ЮЧ 1901 (ВТ)

К ЮЖНОМУ ПОЛЮСУ!

45

ВВЕДЕНИЕ.

За последние триста лет отважные исследователи много раз пытались проникнуть к северному полюсу, и если он до сих пор еще не открыт, то во всяком случае области, окружающие его, исследованы вдоль и поперек, и последним полярным путешественникам, как например, Нансену, удалось уже приблизиться к северному полюсу на расстояние нескольких градусов, т. е. на несколько сот верст. Но южный полюс, несмотря на свой громадный интерес, до сих пор оставался малоизвестным и экспедиций туда было так мало, что результаты их почти не обращали на себя внимания и были забыты. Интерес к северному полюсу совершенно заслонил собою интерес к южному. В течение XVII и первой половины XVIII века все взоры были обращены на север, в надежде найти более короткий путь через северный Ледовитый океан в Азию, привлекавшую своими несметными богатствами. Надежды эти не увенчались, однако, успехом; путь через северный Ледовитый океан в Китай и Индию оказался совершенно непригодным. Но стремления отыскать этот кратчайший путь к богатствам Азии не прошли бесследно для человечества: не только наука обогатилась замечательными открытиями, но кроме того они содействовали развитию китоловного и разных других промыслов по берегам северного Ледовитого океана.

Южный полюс и окружающие его области находятся в совершенно иных условиях. Южный Ледовитый (антарктический) океан лежит слишком далеко от населенных местностей, берега его пустынны и притом он не может служить дорогой в какие-нибудь страны, богатства которых могли бы привлекать кого-нибудь; поэтому то он так долго оставался неизследованным и об антарктических странах распространялись самые невероятные рассказы. До 1772 года были уверены, что там, у южного полюса, находится богатая, плодородная страна, населенная какою-то странною расою людей, обладающих в избытке золотом, драгоценными каменьями и т. д. Но добраться в эту страну невозможно, так как огромная ледяная стена закрывает к ней доступ. Эти рассказы все-таки настолько разжигали любопытство отважных исследователей, что один из них, знаменитый путешественник Джемс Кук, отправился в 1772 г. к южному полюсу. Он пересек южный полярный круг, достиг 71° южной широты и открыл неизвестный до того времени материк, но непроницаемая стена льдов помешала ему идти далее. Его описание трудностей путешествия в южном полярном океане заставило надолго прекратить всякие попытки проникнуть в эту таинственную страну. Лишь спустя шестьдесят лет после этого Соединенные Штаты, Англия и Франция снарядили экспедиции к южному полюсу, но раньше этого, в 1819 г., русскому мореплавателю Беллинсгаузену удалось первому совершить полное плавание вокруг берегов южного ледовитого материка.

Три экспедиции: английская, французская и американская не увенчались, однако, большим успехом, так как наткнулись на почти непреодолимые препятствия, заставившие их обратиться вспять. Следующая английская экспедиция, Джемса Росса, была гораздо счастливее. Росс дошел до 78° южной широты, т. е. подошел к южному полюсу ближе, чем кто бы то ни было из полярных путешественников, и сделал много замечательных открытий. Между прочим, он открыл два вулкана, один потухший, другой действующий.

Это было в январе 1841 г. Корабли Джемса Росса, достигнув открытого моря, свободного от льда, стали ночью на якорь. К утру же, когда рассвело, все были необыкновенно поражены, увидев впереди огромную гору, извергающую густые клубы дыма.

Дальнейший путь к югу, однако, оказался прегражденным сплошною вертикальною ледяною стеной, окружавшею берег. Росс вернулся, но путешествие его до сих пор считается одним из самых замечательных по своим научным результатам.

После того в течение долгого времени никто не предпринимал путешествий в южный полярный океан. Но в последние годы интерес к южному полюсу опять усилился и туда было отправлено несколько экспедиций. Одна из них, бельгийская экспедиция, отправившаяся в южный полярный океан в 1897 году, под начальством лейтенанта Жерлаха, уже вернулась, и в следующих главах мы познакомим наших читателей с этим путешествием по рассказам одного из его участников, доктора Кука, который сопровождал эту экспедицию в качестве врача.

ГЛАВА I.

3

— Наконец то я увижу страну, о которой постоянно меятал, — пишет доктор Кук в своем дневнике. — Таинственная антарктическая область давно привлекала меня, и я так много говорил о путешествии к южному полюсу, так желал принимать в нём участие, что теперь, когда желание мое исполнилось, я боюсь верить и все время жду, что меня постигнет какое-нибудь разочарование.

Я отправился в Рио Жанейро, где, согласно условию, должен был ждать прихода судна с обществом бельгийских исследователей, вместе с которыми мне предстояло совершить свое путешествие к южному полюсу.

Две недели жизни под тропиками, проведенные мною в мечтах и праздности, прошли незаметно и я, наконец, получил телеграмму, извещавшую меня о приходе экспедиционного судна «Бельжика» в гавань Рио Жанейро. Я гостил в это время в Петрополисе и, получив телеграмму, с ранним поездом отправился в путь. Мы медленно спустились вниз на две тысячи фут по зубчатой железной дороге, которая шла, извиваясь, вокруг различных холмов и заканчивалась у входа в залив, откуда маленький и старенький пароходик доставил нас в гавань Рио Жанейро.

Корабль «Бельжика», на котором мне предстояло совершить свое давно желанное путешествие, ничем не привлекал особенного внимания. Это было самое обыкновенное судно, каких в гавани Рио Жанейро множество. Было одиннадцать часов утра, когда я вступил на палубу «Бельжики». Утро было страшно жаркое и с сырой палубы корабля поднимался пар, когда мы взбирались по трапу, наверху которого нас ожидал капитан «Бельжики» Лекойнт. Тут же на палубе находился начальник экспедиции лейтенант Жерлах, а возле него остальные офицеры и ученые, отправляющиеся вместе с ним в антарктическую область.

Для меня этот момент моего вступления на палубу корабля представлял особенный интерес и радость: я тут впервые должен был встретиться, лицом к лицу, с людьми совершенно мне незнакомыми, с которыми мне предстояло прожить и проработать вместе в течение многих месяцев, а может быть, и лет.

Первое впечатление, которое произвели на меня офицеры и экипаж корабля, было в высшей степени благоприятное. Корабль был мал, но хорошо приспособлен для той цели, для которой он предназначался. Запасы провизии были очень велики и даже заключали в себе много изысканного, так что я, познакомившись с устройством корабля и снаряжением экспедиции, пришел к убеждению, что там, за полярным кругом, мы будем иметь прекрасную квартиру и очень много всяких удобств, какие только возможны в полярных странах.

Работа кипела на корабле. Грузили ящики с провизией и различными предметами, необходимыми для экспедиции. Мы приводили в порядок научные инструменты и устраивали свои каюты. Наконец наступил день отплытия. Нас явилось провожать целое общество. В три часа командир подал сигнал; якорь был поднят, и «Бельжика» повернула к выходу из гавани.

Когда мы вышли из залива, солнце уже начало садиться и золотило верхушки Голубых гор, которые постепенно исчезали вдали. Тропические сумерки наступили быстро, так быстро, что я не успел опомниться, как уже кругом все погрузилось в темноту. Ветер усиливался и море начинало волноваться. Волны поднимались все выше и выше; это бог морей, Нептун, желал приветствовать нашу экспедицию и напомнить путешественникам, что они теперь вступают в его царство.

Когда мы проснулись на следующее утро, земли уже не было видно, но погода была прекрасная, воздух чистый и прозрачный. Ветер стих и море стало спокойнее. Это продолжалось несколько дней. Мы прошли тропик Козерога и миновали жаркий пояс. Становилось прохладнее, что было лучше для нас, так как впереди нас ожидала полярная стужа и мы должны были приготовиться к ней, вернув свои прежние силы и бодрость, которые несколько поубавились у нас под влиянием расслабляющего тропического климата. Так например, во время перехода от Мадеры в Рио Жанейро жара была такая нестерпимая, что не было никакой возможности спать в душных каютах. Для офицеров судна и других участников экспедиции подвешивались на палубе гамаки; остальная же команда спала как попало, прямо на палубе, везде, где был хоть какой-нибудь доступ свежему воздуха и где человек не подвергался опасности быть снесенным в море. Эти ночевки на палубе давали полную возможность наблюдать и изучать красоты южного неба, что выкупало неприятности бессонных ночей. Мы были чрезвычайно заинтересованы появлением новых созвездий, которые выплывали над южным горизонтом, после того, как мы пересекли экватор, между тем как на северном постепенно исчезали те звезды и созвездия, которые мы привыкли наблюдать с самого своего детства. Исчезновение полярной звезды и многих других звезд, напоминавших нам далекую родину, заставило нас еще сильнее почувствовать, что нас отделяют теперь от неё громадные пространства. Новый небесный свод, который расстилался над нашими головами, был чужд нам, хотя и поражал своею красотой.

За все время нашего плавания мы только раз встретили судно; это было бразильское судно старинного образца; но несмотря на это, оно смело рассекало голубые волны океана. Оно напомнило нам отважных мореплавателей прошлого века, наполовину пиратов, наполовину исследователей, безумной смелости которых мы обязаны столь многими открытиями.

Чем больше я знакомился с кораблем, на котором мне предстояло совершить давно желанное путешествие, и чем ближе мы подвигались к южным льдам, тем больше я находил поводов восхищаться устройством «Бельжики», организацией экспедиции и её составом. Среди больших величавых судов разных наций, которые наполняют большие гавани, вроде Антверпена, Рио Жанейро, наш корабль мог, конечно, показаться жалким и неуклюжим, — словно маленький бульдог, попавший в компанию больших и красивых охотничьих собак. Но мы все были привязаны к своему кораблю; мы любили «Бельжику» как свое детище, заботились о ней, старались ее украсить как можно больше, усовершенствовать её устройство, сознавая что от этого небольшого корабля (110 футов в длину и 26 в ширину) зависит судьба всей экспедиции, успех её и даже наша собственная жизнь. Если наш корабль не выдержит предстоящего испытания, если он будет погребен в антарктических льдах, то и мы вместе с ним погрузимся в ледяную безвестную могилу…

Но мы возлагали самые твердые упования на наш корабль. И действительно, чтобы оценить его вполне, надо было видеть его в полярных льдах. Прежние владельцы этого корабля, когда оно было простым китоловным судном, конечно, не узнали бы его теперь — оно было переделано заново, и запах рыбы и китового жира, составляющий неотъемлемую принадлежность каждого китоловного судна, совершенно исчез, так что ничто уже не напоминало о прежней «Бельжике». Так как нашему маленькому судну предстояло подвергнуться давлению льдов, то при постройке его были приняты все меры к тому, чтобы эти ледяные объятия не раздавили его; мы поэтому нисколько не боялись приближения страшных для всех прежних полярных мореплавателей льдов и приготовились встретить их как подобает. На Бельжике, как на всяком корабле, отправляющемся в полярные моря, на верхушке главной мачты была прикреплена большая бочка, словно огромное воронье гнездо, откуда открывался обширный вид на весь горизонт. Мы знали, что нам не раз придется слышать от человека, сидящего в этой бочке, предупреждение насчет опасности, грозящей судну. Он первый, конечно, сообщит нам, что на горизонте показалась новая земля и предупредит о приближении какого-нибудь большого животного. Но мы заранее должны были приготовиться к тому, что нас весьма часто будет ожидать разочарование, так как легко можно ошибиться, — увидеть несуществующую полосу земли и принять за животное ледяную глыбу.

Хотя мы и не думали охотиться на китов и тюленей с какими-нибудь промышленными целями, но все-таки мы знали, что нам придется от времени до времени заниматься охотой, как для пополнения наших запасов, так и с научными целями, поэтому у нас на судне имелись все охотничьи принадлежности. С нами было там много всякого рода оружия, как будто бы мы были морскими разбойниками, а не мирными путешественниками, отправляющимися исследовать неизведанные области.

Научные исследования у нас, конечно, должны быть на первом плане, поэтому на Бельжике имеются всевозможные инструменты, самого усовершенствованного устройства, при помощи которых мы можем исследовать глубины океана и добывать оттуда морских животных и водоросли. На палубе, за переднею мачтой (фок-мачтой) устроена маленькая лаборатория, помещающаяся в небольшой рубке. Размеры её очень не велики, но в ней имеется все, что нужно, и работать в ней очень удобно. Над окном этой лаборатории сделана надпись: «В единении сила», и эта надпись должна служить для нас девизом: мы должны все соединиться для общей работы.

Каждый, кто в первый раз переступал порог маленького домика, где помещалась лаборатория, должен был непременно испытывать некоторое смущение; кругом была такая масса стеклянных приборов, спиральных трубок, цилиндров, термометров, барометров и т. п., что просто страшно было пошевелиться. Малейшего неловкого движения, казалось, было достаточно, чтобы разбить что-нибудь, и на первый взгляд представлялось невероятным, чтобы все эти стеклянные приборы могли уцелеть во время качки. Но все было так хорошо устроено, стеклянные приборы стояли так плотно, что несмотря на трехмесячное плавание по волнам Атлантического океана лишь очень немного приборов разбилось во время качки. Мы надеялись поэтому, что и пребывание во льдах пройдет благополучно для наших научных инструментов.

У нас на судне, кроме всяких научных приборов, находится прекрасная библиотека. Тут имеются книги на разных языках и самого разнообразного содержания. Кроме всевозможных научных сочинений, которые могут понадобится для наших исследований, тут имеются книги для легкого чтения и журналы.

Помещения членов экспедиции и экипажа на нашем судне, конечно, не отличаются особенным простором. Начальник экспедиции, лейтенант Жерлах, помещается в маленькой каюте, стены которой украшены старинными голландскими картинами и рисунками, а также фотографическими снимками полярных стран. Эта каюта, как и лаборатория и кухня, помещается на палубе. Кают-кампания маленькая, но весьма удобная; она напоминает коробочку; по середине её находится небольшой стол, вокруг которого могут разместиться восемь человек. Углы и стены этой каюты завалены книгами и инструментами. Под тропиками тут было не особенно приятно, духота давала себя чувствовать, но когда нас окружило бесконечное ледяное море и вся палуба и постройки покрылись снегом, а в обледенелых снастях уныло завывал холодный ветер, то внизу, в нашей маленькой кают-кампании мы чувствовали себя тепло и привольно.

В то время как Бельжика, рассекая волны Атлантического океана, уносила нас все далее и далее к югу, мы в светлые вечера выносили на палубу наш музыкальный инструмент, и звуки родных мелодий, песен и танцев далеко разносилось в чистом прозрачном воздухе. Некоторые из нас прогуливались по палубе, под звуки музыки, другие играла в какие нибудь игры, третьи мирно беседовали. Между тем мы удалялись все больше от наших родных стран. Мы приближались к самым пустынным и наименее известным областям земного шара. Никто из нас не знал, вернется ли он из этого путешествия, будущее наше было сокрыто в мраке неизвестности, но мы пускались в путь с полным сознанием тех опасностей и трудностей, которые нас ожидали. Мы составляли одну семью; нас объединяло одно и тоже стремление и чувство долга, и что бы нас ни ожидало впереди — успех или гибель — мы знали, что всегда будем действовать рука об руку и помогать друг другу. Но пока корабль наш плыл по Атлантическому океану, мы, собираясь по вечерам на палубе и слушая музыку, испытывали лишь чувство необыкновеного благосостояния и с уверенностью смотрели в будущее.

ГЛАВА II.

3

В Монтевидео (столица Урагвая при впадении Ла-Платы в Атлантический океан), куда мы пришли из Рио-Жанейро, мы простояли всего несколько дней с целью пополнить свои запасы провизии, так что в день нашего выхода в море вся палуба Бельжики была так завалена всевозможными тюками и ящиками, что пройти было негде. Мы решили привести все это в порядок, когда выйдем в море, и действительно, первые дни усердно занимались этим. Рассматривая наши припасы, я был очень приятно удивлен, найдя среди них знакомые мне овощи и плоды, которые я привык встречать летом на рынках Соединенных Штатов. Это обстоятельство объясняется тем, что в Уругвае вечное лето и зимняя стужа там совершенно неизвестна. Мы пришли в Монтевидео как раз в такое время, когда в южном полушарии была весна: 15 ноября в южном полушарии соответствует 15-му мая нашего северного полушария. Овощи и фрукты поспевают в Урагвае круглый год, но они особенно хороши весной; мы вполне наслаждались ими и постарались захватить с собою большие запасы всех этих продуктов. Тут были громадные корзины с вишнями, земляникой, целые кули молодого картофеля, бобов, гороха, артишоков, тыкв и т. п. вкусных вещей. В отношении овощей и фруктов Южная Америка представляет большое изобилие, но за то в этой стране очень трудно добыть свежего молока и совершенно невозможно достать хорошего масла. Это тем более странно, что в Уругвае и Аргентине скотоводство служит главным источником богатства страны, следовательно, в коровах нет недостатка и можно было бы, казалось, иметь хорошее молоко, но очевидно население этих стран совершенно не заботится об этом и никто не умеет ходить за коровами.

Утром, на второй день после нашего выхода в море из Монтивидео, небо было ясное и легкий ветерок, сухой и приятный, дул с запада, из Патагонских пампасов. Смотреть на море было истинным удовольствием. Поверхность его отливала серебром и, гладкая как зеркало, слегка колыхалась; волнение было ровное и правильное, так что мы почти не замечали его. Грациозно и легко Бельжика скользила по серебристой поверхности моря и плавание на ней походило в этот момент на увеселительную поездку. В такое чудное утро нам, конечно, не приходило в голову, что ни этому небу, ни этому морю доверять нельзя в этих местах. Трудно было представить себе, что в самое короткое время эта зеркальная поверхность моря может превратиться в разъяренный, бушующий океан, готовый разнести в щепки наше небольшое судно.

Между тем после обеда уже начали появляться некоторые тревожные признаки. Сухой ветерок, дувший с запада, внезапно стих и вскоре подул такой же легкий ветерок, но постоянно меняющий свое направление. Кроме того мы заметили, что яркий голубой цвет неба словно подернулся какою-то дымкой.. Однако, облаков не было и горизонт был совершенно чистый, так что ничто, по-видимому, не указывало на приближение опасности. Но воздух сделался душным и сырым и дышать становилось тяжелее; барометр же делал огромные скачки, то падал, то поднимался. Мы чувствовали, что в природе происходит что то необыкновенное, но долго не могли понять, что нас ожидает.

Около четырех часов пополудни на южном горизонте появилась широкая темная полоса, которая быстро увеличивалась, и по мере того, как она поднималась на горизонте, над нею начали появляться точно клубы пара, ярко блестящие и поразительной красоты. Внизу туча была темного стального цвета, а наверху блестящие клубы пара пронизывались по временам нитями ослепительно белого или тёмно-серого цвета; которые то появлялись, то исчезали, что придавало всей, картине особенно грозный и мрачный, но вместе и волшебный характер. Впрочем, мы даже не имели времени любоваться ею; хотя мы и не понимали вполне опасности, которая нам грозит, но все-таки видели, что творится что-то неладное. Надо было принять меры предосторожности, закрепить паруса и все остальное на судне, на случай, если бы море разбушевалось. Море, действительно, начинало уже волноваться, хотя никакого ветра не было. Судно скрипело и трещало, ныряя в волнах, и вода и воздух отсвечивали каким-то странным перламутровым блеском. Странная темная линия, поднимавшаяся на горизонте, все: разрастаясь, пересекла небо с востока на запад, образуя как будто мост через синеву небес, соединяющий оба горизонта.

Я оглянулся, чтобы посмотреть, что делают наши матросы, которые, взобравшись на ванты (веревочные лестницы), прикрепляли паруса. Вдруг я увидел, что они побросали свою работу и торопливо спустились вниз. Как раз в этот самый момент раздался удар страшной силы и судно внезапно остановилось, как будто оно наткнулось на подводную скалу. Тотчас же вслед за этим поднялся оглушительный шум; ветер с ужасающей силой и ревом налетел на наше судно. Каждый из нас поспешил схватиться за канат или за какой-нибудь предмет, чтобы удержаться, так как ветер легко мог снести нас в бушующее море. Бельжика, оправившись после первого удара, заставившего ее склониться на бок, выпрямилась и мужественно приготовилась к новому нападению. Она ныряла в волнах, то взбираясь на их гребни, то опускаясь в бездну, но стойко выдерживала борьбу с разъяренною стихией. Наконец порывы ветра начали стихать и после протяжного свиста, напоминающего шипение пара, выходящего из парового котла, ветер сразу лишился своей силы и прекратился также внезапно, как начался. Это удивительное явление природы продолжалось в общем не более пятнадцати минут. Однако, в этих широтах такое внезапное появление урагана не представляет ничего необычайного. Но мы, на Бельжике, в первый раз испытали его, и вполне естественно, что весь день у нас только и было разговоров, что об этом урагане, который так захватил всех врасплох, и о разных приключениях, испытанных нами во время вихря и казавшихся нам теперь смешными, когда миновала опасность.

В течение нескольких дней мы плыли вдоль берегов Патагонии. Все время погода стояла прекрасная. Вообще жизнь моряков во время хорошей погоды на море становится очень однообразной и даже пожалуй не особенно приятной, так как обыкновенно ею пользуются для чистки и уборки судна, и наши матросы все время занимались этим. Дело в том, что под влиянием лучей тропического солнца, судно наше начало снова издавать запах ворвани и рыбы, выдавая этим свое происхождение и прежнее назначение; кроме того, местами новая краска сошла и виднелись старые наслоения разнообразной окраски, которой подвергалось судно в течение многих лет. Необходимо было все это снова привести в надлежащий вид и приготовить Бельжику к предстоящей ей продолжительной антарктической зиме.

Работа, следовательно, кипела на судне в хорошую погоду. Чистили, полировали, красили, ставили новые паруса, чинили старые — одним словом, все приводилось в порядок и подготовлялось к неизвестным испытаниям, которые ожидали Бельжику на юге. Для различных частей машины и инструментов, находящихся на палубе судна, изготовлены были непромокаемые покрышки. Запасы провизии, хранившиеся в межпалубном пространстве, подвергнуты были самому тщательному осмотру и те припасы и предметы нашего снаряжения, которые могли нам понадобиться во время зимовки, были отложены, особо. Каюты были тщательно вычищены и гамаки прибраны, так как они нам уже не могли больше понадобиться. Вместо гамаков мы должны были довольствоваться койками, которые напоминали своим видом герметически закупоренные ящики, пригнанные по росту и ширине каждого из обитателей. Эти койки были действительно так точно пригнаны по мерке каждого из нас, что их можно было смело сравнить с сапогом, плотно облегающим ногу. Иметь вместо кровати нечто вроде узкого сапога не особенно то приятно, но нечего было делать, мы все понимали, что надо было экономничать в помещении, так как пространство, находившееся в нашем распоряжении, было невелико. Только вот беда! или некоторые из нас выросли или при устройстве кают койки были нечаянно укорочены, но двое из наших сотоварищей постоянно жаловались на то, что им приходится спать скорчившись, потому что они решительно не могут поместиться в своих койках, оказавшихся им не по росту.

Хорошая погода и наши мирные занятия внезапно прекратились 26-го ноября. Проснувшись утром, мы увидели серое свинцовое небо, мрачное и угрюмое. Море заволновалось, забурлило, и среди обитателей нашего судна обнаружились первые признаки морской болезни. Первою жертвой был капитан Лекойнт, печальному примеру которого последовали и наши ученые. Одним словом, почти никто не уцелел из нашего общества, за исключением матросов, привычных к качке и закаленных в борьбе с нею.

Ветер продолжался почти два дня. Мы жаждали увидеть землю, которой не видали уже две недели, и капитан разжигал наши желания своими обещаниями, что земля вот-вот должна показаться. Наконец, рано утром, 29-го ноября, мы увидели на юго-западе низкую темную полосу, отделявшую серое небо от нежно-голубого моря, это по-видимому был мыс Виргиния, находящийся у восточного входа в Магелланов пролив. Ничто в этом мысе не могло, однако, возбудить наших восторгов. Длинный песчаный утес, вышиною в 135 фут, перпендикулярно спускался в море и только в одном месте он прерывался, обнажая берег, покрытый мелкими камешками, где пожалуй могла бы пристать небольшая лодка. Этот утесистый мыс, вдающийся в море, служит окончанием длинной гряды низких холмов, которые пересекают Патагонию.

В полдень мы прошли низкую песчаную отмель, простирающуюся к югу от мыса Виргиния, и вступали, наконец, в знаменитый Магелланов пролив. Восточный берег его был весь усеян обломками железного кузова судна «Клеопатра», одного из бесчисленного множества судов, погибших здесь. Остов этого несчастного судна продолжал бороться с волнами на некотором расстоянии от берега, представляя картину, которая могла бы привести в восторг любого художника. По западному склону берега рассыпаны были обломки деревянных судов, и два деревянных кузова качались на волнах, на мелком месте, словно две покинутые колыбели. Это место, усыпанное обломками судов, действительно, представляло настоящее морское кладбище.

К югу от нас виднелся, окутанный облаком, белый утес мыса, заканчивающего собой длинный ряд холмов Огненной земли. Вокруг нас море кишело животными, из которых многие нам были совершенно незнакомы. Киты, тюлени, дельфины, пингвины ныряли в воде, то появляясь, то снова исчезая с зеркальной поверхности океана, а кругом Бельжики носились целые стаи представителей пернатого царства, которых мы видели в первый раз. Такое изобилие животной жизни поражало нас, как вероятно оно поразило и первых путешественников, появившихся здесь; оно придавало особенную дикую прелесть пустынному низменному берегу, который тянулся по обе стороны пролива.

В полночь мы стали на якорь. В течение трех долгих месяцев мы все шли на юг в одном и том же направлении, и неудивительно, что Атлантический океан показался нам бесконечным. Но теперь мы должны были повернуть к западу и уйти из Атлантического океана, с его переменчивой погодой, в более доброжелательный Тихий океан. Наше путешествие должно было сделаться теперь более разнообразным, и это, конечно, было приятно.

Мы долго не могли заснуть в эту первую ночь, которую мы провели в Магеллановом проливе. Новизна обстановки приковывала наше внимание и даже после того, как все разошлись по своим койкам, я несколько раз вставал и выходил на палубу, чтобы полюбоваться красотою ландшафта, который расстилался перед моими глазами и постоянно менял свой вид и окраску под влиянием едва ощутимой игры света. Когда солнце поднялось над утесом мыса Виргинии, обширная безлесная равнина окрасилась различными цветами, коричневыми, золотистыми и красными. Каждое место имело свою специальную окраску, которая менялась несколько раз в течение дня, в зависимости от игры света, так что иной раз трудно было распознать одно и тоже место. В этой изменчивости заключается величайшая красота Магелланова пролива, но в тоже время и величайшая его опасность для мореплавателей.

Рано утром мы подняли якорь и двинулись в пролив. В четыре часа пополудни мы снова бросили якорь. С палубы Бельжики можно было различить какие то строения и поэтому мы решили съехать на берег и посмотреть, нет ли там чего-нибудь интересного и достойного нашего внимания. Высадившись на берег, мы очутились среди прекрасных лугов, и трое из нас отправились отыскивать французское поселение, которое по нашим сведениям должно было тут находиться. Но сведения оказались запоздалыми, французы давно исчезли отсюда и вся область, которую охватывал глаз, принадлежала теперь одному богатому чилийскому фермеру, по имени Менендецу.

Нам попались навстречу два патагонских пастуха, которые сообщили нам, что главная ферма находится за несколько миль отсюда к востоку. Они предложили нам сесть на лошадей, и я с капитаном воспользовались этим. Но не успели мы сесть на лошадей, как уже нам пришлось раскаяться. Надо уметь обращаться с патагонскими лошадьми и привыкнуть к ним, мы же были новичками и поэтому нам пришлось очень плохо, — лошади с первой минуты начали выказывать сопротивление и сладить с ними было очень трудно. Как и все патагонские лошади, они привыкли, чтобы ими управляли посредством поводьев, а не посредством натягивания удил. Чтобы заставить лошадь пойти направо, надо было тронуть ей шею левым поводом и наоборот. Но с непривычки трудно было управлять поводьями, не натягивая при этом удил, а этого патагонская лошадь не допускает ни в каком случае. Кроме того, надо было совершенно одинаково натягивать поводья с обеих сторон, иначе она моментально останавливается, и эта внезапность остановки очень часто заставляет седока слишком близко знакомиться с твердостью почвы. Да и ход этой лошади пампасов был совсем особенный, который был очень неприятен для нас, северных кавалеристов. Но прелесть и новизна окружающей обстановки заставляли нас забывать все затруднения и неприятности верховой езды на патагонских лошадях. Через час мы достигли своего назначения и, наконец, увидели людей, которые превратили бесплодную пустыню на южной оконечности американского материка в богатейшие фермы, подобные которым вряд ли можно встретить где нибудь в другом месте земного шара.

Когда мы подъехали к строениям фермы, на встречу нам вышел какой-то молодой человек. Это был сын владельца этой местности, Александр Менендец. В этой области все говорят по испански, но ни я, ни капитан не знали этого языка и поэтому у нас обоих мелькнула мысль: на каком же языке мы будем разговаривать? Мы могли объясняться по французски, по английски, по немецки, по голландски и по эскимосски и поэтому решили, что человек, не умеющий объясниться с нами хоть на котором-нибудь из этих языков, не может представлять для нас никакого интереса. Но оказалось, что фермер, который вышел к нам на встречу, говорил и по-английски, и по-немецки, и немного по французски, так что между нами скоро завязался оживленный разговор. Он повел нас на ферму, — маленький домик из четырех комнат, в котором он жил. Он только недавно начал вести свое хозяйство, но размеры его должны были бы поразить любого североамериканского фермера. По обширной береговой равнине, поросшей густою прекрасною травой, на пространстве по крайней мере 90,000 акров земли, вдоль Магелланова пролива, паслись 120,000 овец! Климат и трава тут таковы, что животные не нуждаются ни в каком-либо убежище от непогоды, ни в добавочном корме, даже в самые холодные зимние месяцы. При таких условиях не трудно, конечно, объяснить себе необыкновенный успех патагонских фермеров. Однако жизнь фермера сопряжена все-таки со многими лишениями и затруднениями.

— Патагонский пастух, — сказал нам Менендец, — ведет жизнь настоящего дикаря. Он не сходит с седла днем, объезжая пампасы, где пасутся его стада, а ночью разбивает свой лагерь, как индеец. Те, которым нравится такая жизнь, могут устроить свою будущность, так как здесь они найдут хороший заработок. Многие из тех, которые явились сюда как рабочие, теперь обзавелись уже собственными фермами, и очень мало таких, которые, раз подышав воздухом пампасов, захотели бы снова вернуться к шумной жизни и тяжелой борьбе за существование в больших городах.

Однако нужно было думать о возвращении, а оно было сопряжено для нас с большими препятствиями. Пурпуровые сумерки скоро заменились ночною темнотой, которая сгущалась все более, и мы должны были спешить, а между тем лошади наши упрямились все сильнее, так что мы даже не решались подгонять их. В конце концов мы решили предоставить им выбирать дорогу и это было лучше: по крайней мере, мы могли теперь наслаждаться красотою ночи, вдыхая полною грудью бодрящий и свежий воздух. Было около полуночи, когда мы добрались до того места, где оставили лодку. Тут мы нашли наших товарищей, которые нетерпеливо ждали нашего возвращения. Одни из них лежали, растянувшись на сочной траве, другие сидели на валунах, а некоторые забрались в хижину пастухов и болтали с ними. Но зрелище, которое представилось нашим глазам, когда мы взглянули в ту сторону, где была наша лодка, ошеломило нас. Море отступило от берегов настолько далеко, что наша лодка оказалась на совершенно сухом месте, по крайней мере в 400-х футах расстояния от ближайшего спуска к воде. Мало того: все это пространство было покрыто какою-то полужидкою смесью из глины, песку, мелких камней и раковин. Мы знали, что Бельжика должна была выступить в море с рассветом и слышали её свистки, извещавшие нас, чтобы мы поторопились с возвращением на судно. Ждать прилива, следовательно, было нельзя и поэтому пришлось тащить лодку в воду. Если бы все это пространство было покрыто смолой, то и тогда бы мы кажется не испытали столько затруднений, какие испытывали теперь, шагая по этой полужидкой, вязкой, глинистой грязи, которою было покрыто обнажившееся дно. После целого часа нечеловеческих усилий, мы, наконец, добрались до воды, покрытые илом и грязью с ног до головы и обливаясь потом. Тут мы все пришли к заключению, что наша первая высадка на патагонский берег была совершенно лишнею роскошью, без которой мы могли бы смело обойтись.

Мы добрались до Бельжики, когда уже на востоке показалась заря. Тотчас же был поднят якорь, и пока мы с наслаждением предавались отдыху, расправляя свои усталые члены, пароход подошел к острову Елизавета. Несмотря на только что испытанные затруднения, мы все-таки решили съехать на берег, но, проученные опытом, оставили в лодке двух человек, которые должны были наблюдать за тем, чтобы лодка не очутилась на суше.