Версия 2 — ДО

У пирамидъ*).

) Современникъ". Кн. V.

Издали пирамиды невелики; изъ песковъ просунуты два треугольника; цвѣтъ ихъ — пустыни цвѣтъ: и пирамиды кажутся не примѣчательными. Вотъ пирамида Хеопса; кверху она мягко затуплена, оканчиваясь площадкой. А вотъ острая пирамида Хефрена. Темнолазурный треугольникъ между обоими, образованный небомъ. Вокругъ — ста же темная и пламенная лазурь; гдѣ-то сбоку затеривается третья пирамида; она — небольшая.

Пирамида Хеопса, Акхудъ-Куфу, имѣетъ 70 саженей въ ширину и 175 метровъ по наклону; на тринадцатой ступени ея открывается входъ во внутрь: издали чернѣетъ этотъ входъ малой точкой. Пирамида Хефрена, Уэръ-Кхафра, имѣетъ 136 метровъ въ вышину; на ней нѣтъ выступовъ, образующихъ ступени; верхняя часть ея покрыта розовымъ гранитомъ; гранитъ этотъ вывѣтренъ. Третья пирамида — Нутиръ-Менкаура, простирается вверхъ всего на 66 метровъ. Отъ нея невдалекѣ торчатъ три ступенчатыхъ пирамидки; три пирамидки прячутся также за пирамидой Хеопса.

Эта группа пирамидъ называется группой близкихъ пирамидъ въ противоположность группъ дальнихъ, поднимающихся у Мемфиса.

Пирамиды находятся на громадномъ песчаномъ плато; къ плато проложена сносная дорога, защищенная отъ вѣтра каменными нерилами. Днемъ вверхъ и внизъ по дорогѣ черненькихъ муравьевъ токъ: это люди, мулы, верблюды; вечеромъ уменьшается черненькихъ муравцевъ токъ, пробирающихся вверхъ по склону.

Пирамида сливается съ цвѣтомъ ливійской пустыни; цвѣтъ же ливійской пустыни перемѣнчивъ, какъ море; и сѣрѣютъ мертвенножелтоватые камни пирамидъ, едва отдавая въ блѣдноватую едва видную прозелень; бѣлесовата освѣщенная солнцемъ поверхность; на противоположной отъ солнца сторонѣ отчетливо прочертилась тѣнь; бѣлый, сѣрый и желтый — вотъ цвѣта пирамидъ; бѣловатый, не бѣлый фонъ пирамиды: отовсюду въѣлись въ него сѣрогрифельныя пятна тѣней; и пирамидъ громадные камни — рябые камни; но и грифельносѣрая тѣнь получаетъ явственный желтоватый налетъ; и налетъ этотъ мертвенѣетъ въ сумерки: отдаетъ едва выступающей зеленью; въ полдень же издали на камняхъ разыграется красноватый бликъ; въ лиловатую дымку переходитъ тотъ отблескъ къ солнечному склоненью.

Назовите же цвѣтъ пирамидъ: онъ, какъ его окружающая пустыня, которая желтоватымъ моремъ песковъ разлилась вокругъ; тускло такъ вокругъ засѣрѣла пустыня, пересыпаясь беззвучно грядою песчаныхъ холмовъ; все замерло въ Цей; всѣ оттѣнки слетѣлись къ ней, въѣлись другъ въ друга, образуя рельефъ; надъ которымъ взлетѣли два гигантскіе контура, какъ два трупа; и на нихъ заиграли вѣка радужными рефлексами: мучаетъ васъ пирамидъ невѣрное выраженье; то пустыня безвидно накрыла ихъ своей обманной фатой; невидимый миражъ струится отъ чудовищныхъ реберъ, и пирамида мѣняетъ ежеминутно свой цвѣтъ. Издали лиловѣетъ она; нѣсколько десятковъ шаговъ вы пройдете, она — зажелтѣла; еще ближе — гигантски сѣрѣетъ она тысячью рябыхъ выступовъ; еще пятѣ шаговъ — выцвѣтаетъ: вся она — сплошная тусклость тогда; и тускнѣетъ вокругъ розвалень ею сброшенныхъ камней; а ея чернѣющій входъ, присѣдавшій издали на пески, высоко поднимается надъ вашею головою. Вотъ надъ сѣрою грудой камней бѣловатый верблюдъ кажется зеленоватымъ верблюдомъ. Цвѣтъ же самой пирамиды отсутствуетъ: вся она — тускловато торчитъ своимъ отсутствіемъ цвѣтовъ; вся она — сочетаніе тысячи другъ друга уничтожившихъ красокъ.

Вы приближаетесь къ пирамидѣ; съ бѣшеной быстротой она передъ вами выпираетъ изъ земли; раздается вправо и влѣво; распирается выступами тяжкихъ своихъ ступеней: надъ тупою ея вершиной эластично выгибается небо, образуя дугу небосвода. Каждые пять шаговъ пирамида растетъ: вы прошли еще пять шаговъ, и еще она выросла, поблекла, отяжелѣла; будто каждый вашъ шагъ многотысячный грузъ пудовъ вдавливаетъ въ ея тяжелое тѣло; будто каждый вашъ шагъ приближаетъ васъ къ ней на сотню вѣковъ; короткое разстояніе отъ начала плато до ея подножія равняется тысячамъ, въ обратномъ теченіи промелькнувшимъ днямъ; и когда достигнете вы ея основанія, а она завалится бѣшено надъ вашею головой, вы взгляните на себя — и увидите не себя: вы увидите темноватый призракъ далекаго контура; черезъ рои лѣтъ здѣсь вплотную приваливается прошлое; между мертвеннымъ контуромъ современнаго человѣка и пирамидой образуется мгновенный провалъ тысячелѣтій; закружится голова и испуганно остановится сердце; вы станете не человѣкомъ теперь, а… такъ чѣмъ-то!…

Каждый шагъ, приближающій къ пирамидѣ, снимаетъ съ нея послѣдніе проблески красокъ. Наконецъ, она — вотъ передъ вами: ноздреватая, ужасная, тихая — внѣ цвѣтовъ и внѣ вѣса, внѣ пространственно-временныхъ измѣреній. Вершины ея тогда ужъ не видите вы; издали острогранныя ея ребра надъ вашею годовой образуютъ одну разваливающуюся дугу; грозною грудой взвалились на массивы массивы: тысячи, милліоны массивовъ, будто бы желтоватыхъ, а на самомъ дѣлѣ внѣцвѣтныхъ; и чудовищно и безсмысленно заваливается многомассивная высь; и вотъ — рухнетъ: хаосъ камней, брошенныхъ въ небеса, станетъ хаосомъ низверженныхъ камней.

Вы проводите рукой по глазамъ; вы хотите стряхнуть съ себя эти камни тысячелѣтій. Вы себя увѣрить стараетесь, что предъ вами предстоящее безобразіе есть миражъ; вы тогда говорите сосѣду: «Посмотри: въ яркомъ солнцѣ — яркорыжая пирамида».

И вамъ вѣрятъ.

Такъ возникаетъ у собравшихся вокругъ пирамидъ туристовъ обманное убѣжденіе, будто вѣсомъ она измѣряема; будто она имѣетъ цвѣта; будто въ ней нѣтъ ничего замѣчательнаго; не такъ ли всякое раздраженіе: оно имѣетъ предѣлъ; увеличьте раздраженіе зрѣнія, ощущенія не получится; въ тысячу разъ увеличьте невѣроятность, и невѣроятность получитъ такой обыденный видъ.

Въ дѣтствѣ часто меня тревожилъ кошмаръ. Кошмаръ этотъ не имѣлъ реальнаго образа; образы прихотливой фантазіи не цвѣтили его страннаго безсмыслія: въ тѣ часы мнѣ казалось, когда обычная простота ночи одѣвала меня, и предметы, покрытые тѣнью, выступали знакомыми знаками, — мнѣ казалось тогда: вдругъ — что-то трогалось; и предметы снимались съ мѣста; или даже — наоборотъ, трогался я: даже не я — во мнѣ самомъ что-то трогалось съ мѣста; одна незамѣтная черта отдѣляла меня отъ меня самого, лежащаго въ комнатѣ — и что за ужасъ! Мнѣ казалось, что я — не я, что мое все отстало отъ меня, какъ пустой ярлыкъ, или какъ сухая змѣиная кожа, изъ которой какое-то «я» вышло изъ какого-то «я»; и меты и весь меня окружающій міръ казались мнѣ какими-то знаками на пустой кожурѣ моей личности; а вѣдь въ этой-то личности и заключалось все для меня. И вотъ «я» какое-то отъ того всего уходило, уходило все то, отъ какого-то «я».

— Кто же я? Что же все? Какъ же такъ? Что же это такое?

Такъ во мнѣ бы шепталось, если бъ было чему шептаться; но шептаться было некому, нечему.

Или мнѣ начинало казаться, что невидная грань, отдѣлявшая меня отъ меня самого, начинала протягиваться въ тоскливыхъ верстъ милліоны; изъ-за тѣхъ милліоновъ верстъ я вытягивался къ улетѣвшей предметности, дѣтской комнатѣ, нянѣ, игрушкамъ, родителямъ, безъ надежды осилить все растущій провалъ; отъ меня самого нить вытягивалась чрезъ бездну, и я съ опасностью жизни тащился милліонами верстъ и дней, чтобъ какое-то я, вновь настигло какое-то я, дабы чрезъ ихъ сліяніе пересталъ бы я удивляться всему, сошедшему съ мѣста; въ то же время явственно видѣлъ я иногда, какъ лицо моей матери выступало изъ свѣтлаго круга свѣчки: «Онъ опять кричитъ по ночамъ» слышался мнѣ знакомый и все же чуждый голосъ. — «Это, барыня, ростъ» отвѣчалъ голосъ няни.

Эти кошмары вспоминалъ я часто потомъ; часто я думалъ о томъ, что если бредъ мой былъ ростомъ, то ростъ этотъ заключался вовсе не въ вышину, не въ длину, а въ какое-то чуждое, существующее измѣреніе; выростая въ длину, я проваливался куда-то.

Этотъ дѣтскій кошмаръ я невольно вспомнилъ у пирамиды: что-то было отъ бездны въ тихо высящемся ея очертаніи: безконечность, неизмѣримость являла милліоны отмѣренныхъ верстъ, милліоны отмѣренныхъ дней; эта грозная мѣра отдѣляла тѣ камни отъ обложившей ихъ современности; черносѣрый, гремящій Каиръ — и беззвучіе рядомъ!!

Современность съ ея суетой не можетъ, не хочетъ понять Хеопсовой пирамиды. Невозможность измѣрить вотъ тѣ глыбы тяжестей придаетъ на иной взглядъ и вовсе невѣсомость этимъ камнямъ; невѣсома, безцѣнна для взгляда Хеопсова пирамида; но и паническій страхъ, васъ охватывающій подчасъ, невѣсомъ тоже. А невозможность видѣть внѣцвѣтное сочетаніе цвѣтовъ уявляетъ видъ Хеопсовой пирамиды безцвѣтнымъ: но и воздухъ, которымъ мы дышимъ, — безцвѣтный воздухъ; а какое въ томъ воздухѣ разсыпается злато, а какая тамъ бирюза!

Невѣсомымъ безцвѣтнымъ призракомъ высится Хеопсова пирамида съ невѣсомой, безцвѣтной, сливаясь пустыней. Но онъ есть: есть призракъ — вдругъ отдѣлится отъ пустыни, вдругъ завалится тяжестью надъ вашею головой.

И; предметы вокругъ начинаютъ сходить съ своихъ мѣстъ; то, какое-то «я» отдѣлилось, отстало отъ «я», и рушится въ бездну. Ужасъ и петля тебѣ, современный человѣкъ!…

Ступени Хеопсовой пирамиды состоятъ изъ ряда массивовъ. Массивы эти то ноздреваты, то гладки. Они высятся рядъ за рядомъ. Каждый рядъ образуетъ ступень. У Хеопсовой пирамиды, кажется, до ста сорока ступеней. Каждая оказалась выше моихъ колѣнъ. Многія изъ нихъ мнѣ были по поясъ. А иныя изъ нихъ оказались но грудь. Несоразмѣрна ихъ вышина съ шириной: вышина ихъ достигаетъ иной разъ до полутора метра; средняя вышина — метръ; ширина же менѣе пятидесяти сантиметровъ. Вслѣдствіе этого пирамида крута: мало покатости въ ней; восхожденіе утомительно: далеко не всѣ рискуютъ подняться къ вершинѣ. Стоя внизу, думаешь, что предъ тобою стѣна. Если стать посреди ея, на ребрѣ, подъ и надъ ступенями, кажется, что ребро ея не прямая окружность: вы же стоите на той окружности въ точкѣ касанія; кажетесь сами себѣ изъ воздуха прилѣпленными къ камнямъ; вы испытываете головокруженіе.

Цѣлыми областями хорошо сохранились ступени; а другія области только хаосъ развалинъ; здѣсь едва-едва можно пройти: не вездѣ одинаковы условія восхожденія; пойдете вы безъ проводника, вы запутаетесь въ неодинаковыхъ областяхъ многоступенчатыхъ скатовъ: я говорю областяхъ, ибо ряды ступеней образуютъ неизмѣримость; взоръ затеривается здѣсь. Одна неизмѣримость загибается у васъ подъ ногами, и вы не видите, какъ она соприкасается съ землей; а другая неизмѣримость загибается надъ головою: какъ она выводитъ къ верхней площадкѣ, вы тоже не видите; верхъ и низъ пирамиды пропадаютъ изъ ноля вашего зрѣнія, и дугой выглядитъ ребро. Такъ въ отдѣленный отъ земли шаръ превращается для васъ пирамида; этотъ шаръ кажется вдесятеро огромнѣй своей дѣйствительной величины; пирамида становится земли неизвѣстнымъ спутникомъ; вы на томъ шарѣ становитесь безвозвратно затеряннымъ. Кажется, что возврата не можетъ быть: неизмѣримость невозможно осилить между землей и вами; между верхомъ и низомъ Хеопсовой пирамиды нападаетъ на васъ старинный дѣтскій кошмаръ.

— Кто же я? Что же все? Какъ же такъ? Что же это такое?

Ничего, никого.

Вершина пирамиды увѣнчана маленькою площадкой; площадка имѣетъ до десяти квадратныхъ метровъ; сверху скрадывается разстояніе отъ земли; пирамида опять кажется маленькой; головокруженіе, отчужденность отъ міра уже здѣсь не грозятъ.

У подножія пирамидой сброшенный камень: массивы, осколки ихъ и осколки осколковъ; все это образуетъ трухлявый, всюду раскиданный, известнякъ. Между камнями многія черноватыя щели и впадины; иногда межъ нихъ цѣпенѣетъ чернохитонный феллахъ; мечтательно онъ склоняетъ рукой подпертую голову; глаза его убѣгаютъ въ пространство, излучаютъ покорную грусть; онъ загадоченъ, томенъ. Вы проходите мимо: изъ чернѣющей впадины выкинется феллахъ приставать со своими египетскими амулетами; пропадетъ томная нѣга его замерзшихъ движеній: острыми, хищными станутъ лучистые взоры его; и онъ — дьяволъ....

У подножія пирамидъ разѣвающая рты вереница туристовъ; подбородки ихъ опрокинуты; ихъ затылки прижаты плотно къ плечамъ; у подножія пирамидъ медленно проплываетъ верблюдъ: на верблюдѣ костлявая дама въ вуали и съ подзорной трубою.

Не забуду первой поѣздки на пирамиды. Стоялъ зной первыхъ мартовскихъ дней. Воздуха не хватало. Ежеминутно кровь приливала къ головѣ. Электрическій трамвай насъ помчалъ отъ Булака вдоль каирскихъ предмѣстій. Однообразная равнина раскрылась за цвѣтами, садами и вилочками съ разрѣзающей ее аллеей деревъ; трамвайный трактъ далеко отмѣчался аллеей, убѣгающей къ… треугольникамъ; скромно высились издали треугольники; золотое солнце усаживалось на нихъ.

Травы стали рѣдѣть; песчаныя показались тамъ и здѣсь лысинки; болѣе песковъ, менѣе рябоватыхъ клочьевъ травы. И вотъ уже мы у пустыннаго берега. Это станція Гизехъ. Отсюда рукой подать до плато, на которомъ стоятъ пирамиды. Я взглянулъ прямо; треугольники исчезли уже; добрая четверть неба была отъ насъ заслонена острогранною пирамидой Хеопса.

Съ трудомъ избѣжали мы ревущей сумятицы станціи: обычный, пестрый, современно-египетскій водоворотъ. Здѣсь изъ входа трамвая попадаешь въ объятье феллаха; во мгновеніе ока, онъ нацѣливается на васъ; добрые четверть часа, не отставая навязываетъ онъ услуги, переругивается, иронизируетъ надъ собой и надъ вами, и, наконецъ, добьется своего, когда вы, отирая потъ, въ изнеможеніи присядете на край саркофага, на половину торчащаго изъ песку. Строенъ, высокъ вашъ мучитель; такъ воздушно колыхаются на немъ граціозныя, черныя складки аббасіи; на немъ бѣлая, просвѣчивающая, будто дамская шаль, замѣняющая бурнусъ. Едва увидите вы изъ песковъ граціозную ту фигуру, идущую къ вамъ съ искательнымъ выраженіемъ въ лицѣ, вы спасаетесь въ бѣгство; тщетное бѣгство: ноги ваши мгновенно завязаютъ въ пескѣ; всѣ движенія ваши скованы; а онъ, діаволъ, граціозно, проворно выручаетъ васъ; и ведетъ по дорогѣ къ пирамидному плато, отъ, котораго — къ которому — тянется граціозный строй помпонами украшенйыхъ осликовъ, граціозный строй бѣловатыхъ, тонкихъ верблюдовъ, чьи высокіе горбы увѣнчаны англичанами, высоколукими сѣдлами и пестрыми, восточными ковриками; тутъ увидите вы подчасъ паланкинъ, подъ которымъ въ носилкахъ понесутъ къ пирамидѣ даже стараго паралитика; многошумно, весело, бодро все это тянется вверхъ и внизъ по плато.

Пристаютъ къ вамъ феллахи; вы отвѣчаете молчаніемъ.

— Kommen sie hier! Avec moi… All right… Карашо баринъ.

Молчаніе.

— Orividerci… — раздается насмѣшливо вамъ въ спину.

Такъ пробуетъ завязать съ вами сношеніе феллахъ, соблазняя выкриками всѣхъ нарѣчій.

Молчите!…

Солнце уже садилось. Темная пирамида громадилась передъ нами. Ширилась на Каиръ ея воздушная тѣнь; сколько людей теперь безпредметно томились въ1 Каирѣ; сколько взглядовъ тускнѣло, сколько рукъ опускали бокалы — оттого, что ширилась на Каиръ пирамиды темная тѣнь. Сама пирамида громадилась передъ нами; она была тиха и грустна. Ея сѣрогрифельный бокъ глядѣлъ на меня рябоватой громадиной; я опустился въ песокъ у тусклаго бока. Кругомъ пошло все вокругъ: я закинулъ голову вверхъ…

Тамъ, тамъ, тамъ — на пирамидномъ ребрѣ я увидѣлъ, что лѣпятся люди; размѣромъ своимъ они напоминали мнѣ оловянныхъ солдатиковъ, но всѣ краски съ нихъ слѣзли. Тусклая кучка туристовъ одиноко затерялась на пирамидномъ ребрѣ — тамъ, гдѣ-то недалеко отъ вершины; тусклая кучка преодолѣвала препятствія; ей приходилось безостановочно вскакивать на массивы въ метръ вышины. Но разстояніе скрало скачки тусклой кучки; она казалась застывшей, напоминавшей движеніе луны по небесному своду. И не сразу я понялъ, что она опускается.

Вонъ еще кучка туристовъ открылась мнѣ на противоположномъ ребрѣ; открывались новыя кучки; можно было бы открыть ихъ еще; но онѣ всѣ затеривались на громадномъ пространствѣ рябоватаго бока; сколько бы тамъ ни лѣпилось людей, все была бы пирамида пустынна; кучки людскія на тѣлѣ ея растирались въ невидную пыль.

Въ солнце въѣлась уже мгла ливійской пустыни; тусклымъ кругомъ оно теперь потухало; на немъ явственно протянулась пепельная фата; можно было въ воздухѣ видѣть летъ милліоновъ пылинокъ; этотъ летъ былъ и грозенъ, и тихъ; на пески просыпалась съ неба зола. Верхъ пирамиды уходилъ въ пепелъ египетскаго заката; мигъ — и отъ краю до краю пронесся египетскій испугъ: солнце ушло, часъ пробилъ. Изъ своего саркофага вѣрно теперь выходилъ человѣчекъ съ псиною головой: въ самый каирскій ревъ проѣдалась теперь хеопсова тишина; самые крики феллаховъ стали тихими криками подъ золотокарими сумерками беззорныхъ свѣченій.

' Послѣдняя кучка туристовъ опускалась надъ нашими головами; люди теперь перестали казаться куколками; въ нихъ сперва намѣчался, а потомъ намѣтился ростъ: явственно видѣли мы опускающееся людское теченіе; различали и крики, и прыжки съ камней на камни; все быстрѣй и быстрѣй неслась на насъ сверху прыгающая компанія; пролеталъ толстоносый взволнованный мистеръ, подавая руку взволнованной лэди и помахивая платочкомъ надъ багровымъ челомъ; пролетали стремительно одинъ за другимъ всѣ двѣнадцать феллаховъ; съ камня на камень они внизъ перекидывали англичанъ. Внизъ пролетѣли всѣ. Мы сидѣли на тринадцатой ступени Хеопсовой пирамиды; съ павшими сумерками прекратилась аттака феллаховъ; только черная тѣнь поднялась отъ насъ близко на тринадцатую ступень. Черное входа жерло ширилось у насъ за плечами; мы сидѣли одни на пустой пирамидѣ; передъ нами было пустое плато; подъ ногами темнѣли падающіе ступеней отвѣсы. Луна начинала тихо вставать.

Мы стали спускаться; въ сумеркахъ не такъ-то легко спуститься съ тринадцати метровыхъ ступеней: слишкомъ высоки они оказались для обычнаго роста; мы порядкомъ- устали, одолѣвая эти ступени; на-дняхъ пройти предстояло намъ всѣ сто сорокъ. Не безъ робости поглядѣлъ я на убѣгающій верхъ: мы рѣшили совершить одни восхожденіе: лучше часами медленно подниматься къ вершинѣ, нежели въ двадцать минутъ, задыхаясь, осилить многомассивную высь; не хотѣлось намъ нарушать тишину восхожденья неумолчнымъ гамомъ проводниковъ.

Мы прошли къ западу отъ Хеопсовой пирамиды. Три пирамидки вышиной отъ пятнадцати метровъ возвышались тамъ изъ песка. Двѣ изъ нихъ являли собой могилы хеопсовыхъ дочерей; такъ завѣряетъ, по крайней мѣрѣ, въ древности Геродотъ, нынѣ же Марріеггъ. Пирамидки эти, будто бы, находились у храма Изиды. Къ югу отъ большой пирамиды начинались ряды мастаба, (мастаба арабское слово, обозначающее «лавочку»); этимъ словомъ называютъ арабы особую форму древнеегипетскихъ гробницъ; всякая гробница состояла изъ надземной построечки съ легкимъ уклономъ известковыхъ или желтокирпичныхъ стѣнъ; желтый кирпичъ этихъ стѣнъ состоялъ изъ смѣси! песка съ камушками; иногда мастаба открывала входъ въ комнатку; иногда же въ ней видна была только ниша, на верху квадратная находилась площадка и могильный колодезь, здѣсь и тамъ открывался близъ мастаба; глубина его иногда достигала весемнадцати, а то и двадцати метровъ. Мастаба къ югу отъ Хеопсовой пирамиды относимы къ пятой мемфисской династіи; здѣсь были похоронены высокорожденные современника фараона Снофру.

На востокъ отъ Хеопсовой пирамиды продолжались гробницы четвертой и пятой династіи: между прочимъ, гробница Сафкихотпа и Мераба, фараоновыхъ сыновей; эта послѣдняя сохранилась лучше другихъ.

Помнится, здѣсь въ пескахъ промолчали мы долго. Камня обломокъ служилъ намъ подножіемъ. Желтоватый входъ полузасыпаннаго мастаба едва торчалъ передъ нами; мертвенно улыбались луной невысокія, плоскія, слегка другъ къ другу наклоненныя стѣны; желтый прямоугольникъ потолка тяжело ихъ давилъ; было пусто и тихо; ни одинъ туристъ не смущалъ тишину могилъ; ни одинъ феллахъ не просунулъ къ намъ свою любопытную голову; лишь до ужаса черная тѣнь рѣзкими косяками изсѣкала мѣсячное, едва надъ пустыней, намѣтившееся свѣченье.

Мы были оглушены; мы были подавлены: было пусто плато пирамидъ; издали лишь! тѣнь одинокаго городового выдѣлялась несвоевременно; да несвоевременно блисталъ огнями у ногъ «Mena Hause» всемірно-извѣстный отель, расположенный у подножія пирамидъ въ пустынѣ: и къ нему-то мы шли; ниже еще долетали гамы феллаховъ — тамъ, откуда гудѣлъ на Каиръ бѣгущій трамвай. Около горизонта, огни каирскихъ домовъ грустно блистали изъ-подъ облаковъ пыли.

И далекіе огни милліоннаго города, и огни близкіе «Mena Hause», коварно укрытаго отъ пустыни листами лапчатыхъ пальмъ — вся, та чудовищная реальность уплывала праздно въ м’аревѣ пустыннаго горизонта: тутъ впервые открылось мнѣ каирское навожденіе: мнѣ открылась глубокая мысль, придающая новую красоту безобразію каирскихъ стѣнъ. Бредъ милліоннаго Каира есть бредъ изъ себя вываливающейся въ ростѣ души дѣтской. Припоминался мнѣ мой старинный дѣтскій кошмаръ и сходящіе съ мѣста предметы; припоминалась чуждая комната, и какой-то другой, не родной, необычный, обращенный ко мнѣ голосъ матери. Когда неожиданно прикасаешься къ иного міра явленью, безобразятся предметы здѣшняго міра и какъ будто сходятъ со своихъ мѣстъ. И каирское безобразіе есть безъ-образность съ мѣста сошедшихъ предметовъ, надъ которыми встали тысячелѣтіями чуждые намъ міры.

Тунисъ, Москву, Петербургъ помѣстите подъ пирамиду — Тунисъ, Москва, Петербургъ исказятся сошедшими съ мѣста предметами. Безобразіе Каира — отъ безумія; а безуміе это, самъ отъ себя оторванный, за границы всего человѣческаго перешедшій умъ. Такой умъ — безобразенъ быть можетъ: тѣмъ не менѣе онъ величествененъ; безобразный Каиръ — въ своемъ безобразіи прекраснѣй и глубже, быть можетъ, эстетически совершеннѣйшаго Туниса. Эстетическая мѣрка не пригодна къ Каиру, ибо его измѣриваешь только метафизически: въ его эстетическомъ безсмысліи открываешь иной, болѣе ледяной, болѣе, быть можетъ, глубокій метафизическій смыслъ…

Усталые и покрытые пылью сидѣли мы въ садикѣ «Mena Hause», ожидая обѣда (обѣдаютъ здѣсь около девяти часовъ); опоясанные красными кусками матерій, бѣлохитонные слуги выступали изъ сумерекъ своими бронзовѣющими лицами: высочайшія фески ихъ выступали изъ-за лапчатыхъ листьевъ. Наконецъ, пробилъ гонгъ: насъ ввели въ сіяющій залъ; роспись египетскаго орнамента являли собой здѣсь и тамъ красноватыя, аляповатыя стѣны; отовсюду поплыли бѣлоснѣжныя дамы, съ длинными вырѣзами на груди; и сѣдыя лэди, съ оголенными лопатками; эти желтыя, голыя лопатки, продушенныя лысины, старость и молодость, затянутыя въ крахмалъ, являли собой не безынтересное зрѣлище: вотъ поплылъ старый достойный лордъ (можетъ быть, пэръ), надуваясь въ серебряныя баки; а вотъ молодые фрачники залавировали вьюнами между шлейфами шелестящихъ дамъ; всѣ казались мило изящными; иные тупо молчали; иные — наивничали; одиноко каталъ хлѣбные шарики салфеткой перевязанный лордъ: разразись громъ небесный, онъ не тронулся бы съ мѣста; у меня явился обидный для его лордскаго достоинства вопросъ: пощекочи я соломенной его носъ, соблаговолилъ бы онъ возмутиться? Но тутъ невольно я заробѣлъ, предъ собою увидѣвъ великолѣпнѣйшаго метръ-д отеля: великолѣпнѣйшій метръ-д’отель подозрительно разглядывалъ меня съ ногъ до головы, и тутъ стало мнѣ ясно, какъ день, что пока придумывалъ я эксперименты надъ лордомъ, великолѣпнѣйшій метръ-д’отель въ свою очередь придумывалъ экспериментъ надо мной; было ясно, что готовился онъ совершить надъ моею особой неприличнѣйшій для джентльмэна поступокъ: онъ готовился освѣдомиться, что собственно намъ угодно въ этомъ фешенебельномъ мѣстѣ; къ ужасу своему понялъ я, что по-своему былъ правъ метръ-д’отель, собираясь освѣдомиться о нашихъ намѣреніяхъ: пропыленныя наши одежды разительный составляли контрастъ съ фешенебельнымъ мѣстомъ симъ: въ фешенебельномъ мѣстѣ семъ что-то вовсе не было видно пропыленныхъ туристовъ: здѣсь обѣдали только проживающіе въ отелѣ: вѣрно за часъ еще до обѣда всѣ они охорашивались предъ зеркаломъ, надѣвая фраки и бальныя платья; оттого-то не удостоилъ насъ взоромъ достойнѣйшій лордъ: и будь я во фракѣ, онъ хотя и съ молчаніемъ, но вовсе не съ тѣмъ для меня унизительнымъ молчаніемъ закаталъ бы изъ хлѣба длинненькія сосиски; унизительное молчаніе его вѣроятно мгновенно передалось великолѣпнѣйшему метръ-д’отелю: и великолѣпнѣйшій метръ-д’отель уже стоялъ предо мной; было поздно спасаться бѣгствомъ отъ унизительнѣйшаго для моего достоинства вопроса этого, какъ никакъ, а слуги; оставалось лично аттаковать великолѣпнѣйшаго метръ-д’отеля, что я и сдѣлалъ: съ гордымъ вызовомъ я посмотрѣлъ на свои ливійской пустыней покрытые башмаки и на его лаковые ботинки, какъ въ зеркалѣ отражавшія лордскую лысину — посмотрѣлъ и сказалъ:

— Что же намъ не покажутъ нашего мѣста?

Мгновеніе мѣрили мы другъ друга глазами — я и великолѣпнѣйшій метръ-д’отель, какъ будто измѣряя предстоящее поле сраженія; и вдругъ (о счастье!) великолѣпнѣйшій метръ-д’отель спряталъ въ усахъ свое мобилизированное достоинство; вы сказали бы, что онъ меня пощадилъ — о нѣтъ: я увѣренъ, что былъ побѣдителемъ въ ту роковую минуту, когда неприличнѣйшій вопросъ застрялъ у него на губахъ, и онъ, покоренный моимъ независимымъ Видомъ, повелъ насъ за боковую колонну зала, точно пряча отъ фешенебельной публики: тотчасъ же снисходительно заказалъ я какого-то дорогого вина; и другъ друга мы поняли; мнѣ казалось, что въ лицѣ великолѣпнѣйшаго метръ-д’отеля пріобрѣлъ я союзника; и даже достойнѣйшій лордъ не каталъ хлѣбныхъ катушковъ съ такой для меня обидною ясностью; я съ своей стороны отложилъ намѣреніе: щекотать соломенной у него въ носу…

Весь обѣдъ мы выглядывали изъ-за колонны; строй развертывался передъ нами за строемъ; это были строи фраковъ, галстуховъ, лысинъ, сѣдыхъ надушенныхъ бакъ, оголенныхъ плечей, шей и грудей; электрическое сіяніе освѣщало и лысину у лорда, и великолѣпнѣйшаго метръ-д’отеля лаковый, черный носокъ: безпредметная фешенебельность и безпримѣрная скука, вѣроятно, распространили славу отеля далеко, далеко, что въ такомъ обиліи собрались здѣсь со всѣхъ четырехъ частей свѣта лучшіе фраки, лучшіе галстухи, лучшія лысины, наипышнѣйшіе баки, наипрекраснѣйшія плечи, шеи и груди всей вселенной: царственной скукой, очевидно, дирижировалъ лордъ; явно онъ задавалъ тонъ сіятельному собранію, замирая въ безсмертной позѣ и лѣпя изъ хлѣба сосиски. Обѣдъ этотъ останется бъ памяти моей навсегда: вопервыхъ, я присутствовалъ здѣсь среди сливокъ вселенной; во вторыхъ, здѣсь я побѣдилъ метръ-д’отеля, состоящаго такъ явно подъ покровительствомъ самого лорда (а кому изъ здѣсь собравшейся публики выпадала удача побѣдоносно сразиться съ нимъ?); въ третьихъ, обѣдъ мнѣ стоилъ болѣе фунта стерлинговъ.

Наконецъ, бросивъ презрительный взглядъ на своего величественнаго противника, подающаго блюда и королямъ (вниманіе!), гордо прошелся я по сіяющей залѣ.

Такъ состоялось посѣщеніе наше «Mena Hause», изъ котораго отбыли мы въ половинѣ десятаго.

Сфинксъ.

Мы вышли — и мы остановились: въ другой міръ, несомнѣнно, попали мы; тотъ міръ, который остался у насъ за плечами, когда вступали мы въ сіяющій залъ «Mena Hause» былъ сумеречнымъ міромъ: то былъ міръ пыли, тусклостей, тѣней и полутѣней; за камнями, гробницами, саркофагами всюду притаились гнѣздилища египетской грусти: пространство, полное испуга, присѣдало на землю тѣнями и полутѣнями; человѣческая тѣнь на пескѣ вытягивала свою полутѣнь.

Теперь мы попали въ неизъяснимую синеву; все показалось намъ прохладнымъ, прозрачнымъ, призрачнымъ; опрозрачнилась прохладная ночь и призрачно забѣлѣли, какъ туманъ, песковъ пространства; въ ярко-синей прохладѣ купалась громадина-пирамида; и мѣсячные лучи бросали на нея изъ-за пальмъ свою стремительную слѣпительность; уста жадно тянули этотъ кубовый воздухъ, весь настоенный на звѣздахъ и блескѣ. Самые голоса и крики феллаховъ изъ-за деревьевъ "Mena Hausen получили какой-то особый, не то металлическій, а не то и зеркальный тембръ; чернохитонныя ихъ тѣла казались мягко изваянными въ пескѣ; а бѣлыя шали ихъ прозрачно дымились въ воздухѣ; такихъ звѣздъ я еще нигдѣ не видалъ; блескомъ сыпали онѣ даже въ мѣсячномъ освѣщеніи. Съ изумленіемъ я увидѣлъ Большую Медвѣдицу: такъ низко отъ горизонта никогда я не наблюдалъ: тутъ я вспомнилъ чьи-то слова о томъ, что на горизонтѣ будто бы можно теперь различать Южный Крестъ, а еще, еще зачерпнуть югъ, какъ вплотную за Ассуаномъ приблизится и кругъ тропикальный.

Мы собрались было ѣхать домой, но съ металлической отчетливостью намъ прокричали феллахи:

— Kommen sie hier!…

— Avec moi…

— All right!…

— Signor!…

— Карашо баринъ! 1

Мы очутились на двухъ очаровательныхъ осликахъ: ослики побѣжали по направленію къ Сфинксу: можно ли было вернуться въ Каиръ въ эту очаровательную ночь?

Вотъ подъемъ къ плато пирамиды, вотъ широкая песчаная сѣдловина между двумя колоссами (пирамидой Хеопса и пирамидой Хефрена); вотъ спускъ по ту сторону пирамидъ, вотъ… но что тутъ сказать?…

Время построенія Сфинкса въ точности неизвѣстно. Оно измѣряется количествомъ тысячелѣтій. Иные ученые исчисляютъ время это въ 5500 лѣтъ. Сфинксъ уже тутъ стоялъ, когда явились впервые закладывать пирамиды; полуоблупленное его тѣло имѣетъ въ длину 57 метровъ; невысоко оно поднимается надъ поверхностью песковъ. Отъ основанія лапъ до темени — 20 метровъ; каменная голова глядитъ на востокъ; она выражаетъ идею заходящаго солнца; на лицѣ усмотрѣли едва замѣтные слѣды красокъ. До начала XIX столѣтія пустыня покрывала Сфинкса по шею; между лапъ божества была замѣчена каменная доска съ изображеніемъ фараона Тутмозиса IV-го; надъ изображеніемъ прочли гіероглифическія письмена; письмена эти оповѣщали грядущія тысячелѣтія о полуденномъ снѣ фараона Тутмозиса: послѣ охоты на львовъ вздремнулъ фараонъ подъ тѣнью сфинксовой головы; само божество, коего Сфинксъ символъ, явилось тогда въ фараоновой дремѣ. Божество просило освободить его отъ песковъ. Фараонъ велѣлъ раскопать Сфинкса. Но и донынѣ пески продолжаютъ закапывать божество: двадцать пять лѣтъ назадъ можно было явственно различать его протянутыя лапы. Снова лапы теперь покрываютъ пески.

Неопредѣлимъ цвѣтъ пустыни; неопредѣлимы цвѣта пирамидъ; въ той же мѣрѣ неопредѣлимъ цвѣтъ Сфинкса; спереди онъ только кажется темнѣй пирамидъ; это происходитъ отъ ветхости его огромнаго лица: все оно въ скважинахъ, углубленіяхъ, исчерченныхъ тѣнью; движутся тѣни — ни минуты не остается въ покоѣ лицо: сфинксово каменное лицо, все дрожитъ отъ ежеминутно смѣняющихъ другъ друга душевныхъ движеній; 5500 лѣтъ онъ бросаетъ въ пространство мятежные токи какихъ-то душевныхъ, васъ потрясающихъ бурь; нервные токи душъ, ему одному понятныхъ, заряжаютъ васъ одному ему вѣдомымъ электричествомъ: весь электрическій, нервный воздушный Сфинксъ. Каменное его лицо, о, во сколько живѣй и моложе лицъ его окружающихъ пигмеевъ! Вспоминаю невольно разсказъ одного туриста о томъ, какъ слишкомъ онъ заглядѣлся въ темныя впадины сфинксовыхъ глазъ, и о томъ, какъ его, туриста того, предупреждали феллахи:

— «Нельзя безнаказанно глядѣть въ глаза божества.»

Есть одно, Меня поразившее преданіе: Наполеонъ отбилъ носъ Сфинксу ядромъ. Не оттого ли былъ брошенъ впослѣдствіи на каменный островъ завоеватель? Нельзя безнаказанно смущать покой божества…

Ослики наши быстро, быстро пересыпали ногами песокъ; шелестящій пескомъ проводникъ, весь бронзовый, едва поспѣвалъ за нами; голубоватымъ клочкомъ тумана мягко протягивалась его вуаль; впереди было кубовое пространство; кубовое пространство было и сзади — пространство, полное шороховъ, трепетовъ, мѣсячныхъ блесковъ; когда изъ-подъ ослиныхъ ногъ убѣжали назадъ тѣни Хеопсовой пирамиды, насъ охватили мѣсячныхъ блесковъ пространства. Мягкимъ бѣлымъ туманомъ земля уходила изъ-подъ ногъ; мы вскачь поскакали по спуску — къ желтоватой простертой змѣѣ съ громадной, каменной человѣческой головою; змѣя оказалась туловищемъ божества, засыпанаго песками.

Это былъ Сфинксъ.!

Сфинксъ сидѣлъ въ котловинѣ, поднимая нѣмую голову изъ грудъ вычерпаннаго песку- Этотъ песокъ образовывалъ вокругъ нѣчто въ родѣ подковообразнаго вала; на валу шептались туристы; туристъ предъ туристомъ протягивалъ руку по направленію къ чудовищной головѣ; къ чудовищной головѣ протягивался не одинъ бронзовый палецъ. Слѣпитедьная магніевая вспышка не разъ разрывала пространства голубой ночи; серебряно-бѣлый огонь начиналъ трепетать изъ-подъ каменной головы; казенная голова тогда смертельно блѣднѣла отъ наносимаго оскорбленія; превознесенная надъ пескомъ мимо глядѣла она черезъ головы глазѣющихъ кучекъ; тѣ зажигали магній, чтобы и ночью хоть мелькомъ выпросить себѣ взоръ божества: превознесенная голова бросала неподвижные взоры свои не на нихъ: глухую она дозирала мглу восточнаго горизонта… И тамъ, тамъ, за глухой мглою восточнаго горизонта въ это время, быть можетъ, шумѣли ливанскіе кедры; можетъ быть, наливались розы Сарона; можетъ быть, раздавалось пѣніе великопостныхъ псалмовъ; за глухою мглой горизонта не такъ уже далеко Палестина поднимала свои цвѣтущіе, поросшіе макомъ, холмы. Е туда глядѣлъ Сфинксъ.

Въ образѣ выразима предѣльность: безпредѣльному выраженія нѣтъ; образы безпредѣльнаго были бы безъ-образны: они носили бы печать особаго безобразія, вовсе отличнаго отъ обычнаго безобразія, заключающагося въ смѣшанности. Безобразіе безпредѣльности выше самой красоты.

И таковъ Сфинксъ.

Какъ мнѣ выразить, въ образѣ или жестѣ обычной дѣйствительности въ дѣтствѣ меня душившій кошмаръ? Какъ мнѣ этотъ старинный кошмаръ для посторонняго человѣка изваять при помощи словеснаго сочетанья? «Какое-то „я“ вываливалось изъ какого-то „я“; разстояніе между двумя „я“ измѣряемо было милліонами километровъ». Вотъ, пожалуй, точнѣйшая словесная формула къ пережитому мною: и гдѣ тутъ образность? Между тѣмъ никакая образность не сумѣла бы выразить реальную полноту всего пережитаго мною. Но еще труднѣй изваять пережитое мной въ каменномъ изваяній: въ пирамидѣ Хеопса встрѣтилъ я родной тому откликъ. Но пирамида Хеопса — не образъ: она геометрически правильная фигура. Тамъ, гдѣ кончается образный символизмъ, начинается символизмъ числового ряда; символизмъ сухой, ледяной; но это только извнѣ: только льдомъ своей сухости отражаетъ такой символизмъ всѣ безумія личности, всѣ ея вулканическіе взрывы. Не то ли встрѣчаетъ насъ въ Іоанновомъ Откровеніи; не измѣряется ли тамъ Градъ Новый… въ квадратныхъ саженяхъ?)

Есть какое-то цѣломудріе въ покровеніи безумія геометрической формой; цѣломудренно треугольникъ Хеопса покрываетъ бѣшенство безпредѣльности; безконечность — конечна здѣсь.

Вотъ знаменитый психологъ, налившійся въ ресторанѣ: и онъ — безобразенъ; безобразіе усугубится, если, завывъ, знаменитый психологъ вдругъ станетъ на четвереньки предъ изумленнымъ лакеемъ, дѣловито ему подавшимъ счетъ; усугубленное безобразіе остановится здѣсь на границѣ съ мерзостью. Если же, устремивъ очи горѣ, предъ многочисленной публикой съ кафедры, знаменитый психологъ огласитъ громкимъ воемъ стѣны аудиторіи, безобразіе учетверится: перейдетъ за черту… Ужасъ охватитъ насъ тогда: безобразіе будетъ ли тогда безобразіемъ? Если же знаменитый психологъ, отбезобразничавъ, старческимъ голосомъ намъ докторально заявитъ, что поступокъ его только экспериментъ надъ нашей душой, нужный ему для статистики реакціи на такой вотъ его поступокъ, и аудиторіи будутъ розданы статистическіе листки для заполненія ихъ своимъ впечатлѣніемъ, мы окончательно растеряемся: иные изъ насъ ощутятъ явное оскорбленіе, нанесенное имъ знаменитымъ психологомъ, а другіе, какъ знать? Задѣтые въ своихъ безымянныхъ, не передаваемыхъ чувствахъ, не наполнятъ ли они бредомъ отвѣтнымъ свои статистическіе листки: вой отвѣтитъ на вой. Послѣ эти листки напечатаетъ знаменитый психологъ; болѣе того, онъ ихъ снабдитъ комментаріемъ; комментарій же этотъ наглядно покажетъ читающей публикѣ, сколько умалишенныхъ укрываютъ бредъ своего безумія подъ личиною здравости. Какъ тогда назвать поступокъ ученаго? Мерзостью, провокаціей, геніальнымъ предательствомъ? Во всякомъ случаѣ мы почувствуемъ, что борьба не на животъ, а на смерть, возникнетъ между ученымъ и нами: или мы, или они должны будутъ распроститься со свободой и окончить дни въ психіатрической клиникѣ.

Надъ чьей-то душой будетъ совершенъ террористическій актъ.

Вотъ такой террористическій актъ надъ современной душой человѣка произвелъ Египетъ, выбросивъ намъ изъ вѣковъ безумное изваяніе Сфинкса. Надъ пескомъ подымаетъ Сфинксъ окаянную свою голову; въ ней — усугубленное безобразіе; болѣе того: въ ней — безобразіе учетверенное; мало того: учетверенное безобразіе то нужно еще возвести въ энную степень, чтобы представить себѣ, что такое Сфинксъ. И поскольку энная степень безобразія за предѣлами человѣческихъ представленій, какъ и энная степень красоты, постольку Сфинксъ переходитъ всѣ человѣческія мѣры: онъ — отчетливо воплощенная безмѣрность; и ужасно, что безмѣрность эта вложена въ человѣкоподобный образъ: во-ображена — воображена. Чье-то воображеніе сочетало все то съ человѣкомъ: какое-то чуждое «я» столь явно засквозило въ человѣческомъ «я», и, взглянувши на чуждое выраженье сфинксовой головы, мы начинаемъ чувствовать, какъ срывается въ насъ дно человѣческой личности: и само въ себя въ насъ проваливается «я»: здѣсь — окаянство, здѣсь — мерзость, здѣсь — геніальная провокація; здѣсь на безмѣрномъ разбитъ символизмъ геометрическихъ фигуръ: какъ будто бы на хеопсовомъ треугольникѣ намѣтилось вдругъ лицо; какъ будто бы то лицо стало образомъ и подобіемъ лицъ человѣческихъ; какъ будто бы прародимый хаосъ мгновенно предсталъ передъ нами послѣ многомилліоннаго бѣгства человѣческихъ поколѣній отъ его чудовищныхъ странъ: мы убѣгали отъ прародимаго ужаса и тогда, когда были комочками слизи; далѣе убѣгали мы, ставши подобіемъ червей, а когда мы стали обезьянами, бездна легла между нами и прародимымъ.