РБ 1901 (ДО)

ОСТРОВЪ.

Романъ Ричарда Уайтинга.

Пер. съ англійскаго З. Журавской.

I. Внѣ фокуса.

18-го августа. Миръ, тишина, звуки лѣтняго полдня и шопотъ волнъ. Покой, возможной только на пикѣ, затерянномъ среди Тихаго океана, въ 13,000 миль отъ собора св. Павла, совершенно невидимаго отсюда, хотя бы только благодаря кривизнѣ линій.

Какъ я попалъ сюда — и самъ не знаю. Въ послѣдній моментъ передъ тѣмъ, какъ все измѣнилось для меня, я стоялъ на крыльцѣ королевской биржи и смотрѣлъ внизъ. Было также лѣтнее утро. Я, по обыкновенію, былъ очень занятъ. Теперь, лежа на спинѣ и вертя въ рукахъ свою записную книжку (можетъ быть, послѣднюю, какую мнѣ придется покупать), я отыскиваю запись на тотъ день и читаю: — 8 ч. верховая ѣзда, гребля; 9.30 — письма, кофе; 10.30 — статья въ «Quarterly»; 12.30 — Сити (я хотѣлъ, чтобы Стэпльзъ купилъ для меня немного турецкихъ акцій и думалъ, что мнѣ лучше быть при этомъ самому); 1.30 — завтракъ; отъ 2.30 до ночи — аукціонъ лошадей, выставка кризантемъ, визиты, клубъ, ранній обѣдъ, адресъ «Соціальной Гармоніи» — «Конституціоннаго Союза Людей Труда», танцы у м-рсъ Г., опять клубъ, Додэ, постель.

Словомъ — мозаика. Все это очень хорошо, но довольно бездѣлицы, чтобы порядокъ дня былъ нарушенъ. Покончивъ разсчетъ со Стэпльзомъ (моимъ маклеромъ), мнѣ слѣдовало уйти. Мнѣ нечего было больше дѣлать на биржѣ, а у дверей ея и подавно — и, однако, я медлилъ. Я оставался тамъ всего десять минутъ, но эти десять минутъ испортили весь мой день и, можетъ быть, измѣнили мою судьбу.

Передо мной было удивительное зрѣлище — цивилизація въ орѣховой скорлупѣ — оттого-то я и медлилъ. Я самъ былъ составной частью картины — Аполлономъ, разсматривающимъ собственныя ноги. Почему бы и нѣтъ? — всѣ мы, повидимому, чувствовали себя превосходно, всѣ мы были заняты, каждый по своему служилъ дѣлу прогресса. Что за картина! — Биржа, откуда я только что вышелъ, съ группами милліонеровъ, толкующихъ о Багдадѣ и Правадди, о Чикаго и Капштадтѣ; рядомъ, въ банкѣ, день выдачи дивиденда и хорошо знакомое зрѣлище — счастливцы, явившіеся получить свои доходы за четверть года; карета шерифа, огибающая уголъ. Мэншенъ-Гоуза (если не ошибаюсь, шерифъ ѣхалъ завтракать къ одному африканскому проконсулу) — быстро промелькнувшая великолѣпная комбинація плюша, атласа и золота; франтоватые клерки, отправляющіеся завтракать къ Берчу, съ развязной граціей движеній — признакомъ твердой надежды и увѣренности современемъ сдѣлаться пайщиками; клерки другого пошиба, въ потертомъ платьѣ, питающіеся въ закусочныхъ; бойкіе маклера съ выработанной дѣловитостью взгляда; священникъ, (идущій служить двѣсти сороковой ежегодный благодарственный молебенъ св. Тильдѣ, въ память столкновенія завѣщателя съ барбарійскими пиратами и счастливаго избавленія отъ опасности); странствующіе продавцы пуговицъ, карманныхъ гребней и универсальныхъ ключиковъ, заводящихъ любые часы; группа цвѣточницъ у подножія статуи — яркое пятно; другое пятно — нищій у крыльца биржи, въ красной рубашкѣ съ колоритомъ, красиво смягченнымъ отъ носки; — превосходно! побольше бы такихъ пятенъ! — гигантъ полисменъ, прогоняющій нищаго; шумная толпа, высыпавшая изъ-за угла Корнгилля (Истъ-Эндъ, идущій походомъ на Вестъ-Эндъ съ цѣлью доказать, что трудовой день стоитъ куска насущнаго хлѣба и трудящійся пропитанія); воры, гуттаперчевые и каменные люди, въ ожиданіи случая выказать свои таланты; сыщики, конвоирующіе воровъ, при чемъ на пути ихъ всюду запираются ставни ювелирныхъ магазиновъ; на сто кармановъ средняя сумма карманныхъ денегъ — 7 ш. 6 п.; и одна лишь стѣна, отдѣляющая ихъ отъ черепаховаго супа въ Мэншенъ-Гоузѣ и слитковъ золота въ банкѣ! На заднемъ планѣ — другія, никому невѣдомыя тысячи, одѣтые въ черное, рыжее, коричневое и иные, неколоритные цвѣта; надо всѣмъ этимъ солнце, а между солнцемъ и тысячами — лондонскій туманъ.

Это было интересно, какъ картина, но еще больше, какъ идея. Какое чудесное соотвѣтствіе частей съ цѣлымъ! Что за дивный механизмъ! Нищіе, а иногда и маклера, содержатели банкирскихъ конторъ, или же просто люди изъ толпы «худо ведутъ себя»; полисменъ забираетъ ихъ; священникъ указываетъ имъ путь къ раскаянію; тутъ же, по близости, и шерифъ, чтобы, въ заключеніе, повѣсить ихъ, въ случаѣ надобности. Тутъ же, для украшенія пейзажа — денди (я — тоже въ нѣкоторомъ родѣ украшеніе), купцы, клерки, акціонеры — получатели дивиденда — все это не что иное, какъ зубцы, валы, маховыя колеса той же машины. Что за дивный механизмъ!

Но вдругъ солнце померкло, и во мнѣ произошла перемѣна. Тутъ не было причины и дѣйствія, одна лишь простая случайность. Мнѣ представилось, что у человѣка въ красномъ все тѣло подъ рубашкой нестерпимо зудить отъ чесотки, и онъ все время украдкой почесывается, готовый сорвать съ себя платье. Такъ-ли это было, или нѣтъ — что-то нарушило связь частей, и машина остановилась. Теперь мнѣ уже казалось, что всѣ украдкой почесываются. На видъ все было такъ же хорошо, какъ и прежде, — но на дѣлѣ?..

Я видѣлъ этихъ самыхъ оборванныхъ клерковъ дома, въ Стоктоновскихъ номерахъ, съ неоштукатуренными кирпичными стѣнами, гдѣ больныя корью дѣти жалобно просятъ пить по ночамъ, и сварливыя жены удовлетворяютъ требованіямъ романическаго въ жизни, — съ которыми каждая женщина, рожденная женщиной, приходитъ въ міръ, гдѣ ей не слишкомъ-то хорошо обезпеченъ даже и кусокъ хлѣба съ масломъ — на тринадцать шиллинговъ въ недѣлю, compris. Я видѣлъ маклеровъ, возвращающихся въ свои оштукатуренныя Бэйсватерскія убѣжища для того, чтобы получить подробный отчетъ объ успѣхахъ Джэнъ въ элементарной физикѣ, и объ окнѣ, разбитомъ мастеромъ Гарри, и о томъ, что послѣ обѣда Бристау заходили всѣмъ семействомъ — сообщить новость: что м-ръ Бристау въ послѣднее время чувствуетъ себя не совсѣмъ хорошо; — я вижу, какъ они выслушиваютъ все это и какъ имъ хочется топнуть ногой, крикнуть, сдѣлать что-нибудь, чтобы внести біеніе пульса въ эту монотонную сѣрую жизнь. Я видѣлъ карету шерифа, и мнѣ чудилось, что рядомъ съ ея хозяиномъ сидитъ забота. — Въ Гайдъ-Паркѣ опять едва разогнали огромное сборище; лондонцы хотятъ сами хозяйничать въ Лондонѣ, и, можетъ быть, сегодняшній обѣдъ съ дивной сервировкой, черепаховымъ супомъ и утонченными застольными рѣчами, будетъ однимъ изъ послѣднихъ. Даже у полисмена свои заботы — какъ бы ему не убавили жалованія по случаю гражданской реформы, какъ бы не сравняли полицейскихъ со столичной милиціей. Солдатъ случайно затесавшійся въ картину, какъ будто думаетъ, что странно караулить Банкъ за семь пенсовъ въ день." — Всѣ эти люди почесываются, а когда это начинаетъ дѣлать цѣлое цивилизованное общество, — дѣло плохо, къ этому надо относиться серьезно.

Иначе отнестись я и не могъ. Я совершенно не въ состояніи былъ свести опять въ одно цѣлое составныя части скомпанованной мною грандіозной картины общества, гдѣ всѣ члены играютъ въ жизнь ради взаимнаго развлеченія. Это было скорѣе похоже на адскую игру въ мячъ, въ четвертомъ Кругу Ада, гдѣ грѣшники швыряли мячи въ физіономію другъ другу, между тѣмъ, какъ при болѣе разумномъ направленіи шаровъ это могло бы быть восхитительнымъ спортомъ. Я поѣхалъ домой, послалъ извинительную телеграмму Конституціонному Союзу и — стыдно сказать — легъ въ постель.

Но и на другое утро мнѣ было не лучше. Человѣческое общество оставалось внѣ фокуса. Я описываю свое состояніе по возможности точно, ибо думаю, что это совершенно новый видъ душевнаго недуга, и мое имя, можетъ быть, перейдетъ въ потомство неразрывно связаннымъ съ этимъ недугомъ, подобно имени Брайта. Недугъ чрезвычайно мучительный: нѣчто въ родѣ сильнаго головокруженія съ весьма непріятнымъ акомпаниментомъ болѣзненнаго нытья въ области сердца, лишающаго жизнь всякой прелести. Мужчины и женщины вокругъ васъ, вмѣсто того, чтобы находиться другъ съ другомъ въ отношеніяхъ любви, дружбы, довѣрія, симпатіи или полезности, превращаются въ массу кружащихся атомовъ, не питающихъ ничего, кромѣ отвращенія, къ источнику движенія. Бываютъ моменты, когда родного брата не признаешь за такового. Они не составляютъ цѣлаго; они не укладываются въ картину, словомъ, они — внѣ фокуса; — я возвращаюсь къ этому выраженію. Какъ возстановить картину?

Я посовѣтовался съ пріятелемъ, человѣкомъ практическаго склада ума. Онъ откровенно сознался, что не слыхалъ о такомъ недугѣ, но въ виду того, что я безпрестанно упоминаю о міровомъ фокусѣ, онъ полагалъ бы, что разстояніе можетъ помочь горю.

— Вы стоите слишкомъ близко, — сказалъ онъ; — отойдите подальше. Поѣзжайте внизъ по Темзѣ обѣдать въ Ричмондъ.

Я подумалъ: а, можетъ быть, и въ самомъ дѣлѣ… — и послѣдовалъ совѣту. Но и это не помогло. Тогда я взялъ билетъ и съ ночнымъ поѣздомъ уѣхалъ въ Парижъ.

II. «Все дальше… дальше…»

Лондонъ былъ для меня теперь внѣ всякихъ сомнѣній. Парижъ привлекалъ меня именно тѣмъ, что онъ такъ занятъ собой. Я не видалъ его много лѣтъ и никогда не заглядывалъ дальше поверхности. Могила Наполеона, да видъ съ Арки (см. путеводитель) — вотъ, приблизительно, и все, что я зналъ о Парижѣ. На этотъ разъ я нашелъ себѣ путеводителя иного рода, и онъ далъ мнѣ возможность посмотрѣть настоящій Парижъ.

Онъ свелъ меня въ Флейту, — восхитительный клубъ, гдѣ забавляются круглый годъ. Когда здѣсь нѣтъ музыки — по вечерамъ устраиваются концерты, при чемъ въ качествѣ исполнителей выступаютъ члены клуба — есть картинная выставка — картины выставляютъ тѣ же члены; — а когда нѣтъ выставки, есть фехтовальный турниръ, — Флейта превосходнѣйшая школа фехтованія, — или же обозрѣніе года, въ видѣ шуточной пьесы, сочиненной, поставленной и разыгранной все тѣми же членами, на ихъ собственной клубной сценѣ. Мой менторъ ввелъ меня еще и въ другой клубъ, куда принимаются только избранные. Благодаря одному знакомому изъ Жокей-клуба, мнѣ было предложено мѣсто на козлахъ въ коляскѣ, доставившей небольшое избранное общество на частныя скачки въ Ламаршъ — очень милое, очень аристократическое развлеченіе; — не то, что Grand Prix, куда ѣздятъ тысячи, — нѣтъ! — маленькое, но милое общество, вы, я, еще нѣсколько человѣкъ, все люди, безусловно comme il faut. Женщины были свѣжи и прелестны, какъ грядка буквицъ; скачки походили на игру въ лаунъ-теннисъ; мы завтракали al fresco, и никто не бросалъ костей на траву. Крики Bookmaker`овъ и городскіе запахи остались далеко-далеко позади. Я никогда еще не проводилъ такого пріятнаго дня!

Я былъ представленъ всѣмъ и получилъ приглашеніе быть въ этотъ же вечеръ на раутѣ.

— Вы увидите лучшій салонъ въ Парижѣ, — сказалъ мнѣ А.

— А что такое салонъ?

— Право, не знаю, какъ сказать; это опредѣлить довольно трудно. Вѣрнѣе всего собраніе умныхъ людей, старающихся убить червя скуки. Ничего подобнаго у насъ дома, гдѣ это животное такъ же священно, какъ корова въ Бенаресѣ.

То былъ grand monde, съ легкой примѣсью литературы — соціальной амальгамы, гдѣ перемѣшаны всѣ классы общества. Мы попали въ восхитительный старомодный домъ, одинъ изъ немногихъ, уцѣлѣвшихъ въ Парижѣ, и почтительно раскланялись передъ восхитительной старосвѣтской особой — въ довершеніе всего, если не ошибаюсь, маркизой, — живымъ оригиналомъ одного изъ портретовъ Моро младшаго. Волосы у нея были серебряные — чистѣйшій Луи XV, только безъ пудры; глаза живые и проницательные, единственныя черныя точки среди всей этой бѣлизны; подъ платьемъ чувствовалось присутствіе кринолина. Она была царицей маленькаго двора и очень милостивой царицей. Придворные, прекрасно разыгрывавшіе свою роль, осыпали ее утонченной лестью, разсказывали маленькіе анекдоты о ней, съ цѣлью иллюстрировать ея умъ и находчивость, то и дѣло, въ сценическихъ а parte, приводили цитаты изъ ея послѣдней книги. Эта книга только что вышла въ свѣтъ, и всѣ мы сегодня утромъ выучили ее наизусть, зная, что ея содержаніе будетъ неизбѣжной темой всѣхъ разговоровъ. Эта книга — изящнѣйшій article de Paris — богатый опытъ цѣлой жизни, изложенный въ максимахъ, по образцу писаній Ларошфуко. Изъ трехъ максимъ двѣ трактовали о любви; — женщины бываютъ иногда слишкомъ молоды, но никогда не бываютъ слишкомъ стары для этой жизненной темы. Въ отношеніи маркизы къ этой темѣ было какое-то безкорыстное величіе. — Я отжила свое, — казалось, говорила она: — для меня игра кончена; теперь я могу быть третейскимъ судьей.

— «Одно изъ утѣшеній женщины въ старости, — началъ цитировать одинъ изъ придворныхъ, обращаясь къ своему сосѣду, — это — возможность смѣло слѣдовать своимъ склонностямъ, не опасаясь любви, и показывать себя преданнымъ другомъ, не поощряя опасныхъ надеждъ». — Можно ли было высказать эту мысль болѣе изящно?

— Я подслушала васъ, — весело сказала маркиза, — но вы умаляете комплиментъ тѣмъ, что говорите такъ громко. Я еще не такъ стара, чтобы быть глухой.

— Я, съ своей стороны, — сказалъ другой, — желалъ бы знать, откуда маркиза такъ хорошо знаетъ васъ всѣхъ — vous autres. Послушайте-ка: «Привычка имѣетъ такую же власть надъ природой мужчины, какъ неизвѣстное надъ умомъ женщины»! Это мой цвѣтокъ изъ вѣнка. Какъ это вѣрно!

— И какъ хорошо сказано!

— Ахъ, господа, вамъ бы только было хорошо сказано, — вмѣшалась хозяйка. — А у меня это все пережито.

Вошелъ генералъ, подъ руку съ прелестной женщиной. Онъ былъ въ своемъ родѣ достойнымъ партнеромъ престарѣлой музы салона. Серебряная сѣдина, черныя, какъ вороново крыло, брови и сверкающіе глаза.

— Мясникъ коммуны, шепнулъ мнѣ А. — Въ его отрядѣ было меньше всего плѣнныхъ.

Я слышалъ, какъ хозяйка дома сказала генералу:

— Они опять начинаютъ надоѣдать, генералъ. Этотъ ужаный митингъ вчера! Вы читали отчетъ?

— Мы готовы отвѣчать имъ, madame. И аргументъ у насъ тотъ-же, что и былъ, — митральеза. Могу васъ увѣрить, что они только представляются, будто этотъ аргументъ имъ по вкусу. Онъ бьетъ больно.

Затѣмъ пошло перемываніе косточекъ ближняго и анекдоты, не всегда лучшаго качества; но и худшіе изъ нихъ были разсказаны наилучшимъ образомъ. Мы всячески ухитряемся дѣлать какъ разъ обратное. Мы могли бы вести разговоръ не хуже ихъ, но не смѣемъ. Они смѣютъ, потому что этого требуютъ женщины, а первый долгъ мужчины — забавлять женщинъ, такъ чтобы онѣ не скучали — само собой, лучшихъ женщинъ, а лучшія здѣсь значитъ самыя красивыя. Это своего рода грандіозный турниръ ради удовольствія галлереи, и если у васъ хорошее мѣсто — на галлереѣ пріятнѣе быть, чѣмъ на аренѣ. Бой требуетъ страшнаго напряженія силъ. Нѣкоторые изъ наиболѣе прославленныхъ бойцовъ, говорятъ, на другой день послѣ такого турнира не могутъ встать съ постели. Для того, чтобы побѣждать, требуется не только изящество рѣчи, но и талантъ, а талантъ не всякому дается.

И все же я не думаю, чтобы французы брали отъ своихъ женщинъ лучшее, что онѣ могутъ дать. Быть можетъ, для женщинъ можно было бы придумать болѣе благородное дѣло. Отъ нихъ стараются взять какъ можно больше — это несомнѣнно. Цивилизація создается женщинами, и въ данный моментъ онѣ весьма энергично трудятся надъ тѣмъ, чтобы привести ее къ разложенію и упадку. Я всегда удивлялся, почему этимъ интересамъ первостепенной важности не дадутъ представительства въ правленіи страной, не учредятъ особаго женскаго министерства. Такое министерство скоро стало бы верховодить всѣмъ кабинетомъ, ибо служащія въ немъ ужъ навѣрное знали бы все, что творится въ другихъ департаментахъ — военномъ, торговомъ, внутреннихъ и иностранныхъ дѣлъ.

Нѣтъ, это слишкомъ хорошо для каждаго дня — эта жизнь на верхушкѣ крещенскаго пирога, и нѣкоторые изъ насъ такъ же боятся солнца, дождя и вольнаго вѣтра, какъ если бы они, на самомъ дѣлѣ, были сахарными фигурками. Я слышалъ, какъ одна такая фигурка авторитетнымъ тономъ модной газеты наставляла другую, какъ слѣдуетъ вставать съ постели зимнимъ утромъ.

— За часъ до того, какъ вамъ вставать, chère, горничная должна затопить каминъ и заставить его экраномъ. Для экрана хорошъ розовый шелкъ въ серебряной рамѣ; это бросаетъ въ комнату розоватый утренній свѣтъ. Не забудьте, чтобы шоколадъ вамъ подавали горячимъ. Знаете, что лучше всего для грѣлки? Нѣсколько раскаленныхъ угольковъ, посыпанныхъ толченой ванилью. Это распространяетъ такой пріятный запахъ. Рауль подарилъ мнѣ на дняхъ восхитительную грѣлку — un amour! Теперь ихъ дѣлаютъ изъ золота. Не вскакивайте сразу съ постели — помните! такъ пріятно подремать!.. Изъ какой матеріи ваше deshabille! Я люблю атласъ, подбитый лебяжьимъ пухомъ, и бархатные аграфы; пуговицы такъ страшно холодны! Туфли также лучше всего дѣлать на лебяжьемъ пуху; я ненавижу холодныя туфли — брр!.. У madame д’Аржансонъ ванная нагрѣвается розовымъ паромъ, который накачиваютъ черезъ отверстіе въ стѣнѣ; — это идея. Знаете, что надо дѣлать, чтобы вамъ всегда было тепло? Не допускать до себя холода. Для чулокъ я рекомендую вамъ шелкъ сырецъ; это даже на видъ тепло. На шторахъ у меня вышито восходящее солнце, и, вмѣстѣ съ шоколадомъ, горничная приноситъ мнѣ свѣжіе цвѣты. Это создаетъ въ комнатѣ атмосферу лѣта. Excusez du реи. А затѣмъ, если вы пожелаете узнать, какая вы счастливица, подымите стору и выгляните въ окно — вы увидите, какъ люди танцуютъ на троттуарахъ, чтобы согрѣться. Впрочемъ, этого вы насмотритесь вволю и во время катанія, если любите такія вещи. Я не люблю. Теперь дѣлаютъ прелестныя вещицы изъ эмали — миніатюрныя грѣлки для муфтъ — прехорошенькія яблочки, наполняемыя горячей водой — только надо брать небольшія, а то вы себѣ испортите форму рукъ. Притомъ же, отъ большой грѣлки пальцы будутъ красные, а надо, чтобы они были только розовые — pas trop n’en faut… А въ какихъ перчаткахъ вы спите? Я предпочитаю плюшевую подкладку мѣховой. Нѣкоторые совѣтуютъ лебяжій пухъ. Я нахожу, что это уже слишкомъ тепло. Не забудьте объ одѣяльцѣ для ногъ. Самое лучшее съ головы до ногъ укрываться плюшемъ. Я видѣла застежку для ночного чепца — прелесть, что такое — крошечная птичка, какъ разъ подъ лѣвымъ ухомъ, если вы спите на лѣвомъ боку. И велите непремѣнно подать себѣ, по возвращеніи домой, crème de sabaillon. Вы знаете, какъ это дѣлается? — два яйца и рюмочка мадеры. Брр… Какъ я не навижу холодъ!

Подбитое ватой существо болѣе сильнаго пола, присутствовавшее при этомъ урокѣ, предложило еще болѣе оригинальную схему.

— Chère comtesse, къ чему всѣ эти предосторожности, когда такъ легко уйдти отъ холода? Я путешествую въ поискахъ вѣчнаго лѣта — и нахожу его. Лишь только здѣсь начинаетъ становиться прохладно, мой агентъ отправляется на югъ и какъ только находитъ мѣстность, гдѣ постоянно свѣтитъ солнце — телеграфируетъ мнѣ: пріѣзжайте! — Я выѣзжаю только тогда, когда у природы все уже готово; лишь только я пріѣзжаю въ одно мѣсто, онъ отправляется въ другое; такимъ образомъ, у меня всегда есть въ запасѣ солнечный свѣтъ и тепло. Мы мчимся все дальше и дальше на югъ, пока погода не начнетъ измѣняться, а затѣмъ понемногу приближаемся къ сѣверу, чтобы къ маю мѣсяцу поспѣть въ Парижъ. Въ прошломъ году меня только два раза захватилъ дождь и одинъ разъ мокрый снѣгъ съ дождемъ, и то я пригрозилъ моему агенту разсчитать его, если это еще повторится. Chère comtesse, жизнь слишкомъ драгоцѣнна, чтобы тратить ее на такія заботы. Не хотите ли чашку чая?

— Это несчастнѣйшій человѣкъ, не смотря на всѣ его надменныя мины, — шепнулъ мнѣ на ухо мой менторъ. — Онъ собирается жениться и мучится предчувствіемъ, что будетъ ревновать свою жену. Это прелюбопытно. Молодая особа, вы понимаете, безупречна — какъ и всѣ наши дѣвицы. Онъ бываетъ въ домѣ въ установленные часы, всегда во фракѣ — такъ ужъ у насъ принято — и разговариваетъ съ ней о картинной галлереѣ въ Луврѣ и о послѣдней воскресной проповѣди ровно три четверти часа, по часамъ, при чемъ все время за ними слѣдитъ мать невѣсты. Это періодъ жениховства. Выйдя замужъ, молодая особа получитъ право и привилегію такимъ же манеромъ надзирать за другими, не будучи сама подъ надзоромъ, и тутъ она, конечно, вознаградитъ себя. Нашъ герой сейчасъ ни капельки не ревнуетъ; онъ только знаетъ, что будетъ ревновать впослѣдствіи. Видите-ли, тутъ есть осложненіе. Онъ не только собирается жениться, но и очень влюбленъ въ свою невѣсту, что, пожалуй, и неизвинительно въ его годы. Въ зрѣломъ возрастѣ, онъ припоминаетъ свою молодость и — il n’а pas confiance. Онъ мечтаетъ о какомъ-нибудь домашнемъ указѣ относительно гостей и положительно готовъ включить въ семейный кругъ свою тещу. Идея приблизительно такова: дуэнья или дешевая охрана семейнаго очага. Все это не бросаетъ, конечно, никакой тѣни на его невѣсту: ее онъ ни въ чемъ не подозрѣваетъ; это ужаснѣйшее недовѣріе заднимъ числомъ къ самому себѣ. «Надувай другихъ, какъ ты не желалъ бы, чтобы тебя надували». Вотъ какого правила держался онъ въ дни золотой молодости и — il n’а pas confiance. Мы, бывало, звали его «Пословицы». У него была препротивная поговорка, — которая всегда имѣла огромный успѣхъ, — насчетъ того какъ глупо пріобрѣтать самому матеріалъ для счастья, когда такъ легко брать, что нужно, изъ складовъ своихъ друзей.. Теперь онъ уже этого не говоритъ. Я бы написалъ съ него новаго Донъ-Жуана, мучимаго Немезидой. Я бы женилъ Жуана и заставилъ бы его терзаться вѣчной ревностью и тревогой, а старое пугало командора съ его лошадью оставилъ бы для дѣтскихъ сказокъ…

Для такого лѣнивцу, какъ я, въ этомъ городѣ одно только непріятно: здѣсь почти обязательно волочиться за женою ближняго. Здѣсь этотъ дурной обычай распространенъ еще больше, чѣмъ въ Лондонѣ. Если вы не станете этого дѣлать, съ вами будутъ не то, что грубы, но все-таки, хотя и очень деликатно, покажутъ вамъ свое недовольство вашимъ поведеніемъ на тысячу ладовъ. Это считается невѣжливымъ по отношенію къ хозяйкѣ дома.

Мы отправились въ Оперу и, само собой, меня повели за кулисы. Театръ безспорно великолѣпенъ. Многіе весьма снисходительные къ себѣ монархи не имѣли возможности окружить себя такой роскошью, какой окружили здѣсь себя простые смертные путемъ соединенія капиталовъ. Все дѣло въ принципѣ коопераціи. Французы истые демократы и по мѣрѣ эволюціи ихъ учрежденій у послѣдняго бѣдняка будетъ свой parc aux serfs. Въ foyer de la danse — ни малѣйшаго признака эгоизма: всѣ абоненты — братья, всѣ равны, всѣ свободны, какъ въ храмѣ. Ces dames не дѣлаютъ разницы между людьми. Трогательно было видѣть Армію, Флотъ, Торговлю, Сенатъ, Адвокатуру — и даже кажется Прокуратуру, преклоняющихся предъ этими, окутанными газомъ, алтарями.

Вожди радикаловъ и консерваторовъ, богатые евреи, генералъ съ вѣчно готовой эпиграммой на устахъ, котораго я недавно встрѣтилъ, клубныя звѣздочки и нѣсколько отвратительныхъ стариковскихъ головъ, которыя слѣдовало бы прикрыть ночными колпаками, всѣ набожно склонялись предъ этими алтарями, переходя отъ одного божества къ другому — иногда съ приношеніями. Дамы принимали порою суровый и строгій видъ, но мнѣ не вѣрится, чтобы онѣ были жестокими божествами; это подтверждаютъ и люди, близко ихъ знающіе.

Зрѣлище было блестящее: зеленая комната сама по себѣ ослѣпительная декорація; здѣсь все блеститъ: потолокъ, канделябры и стѣны; на панеляхъ портреты великихъ танцоровъ и композиторовъ. На потолкѣ живопись — воинственный танецъ, танецъ поселянъ, танецъ влюбленныхъ, вакхическая пляска; внизу курьезная смѣсь черныхъ сюртуковъ и бѣлыхъ юбокъ, тамъ и сямъ Сильфида, упражняющаяся въ пируэтахъ на полу, отлогомъ какъ полъ сцены — бѣлоснѣжное облачко; гонимое вѣтромъ — или придерживаясь за желѣзный брусъ, обтянутый бархатомъ, указывающая кончикомъ атласнаго башмачка въ иной и лучшій міръ. Здѣсь, какъ я уже говорилъ, храбрость отдыхаетъ послѣ военныхъ трудовъ и законодательная власть послѣ утомительныхъ преній въ палатѣ. Представителемъ искусства является здѣсь забившійся въ уголъ одинокій художникъ, повидимому, питающій страсть къ труднымъ проблемамъ и преслѣдуемый желаніемъ перенести эту поэзію движенія на полотно, да такъ перенести, чтобы картина дышала жизнью. Великая душа и геній, единственный искренній человѣкъ въ этой толпѣ — привѣтъ тебѣ!

По дорогѣ домой заглянули еще въ другой клубъ — этотъ просто на просто un tripot, но такой же великолѣпный, какъ и всѣ остальные, и бросающій на бульвары снопы ослѣпительнаго свѣта отъ множества канделябръ. Клубъ этотъ промышляетъ игрой въ баккара и чистая прибыль отъ многихъ рудниковъ и заводовъ, перешедшая по наслѣдству къ веселымъ молодымъ людямъ, желающимъ видѣть свѣтъ, переходитъ здѣсь по зеленому сукну изъ однѣхъ руір" въ другія. Матросы съ опасностью жизни берутъ рифы въ бурю, углекопы цѣлыми днями лежатъ въ темнотѣ на спинѣ или на брюхѣ, дѣвушки преждевременно созрѣваютъ и становятся женщинами въ тропической атмосферѣ факторій — лишь для того, чтобы нѣкоторымъ было чѣмъ платить дань этому спорту. Я проигралъ нѣсколько золотыхъ монетъ, поужиналъ и ушелъ. На одного изъ играющихъ мнѣ указали, какъ на изобрѣтателя новаго развлеченія — скачки улитокъ. Скаковое поле изображаетъ гладкая доска съ зажженой свѣчей на концѣ, поставленная на столъ въ темной комнатѣ. На ней есть миніатюрные плетни и даже ровъ съ водой; вѣсъ состязающихся уравнивается съ помощью налѣпляемыхъ на щитки глиняныхъ шариковъ. Въ эту игру вы можете проиграть вполнѣ достаточно для того, чтобы сдѣлать ее увлекательной, поддерживая подобающее несоотвѣтствіе между величиной заклада и стоимостью улитки. Въ нее играютъ обыкновенно между пятью и шестью, передъ тѣмъ, какъ одѣваться къ обѣду, и она заполняетъ свободный часъ, который многимъ обходится очень дорого.

На другой день мы катались верхомъ по Булонскому лѣсу, раскланиваясь съ друзьями. Друзей у меня уже цѣлый списокъ. Навѣрное, эти люди постигли тайну сводить въ одно цѣлое отдѣльныя части картины, — думалъ я, между тѣмъ какъ мы кружились по аллеямъ съ нѣжной зеленью деревъ, съ прыгающими пятнами солнечнаго свѣта на листьяхъ, съ бѣлыми и голубыми бордюрами изъ нарядныхъ виллъ и пурпуровыми склонами Mont Valérien на заднемъ планѣ. Мы объѣхали кругомъ озера и полюбовались группами обывателей, отдыхающихъ подъ акаціями. Всѣ были на своихъ мѣстахъ. Меня это привело въ такой восторгъ, что мнѣ не хотѣлось возвращаться домой, и мы поѣхали дальше по Cours la Beine и вдоль рѣки, чтобы посмотрѣть, что дѣлается тамъ.

У большинства французовъ наклонности философовъ: они любятъ удить; по берегу тянулась цѣлая линія удильщиковъ, но воды отъ этого ничего не теряли. Здѣсь жили и давали жить другимъ — и люди, и рыбы. Черные сюртуки остались позади; теперь мы видѣли только блузы; преобладали бѣлый, голубой, зеленый цвѣта — все веселые, яркіе, всѣ, видимо, чувствовали себя совершенно свободно. Достойная чета пожилыхъ супруговъ-рантье, казалось, рѣшилась посвятить все утро купанью своего пуделя въ Сенѣ. Monsieur намыливалъ его и подгонялъ въ воду для того, чтобы сполоснуть мыло, подбадривающими восклицаніями и невинною бранью, вродѣ: Cre’nom! Bigre! Saperlipopette, и особымъ, установленнымъ для собакъ, свистомъ призывалъ его назадъ, когда пудель уплывалъ слишкомъ далеко. Madame стояла тутъ же съ полотенцемъ, гребнемъ и щеткой. Для этого они въ теченіе двадцати семи лѣтъ держали москательную лавку на углу улицы St. Jacques de la Boucherie и трудились съ утра до ночи, въ будни и праздникъ, и клали сбереженія въ парижскій ломбардъ! Стоило того дѣло! — скажетъ иной. А почему бы и нѣтъ? — спрошу я, въ свою очередь, и еще съ большимъ жаромъ повторю: почему бы и нѣтъ? Здѣсь всѣ классы общества кажутся такими счастливыми, всѣ такъ невинно веселы! Таково, по крайней мѣрѣ, мое впечатлѣніе, и это — обычное впечатлѣніе туриста въ Парижѣ.

Но скоро я увидалъ картину иного рода. Я стоялъ на мосту, а мимо меня съ шумомъ двигалась процессія — сначала авангардъ, потомъ главный корпусъ. Лица у всѣхъ были свирѣпыя и печальныя. Кто не былъ одѣтъ въ блузу, на тѣхъ были сюртуки и шляпы, лоснящіеся отъ грязи — дурной признакъ, — а у тѣхъ немногихъ, которые не хмурились, грязь была въ улыбкахъ — что еще хуже. Впереди всѣхъ шла женщина, вся въ черномъ и съ чернымъ флагомъ въ рукѣ, худая, угловатая, съ впалыми щеками, какъ у святого на картинкѣ изъ Требника, съ глазами, какъ раскаленные угли.

— Что это? Кто это?

— Красная Дѣва. Мы сидимъ безъ хлѣба,

Я думаю, что это была неправда, если понимать буквально — у большинства изъ нихъ видъ былъ довольно сытый — но въ переносномъ смыслѣ, пожалуй, и правда. Шествіе направилось къ наружнымъ бульварамъ, и я пошелъ вслѣдъ за другими. По пути они разграбили булочную. Черная или Красная дѣва одобрительно махала своимъ погребальнымъ флагомъ, но сама не съѣла ни кусочка. Затѣмъ, толпа хлынула въ грязное маленькое зданіе съ вестибюлемъ, увѣшаннымъ цѣлой коллекціей памфлетовъ, и началась сходка.

Путь ихъ былъ ясенъ, и всѣ они, по ихъ словамъ, знали, чего хотятъ. Говорили всѣ необыкновенно бѣгло, точно, логично. У каждаго искусство рѣчи было доведено до совершенства…

Но вотъ поднялась съ мѣста Дѣва въ черномъ, и я началъ понимать, почему ее зовутъ Красной Дѣвой. Заунывными, тягучимъ голосомъ она принялась отпѣвать то, что всѣ они желали похоронить…

— Долой Дѣву! — крикнулъ высокій черномазый молодецъ, стоявшій у самой двери, — подразумѣвая Красную Дѣву.

— А la porte Vespion! — раздалось, нѣсколько десятковъ голосовъ разомъ. Началась драка.

Черномазый былъ не одинъ. — А bas la! — повторяли его приверженцы, смыкаясь вокругъ него. Стулья моментально были изломаны въ щепы и превратились въ оружіе; мнѣ, по счастью, удалось во время просунуть свою трость между однимъ такимъ обломкомъ и головой простертаго на землѣ человѣка…

Такъ эти мятущіяся души, собравшіяся, для того, чтобъ установить новый законъ любви, перешли въ рукопашную и принялись жестоко тузить другъ друга ногами и кулаками. Я думаю, что у нихъ были плохія мѣста на галлереѣ; въ ложахъ, гдѣ сравнительно просторно и больше воздуха, терпѣливо ждать не такъ трудно…

Я поспѣшилъ уйти. Еще одна человѣческая группа внѣ фокуса.

III. Бѣгство.

Я бѣжалъ изъ Парижа. Это было не отступленіе, а именно бѣгство. У меня даже не хватило мужества еще разъ взглянуть въ лицо цивилизаціи.

Инстинктъ привелъ меня въ Женеву. Здѣсь — думалъ я — безопасно; здѣсь поэзія и проза уравновѣшены, впечатлѣніе горъ ослабляется туристами, озеръ — гостиницами.

Но я не принялъ въ разсчетъ господина, голову котораго я спасъ въ послѣдней mêlée. Въ одно прекрасное утро мы столкнулись съ нимъ на островѣ Руссо, и онъ привѣтствовалъ меня, какъ брата. Я увѣрялъ его, что я самое большее кузенъ четвертой степени — но напрасно. Онъ повелъ меня въ одну изъ самыхъ дальнихъ улицъ стараго города, на какой-то чердакъ, и представилъ меня своимъ кровнымъ роднымъ по демократіи, которые, послѣ достодолжнаго опроса, приняли въ свой семейный кругъ и меня.

Я ничего не имѣлъ противъ; только тяжело было убѣдиться, что вездѣ происходитъ одно и то же.

При болѣе близкомъ знакомствѣ, я, очевидно, выросъ въ глазахъ своихъ новыхъ друзей, ибо въ одинъ прекрасный день былъ удостоенъ торжественнаго приглашенія на международный «чай» въ другомъ чердакѣ, гдѣ чай должна была разливать русская леди…

Дама, сидѣвшая за самоваромъ, была студентка. Она только что вернулась и привезла невеселыя вѣсти. Нерадостны были донесенія и изъ другихъ мѣстъ — изъ Рима, изъ Бѣлграда. Одинъ изъ друзей, который былъ силенъ въ географіи, нарисовалъ намъ, какъ бы съ высоты птичьяго полета, картину всѣхъ горестей земной юдоли. Вездѣ было, приблизительно, одно и то же съ той разницей, что чѣмъ дальше, тѣмъ терпѣливѣе выносились печали и муки жизни, тѣмъ чаще встрѣчалось смиреніе и рѣже — протестъ. Мы провели пять минутъ въ туземномъ кварталѣ въ Амоѣ, дивясь изобрѣтательности бѣдняковъ, добровольно увѣчащихъ себѣ ноги для того, чтобы имѣть право именоваться калѣками и просить милостыни. Это своего рода профессіональная тайна, но мы проникли въ нее; это дѣлается такъ: перевязываютъ ногу туго-натуго веревкой у щиколки и не снимаютъ веревки до тѣхъ поръ, пока нога не омертвѣетъ. Это — вѣрный кусокъ хлѣба, если не вѣрная смерть. Послѣ того мы сидѣли на корточкахъ, голые, дрожа отъ холода, зимой на улицахъ Пекина, а мимо насъ, напыщенные своими познаніями въ гуманитарныхъ наукахъ, надменно проходили ученые. Мы вернулись домой черезъ Среднюю Азію, заглянувъ по пути въ Самаркандъ, гдѣ оборванные грязные нищіе искали вшей въ своихъ стеганыхъ на ватѣ лохмотьяхъ. Грузчики угля — кули въ Аденѣ задержали насъ не дольше минуты; другая минута была посвящена ныряльщикамъ — добывателямъ губокъ въ Эгейскомъ морѣ, умирающимъ оттого, что ихъ легкія переполняются кровью, ибо великій законъ предѣльности существованія господствуетъ и на днѣ океана…

На другой день я двинулся прямо въ Геную. Мнѣ казалось, что я задыхаюсь на сушѣ, и я жаждалъ мягкаго, чистаго морского воздуха.

Въ гавани стояло итальянское купеческое судно, сбиравшееся въ кругосвѣтное плаваніе. Грузъ его состоялъ изъ макаронъ въ такомъ огромномъ количествѣ, что, питаясь ими, можно было бы объѣхать весь шаръ земной. Грузъ этотъ надо было доставить на Цейлонъ и Филиппины, черезъ Суэцкій каналъ, а на обратномъ пути намѣревались зайти на мысъ Горнъ, чтобы захватить что-нибудь для продажи у себя дома. Мнѣ нуженъ былъ корабль; они ничего не имѣли противъ пассажира. Помимо полета на воздушномъ шарѣ, какъ мнѣ казалось, это былъ самый легкій способъ ускользнуть отъ цивилизаціи.

Мы отправились въ путь, и вотъ — какъ я уже имѣлъ честь вамъ доложить — я здѣсь, на одномъ изъ острововъ Тихаго океана, въ тринадцати тысячахъ миль отъ собора св. Павла — откуда, какъ всякому извѣстно, рукой подать до королевской биржи. Въ смыслѣ разстоянія, я думаю, этого достаточно.

IV. Приключеніе.

Какъ я попалъ сюда, разскажетъ эта глава.