падал из рук матери в бурун и был вытаскиваем матросами на сетки, но и здесь волны, ежеминутно перекатываясь через наши головы, затрудняли ему дыхание. И не диво ли? Ребенок этот остался жив и здоров, оправясь совершенно в первый день нашего спасения».

Уже вторые сутки длилась агония страдальцев. Наступило утро 1 сентября, светлое, солнечное. Ветер стих и волны улеглись. Сильно поредели ряды погибавших. Кругом на обломках почти никого уже не было видно. Грот-мачту со спасавшимися на ней людьми еще накануне унесло в море, и после целых суток проходивший лоцманский бот снял нескольких еще оставшихся в живых закоченевших людей.

Дожившие до этого яркого солнечного утра уже ни на что не надеялись и как-то безучастно глядели на умиравших товарищей, ожидая своей очереди. Голодные и обессиленные многие звали смерть.

Но спасение было близко. В 11 часов утра на горизонте показался тендер и скоро приблизился к кораблю. Все стали молиться. На этот раз надежда не обманула. Тендер был специально послан для спасения погибавших. Вслед за тендером подошла и шхуна, и скоро все оставшиеся в живых были сняты с «Ингерманланда» и перевезены в маленький городок Мандаль, жители которого спешили наперерыв оказать помощь злополучным русским морякам.

Из экипажа «Ингерманланда» погибло всего 389 человек, в том числе 20 офицеров, 21 женщина и 7 детей. Спаслось 503 человека, в числе которых 11 офицеров, 7 женщин, 1 ребенок — младенец Завьялов.

3

По получении в Петербурге первых известий (из иностранных газет) о гибели «Ингерманланда», — известий, как оказалось впоследствии, не совсем верных, император Николай написал на сделанном ему 15 сентября докладе следующую резолюцию: «Строжайше исследовать, каким образом спаслись 16 офицеров, тогда как нижних чинов только 150. Ожидаю подробного донесения о сем несчастном происшествии».

Затем на докладе 17 сентября высшего начальства по тому же делу, император Николай пометил: «По прибытии командира отдать под суд, и строго исследовать, отчего при столь малом числе нижних чинов спаслось столько офицеров».

Суд оправдал командира и одобрил поведение команды во время крушения.

И по докладе приговора суда, император Николай написал такую резолюцию:

«Объявить капитану, что я его не виню в потере корабля; а офицерам и нижним чинам, что я совершенно доволен их поведением во время сего несчастья».

Я был еще ребенком, когда Марья Давыдовна Трескина, жена командира «Ингерманланда», бывала у нас в доме, и помню, какое ужасное впечатление произвел на меня, двенадцатилетнего мальчика, рассказ ее о пережитых двух сутках в Скагерраке.

Позже я слышал от одного старика, отставного матроса, бывшего на «Ингерманланде», несколько эпизодов об этом крушении. И закончив свой рассказ, старик прибавил:

—Это бог в наказание командиру послал такое несчастье.

—За что? — спросил я.

—Очень уж он был жесток с людьми.

Действительно «строгость» бывшего командира «Ингерманланда» была известна во флоте и выделялась даже в те «жестокие времена».

ДО

1. Гибель „Ингерманланда“.

1.

24-го іюля 1842 года, семидесяти-четырехпушечный, только-что построенный въ Архангельскѣ корабль „Ингерманландъ“ вышелъ, подъ командою капитана 1-го ранга П. М. Трескина, изъ названнаго порта для слѣдованія въ Кронштадтъ.

На злополучномъ кораблѣ находилось: 822 человѣка нижнихъ чиновъ, 32 офицера, докторъ, священникъ и 28 женщинъ съ 8 дѣтьми, сопровождавшихъ мужей и родственниковъ. Всего на „Ингерманландѣ“ было 892 человѣка.

Плаваніе изъ Архангельска до Нордкапа было благополучное. Но, обогнувъ мысъ, корабль встрѣтилъ свѣжій противный вѣтеръ, дувшій нѣсколько недѣль подрядъ, и „Ингерманландъ“ принужденъ былъ все время лавировать, подвигаясь впередъ на самое незначительное разстояніе. Наконецъ, 21-го августа, вѣтеръ, къ общей радости пловцовъ, перемѣнился. Задулъ довольно свѣжій, попутный нордъ-остъ, съ которымъ „Ингерманландъ“ подъ зарифленными парусами и добѣжалъ къ утру 26-го августа до Скагеррака,—пролива, отдѣляющаго южный берегъ Норвегіи отъ сѣверо-западной части полуострова Ютландіи.

Въ полдень слѣдующаго дня сдѣланы были астрономическія наблюденія, опредѣлившія истинное мѣсто корабля, и къ вечеру увидали ютландскій берегъ. Между тѣмъ вѣтеръ свѣжѣлъ и, измѣнивъ направленіе, уже не былъ попутнымъ. Пришлось лавировать въ проливѣ, дѣлая нѣбольшіе галсы (концы), чтобы не приблизиться ни къ тому, ни къ другому

въ виду рифовъ и мелей, которые тянутся около береговъ. Вѣтеръ крѣпчалъ. На другой день небо покрылось облаками, спасительное солнце не показывалось, и обсервацій взять было уже нельзя. Приходилось довольствоваться счисленіемъ, то-есть пройденными разстояніями корабля, измѣряемыми лагомъ, и такимъ образомъ опредѣлить свое мѣсто на картѣ. Нечего и говорить, что такой способъ опредѣленія своего мѣста не можетъ быть точенъ и вблизи береговъ,—и особенно въ Скагерракѣ, гдѣ дѣйствуютъ сильныя и быстро мѣняющіяся теченія, сносящія корабли въ ту или другую сторону,—влечетъ за собою бѣды, если капитанъ слишкомъ довѣрится счисленію. Вдобавокъ нельзя было точно опредѣлиться и по пеленгамъ (угловымъ разстояніямъ) по какому-нибудь высокому примѣтному мѣсту на берегу, обозначенному на картѣ. Такихъ мѣстъ, къ сожалѣнію, не видали.

„Ингерманландъ“ продолжалъ лавировать въ проливѣ, когда утромъ 30-го августа съ корабля снова увидали берегъ Ютландіи въ 16 миляхъ. Корабль сейчасъ же поворотилъ на другой галсъ, взялъ курсъ на норвежскій берегъ и подъ зарифленнымъ гротъ-марселемъ и штормовою бизанью медленно подвигался по полтора узла (1¾ мили) въ часъ. Вѣтеръ ревѣлъ съ силою шторма и развелъ громадное волненіе.

Былъ десятый часъ вечера на исходѣ. По счисленію считали себя въ 25 миляхъ отъ норвежскаго берега. Никто и не подозрѣвалъ о близости ужасной катастрофы. Подвахтенные матросы и офицеры, женщины и дѣти были внизу, и многіе спали. Наверху находились только вахта, капитанъ, вахтенный начальникъ и старшій штурманъ.

Вдругъ съ подвѣтренной стороны увидали огонь. Въ первую секунду его приняли за огонь встрѣчнаго судна. Но огонь не приближался. На кораблѣ усомнились и тотчасъ-же скомандовали поворотъ черезъ фордевиндъ, чтобы скорѣй отойти отъ этого подозрительнаго огня, мерцающаго во мракѣ ночи… Прошла еще минута, другая, корабль уже дѣлалъ поворотъ, какъ три послѣдовательные удара о камни потрясли его во всѣхъ членахъ. Удары, по словамъ очевидцевъ, были жестокіе.

Какъ оказалось впослѣдствіи, „Ингерманландъ“ находился у входа въ Христіанзундскій заливъ, снесенный туда теченіемъ, и огонь, видѣнный съ корабля, былъ маячнымъ огнемъ, предостерегающимъ объ опасности. Брошенный немедленно лотъ показалъ сперва 30-саженную глубину и затѣмъ уже не доставалъ дна.

Между тѣмъ пробитый корабль быстро наполнялся водой и накренился такъ, что нельзя было стоять на ногахъ. Теченіе несло его теперь къ W. Неимовѣрная прибыль воды въ трюмахъ не позволяла думать о спасеніи корабля. Надо было думать о спасеніи людей среди бушующаго моря и ночной темноты. Общимъ совѣтомъ командира и офицеровъ рѣшено было итти въ берегъ и поставить корабль на мель поближе къ предполагавшемуся недалеко берегу. Но—увы!—это оказалось неисполнимымъ: корабль, пробитый ударами, все болѣе и болѣе наполнялся водой. Тогда рѣшились, чтобъ облегчить корабль, срубить гротъ-мачты. Въ то же время, по словамъ „Лѣтописи“, „безпрерывно отливаясь помпами, кадками, ведрами и киверами, производили непрерывную пальбу и жгли фальшфееры; чтобы не относило корабль далѣе отъ берега, бросили одинъ за другимъ всѣ четыре якоря въ надеждѣ задержаться ими, буде достанутъ дна; стали кидать за бортъ орудія верхняго дека, переносить балластъ, ядра изъ кранцевъ; подрубали ютъ, чтобы онъ служилъ плотомъ, однакожъ не успѣли его подрубить; обрубали найтовы на рострахъ и гребныхъ судахъ, стаскивая гребныя суда на шканцы; выносили на верхъ люки, трапы и все что могло удерживаться на водѣ“.

Къ двумъ часамъ ночи вода клокотала въ кораблѣ, наполнивъ его по самую верхнюю палубу, на которую уже вкатывались волны. Съ этой минуты никто ужъ не распоряжался. Дѣлать что нибудь не было возможности. Раздался послѣдній выстрѣлъ изъ пушки на верхней палубѣ, взывающій о помощи. Всѣ въ ужасѣ столпились наверху, преимущественно по срединѣ, многіе садились въ баркасъ и въ другія шлюпки, ожидая немедленнаго погруженія корабля и смерти въ волнахъ бушующаго Скагеррака.

И смерть всѣхъ этихъ 892 человѣкъ, казалось, наступала. Корабль, борты котораго были почти въ уровень съ водой, затрещалъ; его бросало то вправо, то влѣво. Онъ вздрогнулъ, сталъ прямо и началъ медленно погружаться…

Въ эту ужасную минуту священникъ, поднявъ крестъ, громкимъ голосомъ сталъ читать отходную. Все замерло въ тишинѣ. Люди обнажили головы. И только что окончилась молитва, какъ, по свидѣтельству очевидцевъ, раздалось прощальное „ура“ нѣсколькихъ сотенъ людей, заглушивъ вой вѣтра и шумъ моря. Набѣжавшія волны прокатились по головамъ и, между прочимъ, смыли священника, который тотчасъ же утонулъ.

Верхняя палуба уже была подъ водой. Только ютъ да бушпритъ (носъ) нѣсколько надъ ней возвышались. Волны свободно теперь перекатывались по кораблю, ломая шлюпки и все, что попадалось на пути, потрясая обломанный рангоутъ и смывая людей, не уцѣпившихся за что-нибудь.

Прошло еще нѣсколько безконечныхъ секундъ. Корабль болѣе не погружался; онъ оставался въ этомъ полузатопленномъ положеніи, сохраняя свою пловучесть, благодаря выброшеннымъ изъ батарейной палубы орудіямъ и другимъ тяжестямъ и благодаря тому, что въ трюмѣ находилось множество пустыхъ бочекъ.

Надежда на спасеніе закралась въ сердца людей. Всякій старался выбрать возвышенное мѣсто, ждать разсвѣта и, быть можетъ, помощи съ берега. Кучи народа толпились на ютѣ и на бакѣ, небывшими подъ водой, и облѣпили ванты (веревочная лѣстница) и марсъ несрубленной бизань-мачты. Оставшіеся, въ моментъ погруженія корабля, между ютомъ и бакомъ, на пространствѣ, гдѣ клокотала вода и ходили буруны, спѣшили пробраться на ютъ и погибали на этомъ пути. Одному изъ десяти удавалась эта опасная переправа. Остальныхъ смывало въ море волной, убивало обломками бившагося рангоута или раздавливало. Сорвавшійся съ ростровъ баркасъ сразу убилъ нѣсколько десятковъ людей. И въ первые же часы крушенія погибло нѣсколько офицеровъ, женщинъ съ дѣтьми и много матросовъ. Предсмертные крики ужаса и отчаянія, плачъ дѣтей, мольбы о помощи раздавленныхъ людей усиливали эту картину страшнаго бѣдствія. Происходили душу раздирающія сцены.

Такъ, по словамъ одного изъ участниковъ этого крушенія, мичмана Говорова, описаніе котораго частью цитируется въ „Лѣтописи“, старшая дочь полковника Борисова (бывшаго пассажиромъ на кораблѣ съ двумя дочерьми) при переходѣ на ютъ, запуталась косою въ желѣзной уключинѣ изломаннаго баркаса, выброшеннаго съ ростровъ на шканцы. Рангоутъ билъ всѣхъ, находившихся подлѣ несчастной Борисовой. Она долго рвалась и кричала, а между тѣмъ за нее схватились другіе погибавшіе. Совершенно избитая, , выбившись изъ силъ—она смолкла, но бездушное тѣло ея еще долго терзалось волнами. Младшая сестра ея, ухватившись за запасные ростры, употребляла всѣ усилія удержаться на нихъ, и уже унтеръ-офицеръ Немудрый бросился было къ ней на помощь, но поздно: ростры повернулись, и несчастную снесло въ море… Капитанъ-лейтенантъ Истоминъ и штабъ-лѣкарь Саковичъ, перебираясь на ютъ, были уже на концѣ переправы, но ударомъ баркаса Истомина придавило къ ютовому бимсу; сплюснутый имъ, онъ и не вскрикнулъ; только съ юта видѣли, какъ его втащило въ водоворотъ офицерскаго люка на шканцахъ. Саковичъ подвергся той же участи. Кто могъ, бросали съ юта бившимся въ водѣ концы веревокъ. Лейтенантъ Деркачевъ, унтеръ-офицеръ 8-го рабочаго экипажа Корниловъ и нѣсколько матросовъ вытаскивали со шканцевъ нѣкоторыхъ еще живыхъ, другихъ уже изступленныхъ и потерявшихъ разсудокъ, но болѣе трупы. Въ числѣ утонувшихъ, выхваченныхъ матросами, была тетка жены лейтенанта Сверчкова. Супруга его, выброшенная изъ баркаса на шканцы, долго гребла руками, поддерживаясь на какой-то доскѣ, пока огромнымъ отломкомъ коечныхъ сѣтокъ не ударило ее по спинѣ, и, облитая кровью, она погрузилась въ общую могилу“.

2.

Наступилъ разсвѣтъ, освѣтившій ужасную картину.

Погруженный въ водѣ корабль качался на волнахъ. Ютъ и бушпритъ, полные людьми, все болѣе и болѣе уходили въ воду. Только одна бизань-мачта высилась надъ водой, качаясь надъ моремъ, сверху до-низу облѣпленная, словно муравьями, человѣческими фигурами. Вдали, въ разстояніи 15 миль, еле виднѣлась тонкая полоска норвежскаго берега. На горизонтѣ ни одного паруса, дающаго надежду на помощь. Вокругъ полузатонувшаго корабля—обломки рангоута, доски, люки, трапы, двѣ срубленныя мачты. И на всемъ этомъ сотни людей. Число ихъ съ каждой минутой уменьшается. Болѣе слабыхъ и утомленныхъ море неустанно принимаетъ въ свои холодныя обьятья. Безчисленныя стада касатокъ шныряютъ вокругъ корабля, кувыркаясь и играя, въ ожиданіи обильной добычи. Вѣтеръ не стихалъ, а волны бушевали. Всѣ гребныя суда были поломаны и снесены въ море. У поломаннаго двѣнадцати-весельнаго катера, полнаго воды, держались люди. Нѣсколько человѣкъ забралось на катеръ и туда же подняли сброшеннаго въ море капитана корабля, избитаго, потерявшаго сознаніе и въ бреду. Его жена, не зная объ участи мужа, оставалась на кораблѣ.