Странный человек

Странный человек

Я решился изложить драматически происшествие истинное, которое долго беспокоило меня и всю жизнь, может быть, занимать не перестанет.

Лица, изображенные мною, все взяты с природы; и я желал бы, чтоб они были узнаны, — тогда раскаяние, верно, посетит души тех людей…. Но пускай они не обвиняют меня: я хотел, я должен был оправдать тень несчастного!…

Справедливо ли описано у меня общество? — не знаю! По крайней мере оно всегда останется для меня собранием людей бесчувственных, самолюбивых в высшей степени и полных зависти к тем, в душе которых сохраняется хотя малейшая искра небесного огня!..

И этому обществу я отдаю себя на суд.

Оглавление

Примечания

Сцена I

Говорят, что дети в тягость нам, пока они молоды; но я думаю совсем противное. За ребенком надобно ухаживать, учить и нянчить его, а 20-летнего определяй в службу, да каждую минуту трепещи, чтобы он какою-нибудь шалостью не погубил навеки себя и честное имя. Признаться: мое положение теперь самое критическое. Владимир нейдет в военную службу, во-первых, потому что его характер, как он сам говорит, слишком своеволен, а во-вторых, потому что он не силен в математике: — куда же определиться? в штатскую? — Все лучшие места заняты, к тому же — ... нехорошо!... Воспитывать теперь самая трудная вещь; думаешь: ну, все теперь кончилось! — не тут-то было: только начинается!....

Я боюсь, чтобы Владимир не потерял добрую славу в большом свете, где я столькими трудами достиг до некоторой значительности. — Тогда: я же буду виноват; про меня же скажут, как намедни, что я не воспитывал его сообразно характеру. Какой же в его лета характер? Самый его характер есть бесхарактерность. — Так: я вижу, что не довольно строго держал сына моего. Какая польза, что так рано развились его чувства и мысли?... Однако же я не отстану от своих планов. Велю ему выйти в отставку года через четыре, а там женю на богатой невесте и поправлю тем его состояние. Оно по милости моей любезной супруги совсем расстроено; не могу вспомнить без бешенства, как она меня обманывала. — О! коварная женщина! ты испытаешь всю тягость моего мщения; в бедности, с раскаяньем в душе и без надежды на будущее, ты умрёшь далёко от глаз моих. Я никогда не решусь увидать тебя снова. — Не делал ли я всё, чего ей хотелось? — И обесчестить такого мужа! — Я очень рад, что у неё нет близких родных, которые бы помогали.

Кажется, кто-то сюда идет.... так точно...

Батюшка! здравствуйте...

Я очень рад, что ты пришел теперь. — Мы кой об чем поговорим: это касается до будущей твоей участи....

— Но ты что-то невесел, друг мой! — где был ты?

Где я был, батюшка?

Что значит этот пасмурный вид? так ли встречают ласки отца?

Отгадайте, где я был?..

У какого-нибудь тебе подобного шалуна, где ты проиграл свои деньги, или у какой-нибудь прекрасной, которая огорчила тебя своим отказом. Какие другие приключения могут беспокоить тебя? — кажется, я отгадал...

Я был там, откуда веселье очень далеко; я видел одну женщину, слабую, больную, которая за давнишний проступок оставлена своим мужем и родными; она — почти нищая; весь мир смеется над ней, и никто об ней не жалеет... О! батюшка! эта душа заслуживала прощение и другую участь! — батюшка! я видел горькие слёзы раскаяния, я молился вместе с нею, я обнимал ее колена, я.... я был у моей матери.... чего вам больше? —

...Ты?...

О, если б вы знали, если б видели... отец мой! вы не поняли эту нежную, божественную душу; или вы несправедливы, несправедливы... я повторю это перед целым миром, и так громко, что ангелы услышат и ужаснутся человеческой жестокости...

. Ты смеешь!... меня обвинять, неблагодар.....

Нет! вы мне простите!... я себя не помню..... но посудите сами: как мог я остаться хладнокровным? — Я согласен, она вас оскорбила, непростительно оскорбила; но что она мне́ сделала? — На ее коленах протекли первые годы моего младенчества, ее имя вместе с вашим было первою моею речью, ее ласки облегчали мои первые болезни... и теперь, когда она в нищете, приехала сюда, мог ли я не упасть к ее ногам.... Батюшка! она хочет вас видеть... я умоляю..... если мое счастье для вас что-нибудь значит..... одна ее чистая слеза смоет черное подозрение с вашего сердца и удалит предрассудки!...

Слушай, дерзкой! — я на неё не сердит; но не хочу, не должен более с нею видеться! — Что скажут в свете!.....

Владимир . Что скажут в свете!...

И ты очень дурно сделал, сын мой, что не сказал мне, когда поехал к Анне Дмитревне; я бы дал тебе препорученье....

Которое бы убило последнюю ее надежду? не так ли?..

Да, да! — она еще не довольно наказана.. эта сирена, эта скверная женщина...

Она моя мать.

Если опять её увидишь, то посоветуй ей не являться ко мне и не стараться выпросить прощенья, чтобы мне и ей не было еще стыднее встретиться, чем было расставаться.

Отец мой! я не сотворен для таких препоручений.

Довольно об этом. Кто из нас прав или виноват, не тебе судить. Через час приходи ко мне в кабинет: там я тебе покажу недавно присланные бумаги, которые касаются до тебя... Также тебе дам я прочитать письмо от графа, насчет определения в службу. — И еще прошу тебя не говорить мне больше ничего о своей матери.. — я прошу, когда могу приказывать! —

Как рад он, что имеет право мне приказывать! Боже! Никогда тебе не докучал я лишними мольбами; теперь прошу: прекрати эту распрю! — Смешны для меня люди! ссорятся из пустяков и отлагают час примиренья, как будто это вещь, которую всегда успеют сделать! – нет, вижу, должно быть жестоким, чтобы жить с людьми; они думают, что я создан для удовлетворенья их прихотей, что я средство для достижения их глупых целей! — Никто меня не понимает, никто не умеет обходиться с этим сердцем, которое полно любовью и принуждено расточать её напрасно!....

А! здравствуй, Арбенин.... здравствуй, любезный друг! — что так задумчив? — для чего тому считать звезды, кто может считать звонкую монету? — погляди на меня; бьюсь об заклад, я отгадал, об чем ты думал.

Руку! —

Ты думал о том, как заставить женщину любить, или заставить ее признаться в том, что она притворялась. То и другое очень мудрено, однако, я скорей возьмусь сделать первое, нежели последнее, потому что....

О чем ты болтаешь тут?

О чем? — он поглупел или оглох! — я говорил о царе Соломоне, который воспевал умеренность и советовал поститься, а сам был не из последних скоромников.. ха! ха! ха!... Ты верно ждал, чтоб твоя любезная прилетела к тебе на крылиях зефира... нет, потрудись-ка сам слетать. — Друг мой! кто разберет женщин? в минуту, когда ты думаешь...

Где был ты вчера?

На музыкальном вечере, так сказать. Дети делали отцу сюрприз по случаю его именин; они играли на разных инструментах, и для них и для отца это очень хорошо. Не смотря на то, гостям, которых было очень много, было очень скушно.

Смешной народ! — таким образом глупое чванство всегда отравляет семейственные удовольствия.

Отец был в восхищении, и к каждому обращал глаза с разными телодвижениями; каждый отвечал ему наклонением головы и довольною улыбкой, и, уловя время, когда бедный отец обращался в противную сторону, каждый зевал беспощадно... Мне показались жалкими этот отец и его дети.

А мне жалки бесстыдные гости; не могу видеть равнодушно этого презрения к счастию ближнего, какого бы роду оно ни было. Все хотят, чтобы другие были счастливы по их образу мыслей — и таким образом уязвляют сердце, не имея средств излечить. — Я бы желал совершенно удалиться от людей, но привычка не позволяет мне... Когда я один, то мне кажется, что никто меня не любит, никто не заботится обо мне... и это так тяжело, так тяжело!....

Эх! полно, братец, говорить пустяки. Товарищи тебя все любят... а если есть какие-нибудь другие неприятности, то надо уметь переносить их с твердостью.. все проходит, зло как добро....

Переносить! переносить! — как давно твердят это роду человеческому, хотя знают, что таким увещаниям почти никто не следует......

Некогда и я был счастлив, невинен, но те дни слишком давно соединились с прошедшим, чтобы воспоминание о них могло меня утешить. Вся истинная жизнь моя состоит из нескольких мгновений, и все прочее время было только приготовление или следствие сих мгновений... ...Тебе трудно понять мои мечты, я это вижу... Друг мой! Где найду я то, что принуждён искать? —

В своем сердце. У тебя есть великой источник блаженства, умей только почерпать из него. Ты имеешь скверную привычку рассматривать со всех сторон, анатомировать каждую крошку горя, которую судьба тебе посылает; учись презирать неприятности, наслаждаться настоящим, не заботиться о будущем и не жалеть о минувшем. — Всё привычка в людях, а в тебе больше, чем в других; зачем не отстать, если видишь, что цель не может быть достигнута. — Нет! вынь да положь. — А кто после терпит? —

Не суди так легкомысленно. Войди лучше в мое положение. Знаешь ли, я иногда завидую сиротам; иногда мне кажется, что родители мои спорят о любви моей, а иногда, что они совсем не дорожат ею. Они знают, что я их люблю, сколько может любить сын. Нет! зачем, когда они друг на друга косятся, зачем есть существо, которое хотело бы их соединить вновь, перелить весь пламень юной любви своей в их предубежденные сердца! — друг мой! Дмитрий! я не должен так говорить — но ты ведь знаешь всё, всё; и тебе я могу поверять то, что составляет несчастье моей жизни, что скоро доведет меня до гроба или сумасшествия.

Магомет сказал, что он опустил голову в воду и вынул, и в это время 14-тью годами состарился; так и ты в короткое время ужасно переменился. — Расскажи-ка мне как идут твои любовные похождения? — ты нахмурился? — скажи: давно ли ты ее видел?..

Давно.

А где живут Загорскины? — их две сестры, отца нет? так ли?

Так.

Познакомь меня с ними. У них бывают вечера, балы?

Нет.

А я думал... однако все не мешает... Познакомь меня...

Изволь.

Расскажи мне историю твоей любви.

Она очень обыкновенна и тебя не займет!...

Знаешь ли ты кузину Загорскиных, Княжну? — Вот прехорошенькая и прелюбезная девушка.

Быть может. В первый раз, как я увидал её, то почувствовал какую-то антипатию; я дурно об ней подумал, не слыхав еще ни одного слова от неё. А ты знаешь, что я верю предчувствиям.

Суевер!....

Намедни я поехал верхом; лошадь не хотела итти в ворота; я ее пришпорил, она бросилась, и чуть-чуть я не ударился головой об столб. Точно так и с душой: — иногда чувствуешь отвращение к кому-нибудь, принудишь себя обойтись ласково, захочешь полюбить человека.... а смотришь он тебе плотит коварством и неблагодарностью!...

Ах, боже мой! а мне давно ведь пора ехать. — Я к тебе забежал ведь на секунду...

Я это вижу. — Куда ты спешишь? —

К графу Пронскому — скука смертельная! а надо ехать...

Зачем же надобно?

Да так...

Важная причина. — Ну, прощай.

До свиданья.

Люблю Белинского за его веселый характер!

Как моя голова расстроена; все в беспорядке в ней, как в доме, где пьян хозяин.

Поеду... Увижу Наташу, этого ангела! — взор женщины, как луч месяца, невольно приводит в грудь мою спокойствие. Странно! — вчерась я отыскал это в своих бумагах и был поражен. Каждый раз, как посмотрю на этот листок, я чувствую присутствие сверхъестественной силы и неизвестный голос шепчет мне: «не старайся избежать судьбы своей! так должно быть!» Год тому назад, увидав ее в первый раз, я писал об ней в одном замечании. Она тогда имела на меня влияние благотворительное — а теперь — теперь — когда вспомню, то вся кровь приходит в волнение. И сожалею, зачем я не так добр, зачем душа моя не так чиста, как бы я хотел. Может быть, она меня любит; ее глаза, румянец, слова... какой я ребенок! — все это мне так памятно, так дорого, как будто одними ее взглядами и словами я живу на свете. Что пользы? — так вот конец, которого я ожидал прошлого года!...... Боже! боже! чего желает мое сердце? — Когда я далёко от нее, то воображаю, что́ скажу ей, как горячо сожму ее руку, как напомню о минувшем, о всех мелочах... А только с нею: все забыто; я истукан! душа утонет в глазах; все пропадет: надежды, опасенья, воспоминания.... О! какой я ничтожный человек! Не могу даже сказать ей, что люблю её, что она мне дороже жизни; не могу ничего путного сказать, когда сижу против этого чудного созданья! — Чем-то кончится жизнь моя, а началась она недурно. — Впрочем, не всё ли равно, с какими воспоминаниями я сойду в могилу. О! как бы я желал предаться удовольствиям и потопить в их потоке тяжелую ношу самопознания, которая с младенчества была моим уделом! —

Сцена II

Были вы вчера у графа? — там, говорят, был благородный театр... и еще говорят: как отделаны комнаты были;... это чудо. — По-царски!...

Как же-с — я был там. До 5 часов утра танцовали; и всего было довольно, всякого рода людей...

Какие вы насмешники!.... а кто там был из кавалеров?..

Два князя Щумовых, Белинской, Арбенин, Слёнов, Чацкий... и другие; одних не помню, других позабыл... Знаете вы Белинского? — премилый малый, прелюбезный. — Не правда ли? —

Да, я слыхала.

Скажите, пожалуста, кто такое этот Арбенин? — мне об нем много рассказывали.

Во-первых, он ужасный повеса, насмешник и злой насмешник; дерзок — и — всё что вы хотите; впрочем, очень умный человек. Не думайте, что я это говорю по какой-нибудь личности; — нет — все об нем этого мнения.

Я вам ручаюсь, что не все: я первая не так думаю об нем. Я его знаю давно, он к нам ездит, — и я не заметила его злости; по крайней мере он ни о ком при мне так не говорил, как вы теперь про него...

О! это совсем другое; с вами, он, может быть, очень любезен, но....

Я сама слышала, что Арбенина должно опасаться...

А мне кажется, наоборот..

Ma chère! Знаешь ли ты что-нибудь глупее комплиментов? —

А знаете ли вы историю Арбенина?..

Я не думаю, чтоб он был такое важное лицо, чтобы можно было заниматься его историей; и до кого она касается? — он очень счастлив: это доказывает его веселый характер, а история счастливых людей не бывает никогда занимательна....

Поверьте, веселость в обществе очень часто одна личина; но бывают минуты, когда эта самая веселость, в бореньи с внутреннею грустью, принимает вид чего-то дикого; если внезапный смех прерывает мрачную задумчивость, то не радость возбуждает его: этот перелом доказывает только, что человек не может совершенно скрыть чувств своих. Лица, которые всегда улыбаются — вот лица счастливцев!

О! я знаю, что вы всегда заступаетесь за господина Арбенина!

Разве вы никогда не заступаетесь за людей, которых обвиняют понапрасну? — ..

Напротив! вот я третьего дни целый час спорила с дядюшкой, который утверждал, что Арбенин не заслуживает названия дворянина, что у него злой язык и так далее... А я знаю, что Арбенин так понимает хорошо честь, как никто, и что у него доброе сердце..... он это доказал многим!....

Посмотрите, как она покраснела!

C’est une coquette. —

Кто это еще приехал?.. Ах, вообразите: я не узнала издали кузину!...

Я сию минуту, выходя из кареты, видела Арбенина; он ехал мимо вашего дома и так пристально глядел в окна, что, если б сам император проехал мимо его с другой стороны, так он бы не обернулся. — Будет он здесь? —

Почему же мне знать? Я не спрашивала, а он сам никогда наперёд не извещает о своём приезде. —

А я надеялась еще раз его увидать. У меня сегодня что-то голова болит!

Лишь бы не сердце!

Как плоско! Вы вчера прекрасно играли у графа; особливо во второй пьесе; все были восхищены вами.

Только скажите, для чего вы так рано уехали, тотчас после ужина? —

У меня заболела голова.

Что за важность? это не сердце! —

Барышни, господа кавалеры, не хотите ли играть в мушку... столы готовы. —

С большим удовольствием.

Кузина! мне кажется, ты совсем не радуешься своей победе? — Ты как будто не догадываешься. — Ну к чему хитрить? Всякий заметил, что Арбенин в тебя влюблён; и ты прежде всех это заметила. Зачем так мало доверенности ко мне? — ты знаешь, что я с тобой дружна, и всегда все про себя сказываю. — Или я еще не заслужила....

Душенька! к чему такие упрёки? — Впрочем это неправда... не сердитесь же, Софья Николавна!

О! я знаю, что он тебе нравится: но берегись! ты Арбенина не знаешь хорошо, потому что его никто хорошо знать не может... Ум язвительный и вместе глубокий, желания, не знающие никакой преграды, и переменчивость склонностей, вот что опасно в твоем любезном; он сам не знает, чего хочет, и по той же причине, полюбив, разлюбит тотчас, если представится ему новая цель! —

С каким жаром вы говорите, кузина! —

Потому что я тебя люблю и предостерегаю.....

Да почему тебе так знать его?

О, я наслышалась довольно...

От кого?

Да от самого Арбенина!

Она ревнива! — Она любит его! — а он, он... как часто, когда я ему говорила что-нибудь, он без внимания сидел с неподвижными глазами, как будто бы одна единственная мысль владела его существованием; и когда Наташа подходила, я следовала за его взорами; внезапный блеск появлялся на них. — О, я несчастная! — но как не любить? он так умен, так полон благородства. — Он часто разговаривает со мною, но почти все о Наташе. Я знаю, что ему приятно быть со мною, но знаю также, что это не для меня. И то, что должно бы было служить мне неисчерпаемым источником блаженства — превращает одна мысль в жестокую муку.

Он не красавец, но так не похож на других людей, что самые недостатки его, как редкость, невольно нравятся; какая душа блещет в его темных глазах! — какой голос!.... о! я безумная! ломаю себе голову над его характером и не могу растолковать собственную страсть. Нет! они не будут счастливы... клянусь этим небом, клянусь душой моей, всё, что имеет ядовитого женская хитрость, будет употреблено, чтоб разрушить их благополучие.... Пусть тогда погибну, но в утешение себе скажу: «он не веселится, когда я плачу! его жизнь не спокойнее моей!» — я решилась! как легко мне стало: я решилась!

Как смела я решиться!....

Ах, княжна!...... как я рад, что вы здесь...

Давно ли вы приехали?

Сейчас. Вхожу в гостиную: там играют по 5 копеек в мушку. Я посмотрел: почти ни слова не сказал. Мне стало душно. Не понимаю этой глупой карточной работы: нет удовольствия, ни для глаз, ни для ума, нет даже надежды, обольстительной для многих, выиграть, опустошить карманы противника. Несносное полотерство, стремление к ничтожеству, пошлое самовыказывание завладело половиной русской молодёжи; без цели таскаются всюду, наводят скуку себе и другим...

Зачем же вы сюда приехали?

Зачем!

Я догадываюсь! —

Так! заблуждение! заблуждение!.... но скажите, может ли быть тот счастлив, кто своим присутствием в тягость? — Я не сотворен для людей теперешнего века и нашей страны; у них каждый обязан жертвовать толпе своими чувствами и мыслями; но я этого не могу, я везде одинаков — и потому нигде не гожусь; не правда ли, вот очень ясное доказательство...

Вы на себя нападаете.

Да, я сам себе враг, потому что продаю свою душу за один ласковый взгляд, за одно не слишком холодное слово.... Мое безумство доходит до крайней степени, и со мною случится скоро горе, не от ума, но от глупости...

К чему эти притворные мрачные предчувствия. — Я вас не понимаю. Все проходит, и ваши печали, и (я не знаю даже как назвать) ваши химеры исчезнут. — Пойдемте играть в мушку. — Видели ли вы мою кузину, Наташу?

Когда я взошел, какой-то адъютантик, потряхивая эполетами, рассказывал ей, как прошлый раз в Собрании один кавалер уронил замаскированную даму, и как муж ее, вступившись за неё, с-дуру обнаружил, кто она такова. — Ваша кузина смеялась от души... это и меня порадовало. Посмотрите, как я буду весел сегодня.

Желаю вам много успехов! Нынче же начну приводить в исполнение мой план. И скоро я увижу конец всему... Боже мой! боже мой! для чего я так слабодушна, так не тверда? —

Примечания

Сцена I

Ветер и дождь стучат в наши окна как запоздалые дорожные. Кто им скажет: ветер и дождь, подите прочь, мешайте спать и покоиться богатым, которых здесь так много, а мы и без вас едва знаем сон и спокойствие? — Приехала моя барыня мириться с муженьком — о-ох! ох! ох! Не мирно что-то началось да не так и кончится. Оставляет же он нас почти с голоду умирать: стало быть, не любит совсем и никогда не любил; а если так, то и от мировой толку не будет. Лучше без мужа, чем с дурным мужем. Ведь охота же Марье Дмитревне все любить такого антихриста. Вот уж охота пуще неволи! —

Зато молодой барин вышел у нас хорош; такой ласковый; шесть лет, нет, больше, 8 лет я его не видала. Как вырос, похорошел с тех пор. Еще помню, как его на руках таскала. То-то был любопытный; что ни увидит, все зачем? да что? — а уж вспыльчив-то был, словно порох. — Раз, вздумало ему бросать тарелки да стаканы на пол; ну так и рвется, плачет: брось на пол. — Дала ему; бросил — и успокоился.... А бывало, помню, (ему еще было 3 года) бывало, барыня посадит его на колена к себе и начнёт играть на фортепьянах что-нибудь жалкое. Глядь: а у дитяти слезы по щекам так и катятся!....

Уж верно ему Павел Григорич много наговаривал против матери; да, видишь, в прок не пошло худое слово. Дай бог здоровья Владимиру Павловичу, дай бог! — Он и меня на старости лет не позабывает. Хоть ласковой речью да подарит.

Я хотела читать, но как читать одними глазами, не следуя мыслию за буквами? Тяжкое состояние! Непонятная воля судьбы! ужасное борение самолюбия женщины с необходимостью!...

К чему служили мои детские мечты? разве есть необходимость: предчувствовать напрасно? — будучи ребенком, я часто, под влиянием светлого неба, светлого солнца, веселой природы, создавала себе существа такие, каких требовало мое сердце; они следовали за мною всюду, я разговаривала с ними днем и ночью; они украшали для меня весь мир. Даже люди казались для меня лучше, потому что они имели некоторое сходство с моими идеалами; в обхождении с ними я сама становилась лучше. — Ангелы ли были они? — не знаю, но очень близки к ангелам. — А теперь холодная существенность отняла у меня последнее утешение: способность воображать счастие!......

Не имея ни родных, ни собственного имения, я должна унижаться, чтобы получить прощение мужа. Прощения? мне просить прощения! — Боже! ты знаешь дела человеческие, ты читал в моей и в его душе, и ты видел, в которой хранился источник всего зла!.... Аннушка! ходила ли ты в дом к Павлу Григоричу, чтоб разведывать, как я велела? тебя там любят все старые слуги!... Ну что ты узнала о моем муже, о моем сыне? —

Ходила, матушка, и расспрашивала.

Что же? — что говорил обо мне Павел Григорич? не слыхала ли ты?

Ничего он, сударыня, об вас не говорил. Если б не было у вас сына, то никто не знал бы, что Павел Григорич был женат. —

Ни слова обо мне? — Он стыдится произносить мое имя! он презирает меня! — презрение! как оно похоже на участие; как эти два чувства близки друг к другу! — как смерть и жизнь! —

Однако же, говорят, что Владимир Павлович вас очень любит. Напрасно, видно, батюшка его старался очернять вас!...

Да! мой сын меня любит! — я это видела вчера, я чувствовала жар его руки, я чувствовала, что он все еще мой! — Так! душа не переменяется. Он все тот же, каков был сидящий на моих коленах, в те вечера, когда я была счастлива, когда слабость, единственная слабость — не могла еще восстановить против меня небо и людей!

Эх матушка! что плакать о прошедшем, когда о теперешнем не наплачешься. — Говорят, Павел Григорич бранил, да как еще бранил молодого барина, за то, что он с вами повидался. Да, кажется, и запретил ему к нам приезжать!....

О! это невозможно! это слишком жестоко! сыну не видаться с матерью, когда она слабая, больная, бедная, живет в нескольких шагах от него! — о нет! — это против природы.... Аннушка! в самом деле он это сказал?

В самом деле-с!....

И он запретил моему сыну видеть меня? — точно?

Запретил-с, точно! —

Послушай! — он думает, что Владимир не его сын или сам никогда не знавал матери!

И я приехала искать примиренья? с таким человеком? — Нет! союз с ним значит разрыв с небесами; хотя мой супруг и орудие небесного гнева — но, творец! — взял ли бы ты добродетельное существо для орудия казни? честные ли люди бывают на земле палачами? —

Как вы бледны, сударыня! не угодно ли отдохнуть? — Скоро приедет Доктор: он обещался быть в 12 часов. —

И приедет в последний раз! — как смешна я кажусь себе самой! думать, что лекарь — вылечит глубокую рану сердца! — О! для чего я не пользовалась тысячью случаями к примирению, когда еще было время. — А теперь, когда прошел сон, я ищу сновидений! — поздно! поздно! — Чувствовать и понимать это напрасно, вот что меня убивает. — О раскаяние! зачем за маловажный проступок ты грызешь мою душу. — Какое унижение! — я принуждена под другим именем приезжать в Москву, чтоб не заставить сына моего краснеть перед миром. — Перед миром? — это правда, собрание глупцов и злодеев есть мир, нынешний мир. — Ничего не прощают, как будто сами святые.

Доктор приехал. —

Здравствуйте, Христофор Василич. — Милости просим! —

Что? как вы? —

Благодаря вам, мне гораздо лучше! —

Совсем напротив! совсем напротив! — вы слабее! — у вас желчь, действуя на кровь, производит волнение! — у вас нервы ужасно расстроены. Вот, я ведь говорил, вам надобно лечиться долго, постепенно, по методе — а вы всё хотите вдруг! —

Но если недостает способов? —

Эх, сударыня! здоровье дороже всего! —

Откуда вы теперь, Христофор Василич? —

От господина Арбенина.

От Арбенина!

А разве вы его знаете? —

Нет! а кто такое Арбенин? —

Этот господин Арбенин, коллежский асессор, в разводе с своей женой — то есть, не в разводе, а — так: она покинула мужа, потому что была неверна.

Неверна! — она̀ его покинула? —

Да, да — неверна! — у нее, говорят, была интрига с каким-то французом! — у этого же Арбенина есть сын, молодой человек лет 19-ти или 20-ти, шалун, повеса, заслуживший в свете очень дурную репутацию: говорят даже, что он пьет. — Да, да! — что вы на меня так пристально глядите? — Все, все жалеют, что у такого почтенного, известного в Москве человека, каков господин Арбенин — сын такой негодяй! — если его принимают в хорошие общества, то это только для отца! И еще, вообразите! — он смеется все надо мной, — и над моей учёностью! он — над моей учёностью? — смеется?! —

Личность! — я отдыхаю! —

Ах! у вас лицо в красных пятнах! я говорил, что вы еще не совсем здоровы!

Это пройдет, господин доктор! — благодарю вас за новость — и позвольте мне с вами проститься! — вы почти знаете, в каком я положении! — я скоро еду из Москвы! — недостаток в деньгах заставляет меня возвратиться в деревню! —

Как! не возвративши здоровья? —

Доктора, я вижу, не могут мне его возвратить! болезнь моя не по их части.....

Как? вы не верите благому влиянию медицины? —

Извините! я очень верю.... однако не могу ею пользоваться....

Есть ли что-нибудь невозможное для человека с твердой волею...

Мне должно, моя воля — ехать в деревню. Там у меня тридцать семейств мужиков живут гораздо спокойнее, чем графы и князья. Там, в уединении, на свежем воздухе мое здоровье поправится — там хочу я умереть. Ваши посещения мне больше не нужны: благодарю за всё.... позвольте вручить вам последний знак моей признательности....

Однако вы еще очень нездоровы! — вам бы надобно —

Прощайте! —

Этот человек в состоянии высосать последнюю копейку! —

Вы совсем расстроены! — ваше лицо переменилось! ах! сударыня! — присядьте, ваши руки дрожат! —

Мой сын имеет одну участь со мной! —

Видно вам, сударыня, так уж на роду написано — терпеть!

Я хочу умереть; —

Смерть никого не обойдет.... зачем же звать ее, сударыня! Она знает, кого в какой час захватить.... а назовешь-то ее неравно в недобрый час.... так хуже будет!..... молитесь богу, сударыня! — да святым угодникам! — ведь они все страдали не меньше нас! а мученики-то, матушка!....

Я вижу, что близок мой конец... такие предчувствия меня никогда не обманывали. Боже! боже мой! — Допусти только примириться с моим мужем прежде смерти; пускай ничей справедливый укор не следует за мной в могилу. — Аннушка! доведи меня в мою комнату! —

Сцена IV

Что с ним сделалось? отчего он вскочил и ушел не говоря ни слова? —

Чем-нибудь обиделся! —

Не думаю. Ведь он всегда таков: то шутит и хохочет, то вдруг замолчит и сделается подобен истукану; и вдруг вскочит, убежит, как будто бы потолок проваливался над ним.

За здоровье Арбенина; sacré-dieu! он славный товарищ!

Тост! —

Челяев! был ты вчера в театре? —

Да, был.

Что играли?

Общипанных разбойников Шиллера. Мочалов ленился ужасно; жаль, что этот прекрасный актёр не всегда в духе. Случиться могло б, что я бы его видел вчера в первый и последний раз: таким образом он теряет репутацию.

И ты, верно, крепко боялся в театре...

Боялся? чего?

Как же? — ты был один с разбойниками! —

Все. Браво! браво! — фора! тост! —

Правда ли, что Арбенин сочиняет?

Да... и довольно хорошо.

То-то! — не можешь ли ты мне достать что-нибудь? —

Изволь... да кстати... у меня есть в кармане несколько мелких пиэс.

Ради бога покажи.... пускай они пьют и дурачатся... а мы сядем там.... и ты мне прочтешь.

Вот первая; — это отрывок, фантазия.... слушай хорошенько!... создатель! как они шумят! — Между прочим, я должен тебе сказать, что он страстно влюблён в Загорскину.... слушай:

1

Моя душа, я помню, с детских лет Чудесного искала; я любил Все обольщенья света, но не свет, В котором я мгновеньями лишь жил. — И те мгновенья были мук полны; И населял таинственные сны Я этими мгновеньями, но сон, Как мир, не мог быть ими омрачён! —

2

Как часто силой мысли в краткий час Я жил века, и жизнию иной, И о земле позабывал. Не раз Встревоженный печальною мечтой Я плакал. Но создания мои, Предметы мнимой злобы, иль любви, Не походили на существ земных; О нет! — все было ад иль небо в них! —

3

Так! для прекрасного могилы нет! — Когда я буду прах, мои мечты, Хоть не поймёт их, удивленный свет Благословит. И ты, мой ангел, ты Со мною не умрешь. Моя любовь Тебя отдаст бессмертной жизни вновь, С моим названьем станут повторять Твоё..... На что им мёртвых разлучать? —

Он это писал в гениальную минуту! — другую....

Это послание к Загорскиной:

К чему волшебною улыбкой Будить забвенные мечты? Я буду весел — но — ошибкой: Причину — слишком знаешь ты. — Мы не годимся друг для друга; Ты любишь шумный, хладный свет: Я сердцем сын пустынь и юга! — Ты счастлива: а я — я — нет! — Как небо утра молодое Прекрасен взор небесный твой; В нём дышит чувство всем родное — — А я на свете всем чужой! Моя душа боится снова Святую вспомнить старину; Ее надежды — бред больнова. Им верить — значит верить сну. Мне одинокий путь назначен; Он проклят строгою судьбой; Как счастье без тебя — он мрачен. Прости! прости же, ангел мой!....