ИВ 1897 (ДО)

I.

Мы добрались до Сарагоссы поздно вечеромъ 18-го декабря. Входя въ заставу Санхо, мы услыхали, какъ часы на Новой башнѣ пробили десять. По внѣшности мы представляли собою очень жалкую картину; наше платье было все въ лохмотьяхъ, и къ тому же мы ощущали страшный голодъ. Намъ пришлось идти черезъ Лерму, Серверу, Агреду, Тарасону и Борху, карабкаться на горы, переходить въ бродъ рѣки, пока, наконецъ, мы не вышли на большую дорогу Алагона, измученные до послѣдней степени. Не смотря на всѣ эти страданья, радостное сознаніе, что мы свободны, удесятеряло нашу энергію.

Насъ было четверо; между Лермой и Когольосомъ намъ удалось высвободить наши руки отъ веревки, связывавшей группу нашихъ плѣнныхъ соотечественниковъ, и бѣжали изъ французскаго плѣна. Въ день бѣгства мы соединили деньги, оказавшіяся при насъ; набралось всего одиннадцать реаловъ. За три дня мучительнаго пути мы истратили почти все, такъ что но прибытіи въ Сарагоссу нашъ общественный капиталъ состоялъ всего изъ тридцати одной кварты. Мы купили хлѣбъ и дружески раздѣлили его на четыре части.

Донъ Рокве, одинъ изъ нашихъ сопутниковъ, имѣлъ въ Сарагоссѣ добрыхъ знакомыхъ, но поздній вечерній часъ не позволялъ намъ явиться въ семейный домъ. Розыскиванье друзей мы отложили до слѣдующаго дня, а такъ какъ у насъ не было средствъ для того, чтобы остановиться въ гостиницѣ, то мы принялись искать уголка, гдѣ бы провести ночь.

Прилавки рынка показались намъ слишкомъ неудобными и жесткими для нашихъ измученныхъ членовъ. Мы побывали въ наклонной башнѣ, и хотя одинъ изъ спутниковъ и предложилъ лечь въ колокольнѣ, но я отклонилъ эту мысль, такъ какъ тамъ мы были бы какъ въ открытомъ полѣ. Мы все-таки тутъ отдохнули и поужинали сухимъ хлѣбомъ; ѣли мы его, однако, съ большимъ аппетитомъ, посматривая на склонившуюся башню, напоминавшую собою гиганта, который заглядываетъ, что дѣлается у его ногъ. При свѣтѣ луны этотъ гигантъ былъ похожъ на фантастическую фигуру, которая не можетъ держаться прямо. Когда по небу плывутъ тучи, то, сидя внизу, невольно вздрагиваешь, такъ и кажется, что эти тучи увлекутъ за собой башню; однако, она вѣчно падаетъ и никогда не упадетъ.

Пройдя нѣсколько большихъ улицъ съ массою развалинъ, мы дошли до площади Санъ-Мигуэль, а оттуда, переходя изъ переулка въ переулокъ, добрались до монастыря св. Энграчіи, разореннаго французами. У всѣхъ четверыхъ вырвалось единодушное восклицаніе, доказывавшее одну общую мысль: мы нашли мѣсто, гдѣ можно провести ночь.

Стѣна фасада съ мраморнымъ портикомъ еще стояла, украшенная множествомъ изваяній святыхъ съ спокойными лицами, какъ будто не знавшими о катастрофѣ. Внутри мы увидали поломанныя арки, колоссальныя колонны, безформенные куски стѣнъ; увидали рѣзьбу, украшенія, статуи, въ безпорядкѣ разбросанныя по полу. Въ стѣнахъ были круглыя, словно выточенныя, дырки отъ пуль. Въ одной изъ сохранившихся частей потолка еще висѣла люстра для лампадъ; кое-гдѣ на полу, между деревомъ и камнемъ, уже пробивалась трава.

Среди этого разоренія находилось нѣсколько совершенно цѣлыхъ, нетронутыхъ предметовъ, какъ, напримѣръ, органъ и маленькая исповѣдальница. При взглядѣ на эти обломки и вещи, не потерявшія своей прежней формы, казалось, что разгромъ здѣсь сдѣланъ лишь наскоро, что онъ еще не вполнѣ оконченъ. Весь монастырь какъ будто еще дрожитъ отъ бомбъ и ждетъ новыхъ нападеній.

Донъ Рокве сказалъ намъ, что подъ этой церковью есть другая, нижняя, въ которой покоится прахъ святыхъ мучениковъ Сарагоссы, но входъ въ это подземелье былъ заваленъ. Глубокая тишина царствовала тамъ; но вдругъ намъ показалось, что мы слышимъ человѣческіе голоса. По первому впечатлѣнію мы склонны были думать, что это тѣни христіанскихъ мучениковъ, потревоженныя нами, шепчатся въ своихъ могилахъ. Въ ту же минуту, при мелькнувшемъ свѣтѣ луны, мы увидали группу людей, жавшихся въ углубленіи между двухъ огромныхъ упавшихъ колоннъ. Это были нищіе Сарагоссы, которые нашли себѣ здѣсь дворецъ. Мы пристроились къ нимъ и улеглись спать.

Донъ Рокве мнѣ говорилъ:

— Я знаю дона Хозе де-Монторіа, одного изъ богатѣйшихъ землевладѣльцевъ Сарагоссы. Мы оба изъ Мекиненцы, вмѣстѣ учились въ школѣ, вмѣстѣ играли. Хоть я и не видѣлъ его цѣлыхъ тридцать лѣтъ, но думаю, что онъ насъ хорошо приметъ. Онъ, какъ истый арагонецъ, самый душевный человѣкъ. Мы его увидимъ, друзья мои, увидимъ дона Хозе де-Монторіа… Я съ Монторіа въ родствѣ по матери. Мы придемъ къ нему и скажемъ…

Донъ Рокве уснулъ и я также.

II.

Наше жесткое ложе не позволяло проспать до поздняго утра, да и голодъ разбудилъ насъ рано. Такъ какъ у насъ не было уборной, гдѣ мы могли бы умыться, то мы тотчасъ же собрались въ путь, отыскивать знакомыхъ. Всѣмъ намъ опять-таки пришла одна и та же мысль, что хорошо бы позавтракать, но мы единодушно должны были прійти къ заключенію, что наши скудныя средства не позволяютъ этого.

— Не огорчайтесь, друзья мои, — сказалъ донъ Рокве, — скоро я всѣхъ васъ приведу къ моему другу; онъ насъ угоститъ.

Когда онъ это говорилъ, мы увидали женщину и двухъ мужчинъ; это были наши ночные сосѣди и, повидимому, народъ привычный къ ночевкамъ въ такихъ углахъ. Одинъ изъ мужчинъ былъ безногій, на костыляхъ и двигался порою просто на четверенькахъ; это былъ старикъ съ веселымъ смуглымъ лицомъ. Онъ любезно поклонился намъ, и донъ Рокве спросилъ его, не знаетъ ли онъ, въ какой части города находится домъ дона Хозе де-Монторіа.

— Донъ Хозе де-Монторіа? — воскликнулъ нищій. — Да я его знаю лучше, чѣмъ моихъ собственныхъ дѣтей. Лѣтъ двадцать тому назадъ онъ жилъ въ улицѣ Альбардерія, потомъ переѣхалъ въ улицу Парра, потомъ… Да, я вижу, вы не здѣшніе?

— Да, мой другъ, мы не здѣшніе, и пришли присоединиться къ гарнизону этого города.

— Такъ что вы не были здѣсь 4-го августа?

— Нѣтъ.

— Не видали значитъ и битву при Эрасѣ? — спросилъ нищій, садясь противъ насъ.

— И этого не видали.

— А донъ Хозе де-Монторіа былъ тамъ; онъ вмѣстѣ съ другими захватилъ у французовъ пушку… Я вижу, что вы ничего не знаете! Изъ какой же страны свѣта пришли вы?

— Изъ Мадрида, — сказалъ донъ Рокве. — Такъ, значитъ, вы можете намъ сказать, гдѣ живетъ мой другъ донъ Хозе?…

— Какъ же не могу, какъ же не могу! — отвѣтилъ онъ и, вынувъ кусокъ хлѣба, принялся завтракать. — Изъ улицы Парро онъ переселился въ Энмедіо. Вѣдь вы знаете, что всѣ дома взорваны… Тамъ былъ Эстебанъ Лопесъ, солдатъ десятой роты волонтеровъ изъ Арагона, онъ съ сорока солдатами прогналъ всѣхъ французовъ.

— Это по истинѣ удивительно, — замѣтилъ донъ Рокве.

— Но если вы не видали 4-го августа, то значить вы ничего не видали, — продолжалъ старикъ. — А я видѣлъ и битву 4-го іюня, когда былъ въ улицѣ Паха и видѣлъ артиллеристку, когда она стрѣляла изъ пушки.

— Да, да, мы уже слышали о героизмѣ этой знаменитой женщины, — возразилъ донъ Рокве, — но еслибъ вы намъ сказали…

— Хорошо; донъ Хозе де-Монторіа большой другъ коммерсанта Андреса Гуспиде, который 4-го августа стрѣлялъ изъ переулка Сосновой башни; туда сыпались гранаты, бомбы, картечи, а донъ Андресъ стоить, какъ столбъ. Больше ста мертвыхъ было вокругъ него, и онъ одинъ убилъ пятьдесятъ французовъ.

— О, это храбрый человѣкъ, и онъ другъ моего друга?

— Да, сеньоръ, — отвѣтилъ нищій. — Они оба первые рыцари въ Сарагоссѣ и каждую субботу подаютъ мнѣ милостыню. Меня зовутъ Пепе Пальехасъ, по прозванію Sursum Corda, потому что я цѣлыхъ двадцать девять лѣтъ былъ ризничимъ и пѣлъ… но это все равно, и вы, вѣроятно, слышали обо мнѣ въ Мадридѣ.

— Да, — сказалъ донъ Рокве, уступая порыву великодушія, — мнѣ кажется, мы тамъ слышали о васъ. Не правда ли, друзья мои?

— Ну, такъ вотъ… — продолжалъ нищій. — И вамъ надо знать, что послѣ этого я просилъ милостыню у дверей монастыря св. Энграчіи, осажденнаго этими разбойниками 13-го августа. Теперь я прошу у Іерусалимскаго монастыря, гдѣ меня всегда можно найти… Такъ воѣъ 4-го августа я былъ здѣсь и видѣлъ, какъ изъ церкви вышелъ Франциско Квилесъ, сержантъ первой роты, перваго стрѣлковаго баталіона, и онъ, какъ вамъ извѣстно, съ тридцатью пятью солдатами выгналъ французовъ изъ монастыря Encaniacion… Я вижу, что вы удивляетесь, да… А вотъ здѣсь въ саду св. Энграчіи умеръ подполковникъ Мигуэль Жила. По крайней мѣрѣ двѣсти труповъ было тутъ въ саду. Конечно, еслибъ не присутствовалъ донъ-Мигуэль Саламеро… Да вы не знаете ничего этого?

— Нѣтъ, другъ мой, — отвѣтилъ донъ Рокве, — мы ничего этого не знаемъ и хотя мы и съ удовольствіемъ готовы послушать чудеса, которыя вы намъ разсказываете, но теперь насъ больше всего интересуетъ, гдѣ найти дона-Хозе, моего стараго пріятеля, потому что мы всѣ четверо страдаемъ болѣзнью, которая называется головъ.

— Я сейчасъ же поведу васъ туда, — сказалъ нищій, предложивъ намъ своего хлѣба. — Но прежде я хочу сказать вамъ одну вещь, а именно, что еслибъ Маріано Серезо не защищалъ Альхаферіо, какъ онъ защищалъ, то ничего бы не было въ Портильо Что это за человѣкъ Маріано Серезо, царствіе ему небесное! 4-го августа онъ ходилъ по улицамъ со шпагой и наводилъ на всѣхъ страхъ. Св. Энграчіа была похожа на вулканъ, сеньоры. Бомбы и гранаты падали, какъ дождь, но патріоты обращали на нихъ такое же вниманіе, какъ на капли воды. Большая часть монастыря разрушилась, дома дрожали; огонь въ окнахъ, огонь вверху, огонь внизу. Французы падали, какъ мошки, и сарагосцевъ не мало легло тутъ. Шестьдесятъ непріятельскихъ пушекъ было направлено на эти стѣны. Вы этого не видали? А я видѣлъ, обломки кирпичей и комья земли такъ и взлетали на воздухъ, но мертвыхъ клали другъ на друга, и они служили баррикадами. Наши стрѣляли безъ конца, и скоро французскія пушки остались безъ прислуги. Когда командиръ увидалъ, что одна пушка осталась безъ прислуги, онъ крикнулъ: «Эполеты тому, кто заклепаетъ эту пушку!» и Пепильо Руисъ пошелъ, какъ въ садъ, въ майскій день, заклепалъ пушку и вернулся съ улыбкой. А въ это время упала другая стѣна монастыря, многихъ тутъ подавило. Но командиръ, Антоніо Квадросъ, сказалъ, что это ничего, и видя, что непріятель пробилъ большую брешь, самъ сталъ закладывать ее мѣшками съ шерстью. Тогда пуля попала ему въ голову. Его оттащили оттуда, онъ сказалъ, что и это ничего, и умеръ.

— Охъ! — съ нетерпѣніемъ произнесъ донъ Рокве. — Мы въ восторгѣ, сеньоръ Sursum Corda, и самый искренній патріотизмъ овладѣваетъ нами, слушая васъ, но если бы вы намъ сказали, какъ найти…

— Господи, да развѣ я не скажу? — воскликнулъ нищій. — Кажется, вѣдь чаще всего въ жизни я видѣлъ домъ дона Хозе де-Монторіа, такъ какъ онъ близко отъ Санъ-Пабло. Ахъ, вы не видали того, что происходило въ больницѣ? А я видѣлъ, да; туда также сыпались бомбы и гранаты. Больные, видя, что на нихъ валится крыша, стали выскакивать въ окна, другіе кувыркомъ бросались съ лѣстницъ. Слышались вопли, а сумасшедшіе въ своихъ камерахъ выли, какъ звѣри, другіе расхаживали съ хохотомъ и танцовали въ ужасными жестами. Нѣкоторые гуляли по улицамъ, какъ въ карнавалъ, или взбирались на колокольню и оттуда проповѣдовали, что за грѣхи людей будетъ сожженъ весь городъ. Женщины прибѣжали на помощь больнымъ и всѣхъ увели въ Пиларскій монастырь. Съ Новой башни звонили, когда летѣла бомба, но крикъ народа заглушалъ колоколъ. Французы надвигались по улицѣ св. Энграчіа, завладѣли больницей и монастыремъ Санъ-Франциско. Всѣ наши лучшіе начальники грудью бросились на непріятеля, а изъ-за баррикады, которую она сама же и сдѣлала, ихъ ждала съ ружьемъ въ рукахъ графиня де-Бурета.

— Какъ, женщина, да еще и графиня воздвигала баррикады и стрѣляла? — съ энтузіазмомъ спросилъ донъ Рокве.

— Вы этого не знали? Такъ откуда же вы появились? Сеньора Марія де-Виллавиченчіо ходила по улицамъ, ласковыми словами воодушевляла ослабѣвавшихъ, а потомъ, ставъ во главѣ партіи поселянъ, крикнула: «Мы всѣ умремъ здѣсь, прежде чѣмъ пропустимъ непріятеля!»

— О, какая прелесть! — воскликнулъ донъ Рокве, икая отъ голода. — И съ какимъ удовольствіемъ я послушалъ бы все это съ полнымъ желудкомъ! Такъ вы говорите, что домъ дона Хозе находится…

— Находится тамъ, — отвѣтилъ хромой. — Такъ вотъ французы вломились въ главныя улицы, а наши поселяне такъ и рѣзали ихъ на куски. У меня до сихъ поръ стоить шумъ въ ушаХъ отъ выстрѣловъ и криковъ. Тѣ дома, которыхъ не могли защитить, жгли дотла. Со всѣхъ сторонъ подымалось пламя… Мужчины, женщины, дѣти, всякій, у кого только были руки, всѣ защищались. Вы этого не видали? Такъ, значитъ, вы не видали ничего… Такъ вотъ Палафоксъ вышелъ въ этотъ день изъ Сарагоссы…

— Довольно, другъ мой, довольно, — произнесъ донъ Рокве, теряя наконецъ терпѣніе, — мы въ восторгѣ отъ вашихъ разсказовъ, но если вы сейчасъ же не проводите насъ до дома моего друга или не укажете, какъ намъ его найти, то мы найдемъ одни.

— Сейчасъ, сеньоры, не сердитесь, — отвѣтилъ Sursum Corda, заковылявъ начетверенькахъ. — Пойдемте туда, съ большимъ удовольствіемъ. Вонъ, видите этотъ домъ? Тутъ живетъ Антоніо Ластэ, первый сержантъ четвертаго баталіона; онъ спасъ шестнадцать тысячъ четыреста піастровъ изъ церковной кассы и отнялъ у французовъ воскъ, который они украли.

— Впередъ, впередъ, пріятель, — видя, что невозможный болтунъ опять присаживается и собирается разсказывать о подвигахъ Антоніо Ластэ.

— Теперь ужъ скоро придемъ, — отвѣтилъ онъ. — Я былъ здѣсь утромъ 1-го іюля, когда встрѣтилъ Хиларіо Лафуэнте, и онъ мнѣ сказалъ: «Сегодня атакуютъ Портильо». Тогда я отправился посмотрѣть, что тамъ такое, и…

— Мы уже все это знаемъ, — сказалъ донъ Рокве. — Пойдемте скорѣе, а потомъ поговоримъ.

— А вотъ этотъ разоренный и сожженный домъ, — не унимался хромой, — горѣлъ 4-го. Подполковникъ второго стрѣлковаго баталіона бросился сюда съ пушкой и…

— Мы знаемъ все остальное, пріятель, — повторилъ донъ Рокве. — Поторапливайтесь впередъ.

— Но Кодэ земледѣлецъ изъ прихода Магдалины сдѣлалъ еще лучше, — продолжалъ старикъ, снова присаживаясь, — когда подошли французы, всѣ разбѣжались, а Кодэ спрятался подъ пушку, французы прошли, не замѣтивъ его, а онъ при помощи старухи, давшей ему веревку, перетащилъ пушку ко входу въ улицу. Пойдемте, я вамъ покажу.

— Нѣтъ, нѣтъ, мы ничего не хотимъ видѣть, идите впередъ безъ всякихъ разговоровъ.

Мы такъ понукали его и такъ были глухи ко всѣмъ его исторіямъ, что въ концѣ концовъ, хотя и не скоро, онъ привелъ насъ въ улицу Хиларца, гдѣ находился домъ дона Хозе де-Монторіа.

III.

Но, увы! дона Хозе не было въ немъ, и намъ пришлось его розыскивать въ предмѣстьи города. Двое изъ нашихъ сопутниковъ, утомленные этими скучными переходами изъ улицы въ улицу, отдѣлились отъ насъ, разсчитывая собственными силами розыскахъ себѣ пристанище. Я остался вдвоемъ съ дономъ Рокве и отправился вмѣстѣ съ нимъ по направленію къ Бернардонѣ.

Такая продолжительная прогулка пѣшкомъ и натощакъ не представляла особенной прелести для нашихъ усталыхъ членовъ, но крайняя необходимость побуждала насъ двигаться впередъ, пока мы не нашли наконецъ радушнаго сарагосца, встрѣтившаго насъ очень ласково.

Когда мы подходили, Монторіа спиливалъ старыя оливковыя деревья, окружавшія его домъ; этого требовалъ планъ защиты улицъ барикадами. И не одинъ только нашъ другъ собственными руками разрушалъ доставшійся ему по наслѣдству прекрасный садъ; всѣ окрестные землевладѣльцы занимались тѣмъ же и съ такимъ спокойствіемъ наблюдали за этими разрушительными работами, какъ будто слѣдили за сборомъ винограда.

Монторіа говорилъ намъ:

— Прежде всего я спилилъ весь мой садъ тамъ, около Хуэрва, а теперь понадобился и этотъ, такъ какъ, говорятъ, намъ готовится нѣчто ужасное, судя по огромному количеству войскъ, которыя надвигаютъ на насъ французы.

Мы разсказали ему о томъ, какъ Мадридъ сдался на капитуляцію, что очень его огорчило, и о томъ, чего мы только-что наслушались, разумѣется, въ преувеличенномъ видѣ, о подвигахъ Сарагоссы. Онъ пожалъ плечами и отвѣтилъ:

— Тутъ сдѣлали все, что только могли.

Затѣмъ донъ Рокве началъ выставлять мои военныя и гражданскія доблести, чѣмъ разсмѣшилъ меня, такъ какъ большая часть его похвалъ была чистою выдумкой. Онъ началъ съ того, что я принадлежу къ одной изъ извѣстнѣйшихъ фамилій Нижней Андалузіи, и что я участвовалъ въ знаменитой битвѣ при Трафальгарѣ, какъ морякъ. Упомянулъ также о томъ, что мнѣ дано высокое назначеніе въ Пэру, и что во время осады Мадрида у Puerta de los Pozos я оказалъ такія чудеса храбрости, что французы, захвативъ многихъ плѣнниковъ, считая меня опаснымъ, рѣшили отправить во Францію. Онъ прибавилъ, что я, благодаря моей необыкновенной сообразительности, придумалъ и привелъ въ исполненіе планъ бѣгства въ Сарагоссу, и что мои способности несомнѣнно дадутъ блестящіе результаты въ будущемъ.

Между тѣмъ Монторіа осматривалъ меня съ головы до ногъ, и если отъ его взгляда не ускользнули дыры на моемъ платьѣ и обуви, то во всякомъ случаѣ онъ не могъ не замѣтить, что даже и въ лохмотьяхъ я имѣлъ приличный видъ. Осмотрѣвъ меня, онъ сказалъ мнѣ:

— Дубина! Я не могу принять васъ въ третью эскадру оруженосцевъ дона Сантьяго Сасъ, которой состою капитаномъ, но вы поступите въ роту моего сына, а если не желаете, то уходите изъ Сарагоссы, потому что здѣсь не нужны праздные люди. А васъ, донъ Рокве, другъ мой, такъ какъ вы не созданы для войны, дубина… мы сдѣлаемъ практикантомъ въ военномъ госпиталѣ.

Какъ только донъ Рокве услыхалъ это, онъ по обыкновенію съ разными витіеватыми пріемами объяснилъ, что, прежде чѣмъ приниматься за работу, мы были бы въ восторгѣ, еслибъ намъ дали по хлѣбу. Тогда мы увидали, что Монторіа сдвинулъ брови и взглянулъ на насъ такъ строго, что мы задрожали, и намъ показалось, что насъ сейчасъ выгонятъ за дерзость попросить ѣсть. Мы пролепетали скромныя извиненія. Со вспыхнувшимъ лицомъ нашъ протекторъ отвѣтилъ намъ:

— Такъ вы голодны? Дубина, убирайтесь къ чорту съ сотней тысячъ дубинъ! Почему вы этого раньше не сказали? Неужели я человѣкъ способный согласиться на то, чтобъ его друзья были голодны, дубина! Знайте же, что у меня больше сотни окороковъ ветчины виситъ въ кладовой, и стоить не меньше двадцати бочекъ вина, да, сеньоръ; а быть голоднымъ и не сказать мнѣ этого прямо въ лицо, безъ обиняковъ, это значитъ оскорбить такого человѣка, какъ я. Ну, идите скорѣе въ домъ и велите зажарить зайца да сдѣлать яичницу изъ двухъ десятковъ яицъ, да пусть зажарятъ шесть куръ и откупорятъ семь бутылокъ вина, потому что я также хочу завтракать. Придутъ всѣ сосѣди, и мои дѣти, если они недалеко. А вы, сеньоры, будете мною наказаны. Вы будете безъ всякихъ церемоній ѣсть, что вамъ дадутъ. Здѣсь не понимаютъ комплиментовъ, дубина. Вы, сеньоръ донъ Рокве, и вы, сеньоръ де-Арачели, здѣсь у себя дома, и сегодня, и завтра, и всегда! Дубина! Хозе де-Монторіа — другъ своихъ друзей, все, что онъ имѣетъ, принадлежитъ имъ.

Рѣзкое великодушіе Монторіа насъ даже смутило. Такъ какъ онъ не допускалъ комплиментовъ, то мы принуждены были отложить въ сторону свѣтскія любезности и принять все, какъ должное. За завтракомъ онъ не давалъ намъ покоя.

— Что вы такъ мало ѣдите? — говорилъ онъ мнѣ. — Можетъ быть, вы нѣжнаго воспитанія и привыкли къ разнымъ тонкостямъ? Мнѣ это не нравится, кабальеро; я, кажется, разсержусь и силою заставлю васъ ѣсть. Эй, опорожните-ка этотъ стаканъ вина. Развѣ при дворѣ вино лучше? Ничуть не бывало. Такъ пейте же. дубина, или я васъ знать не хочу.

Такимъ образомъ мнѣ приходилось ѣсть и пить больше, чѣмъ этого требовалъ мой желудокъ, но надо было отвѣтить на великодушіе Монторіа, и не время было думать о своемъ здоровьѣ, когда являлась опасность потерять его дружбу.

Послѣ завтрака опять принялись за пилку деревьевъ, и богатый землевладѣлецъ работалъ, не переставая.

— Посмотримъ, — говорилъ онъ, — удастся ли имъ на этотъ разъ аттаковать замокъ. Вы не видали еще нашихъ работъ? Я далъ для барикадъ двѣсти мѣшковъ шерсти, но это пустякъ, я отдамъ все, что имѣю.

Когда мы отправились въ городъ, Монторіа повелъ насъ взглянуть на барикады, сдѣланныя въ западной части. У заставы Портильо была воздвигнута полукруглая батарея, защищавшая монастырь Августиновъ. Отъ этого зданія до монастыря Тринитаріевъ шла также высокая, хорошо укрѣпленная стѣна, обрытая глубокимъ рвомъ, тянущимся вплоть до кладбища Эрасъ, гдѣ 15-го іюня произошла кровопролитная битва.

Съ сѣверной стороны у заставы Санхо, по берегу Эбро также шли укрѣпленія, оканчивавшіяся рвомъ. Всѣ эти работы, сдѣланныя хотя и старательно, но наскоро, не имѣли устойчивости. Если бы одинъ изъ французскихъ генераловъ, не знавшій удивительной храбрости сарагосцевъ, увидалъ эти огромныя земляныя насыпи, онъ посмѣялся бы надъ стараніями этихъ людей, но такъ или иначе необходимо было покориться военнымъ требованіямъ обороны. Тогдашняя Сарагосса по сравненію съ Данцигомъ, Метцемъ, Севастополемъ, Карѳагеной, Гибралтаромъ и другими знаменитыми взятыми крѣпостями была не болѣе, какъ картонной игрушкой.

IV.

Дома Хозе де-Монторіа еще разъ поссорился со мной и дономъ Рокве за то, что мы не хотѣли взять у него денегъ на кое-какія покупки, необходимыя намъ; здѣсь повторились удары кулакомъ по столу, и посыпался цѣлый градъ дубинъ и иныхъ, подобныхъ этому словечекъ, пока мы не пришли къ взаимному соглашенію.

Здѣсь мнѣ необходимо сказать нѣсколько словъ объ этомъ оригинальномъ человѣкѣ. Дону Хозе было лѣтъ шестьдесятъ; высокаго роста, цвѣтущій, широкоплечій, здоровый, довольный собой, онъ сохранилъ спокойствіе совѣсти. Въ этомъ добродѣтельномъ и примѣрномъ человѣкѣ не доставало только воспитанія, или, вѣрнѣе сказать, свѣтскаго лоска, которымъ тогда уже начинали блистать дѣти богатыхъ семействъ.

Донъ Хозе не понималъ тонкостей этикета и былъ чуждъ лестной лжи и любезнаго обращенія. Такъ какъ у него самого душа всегда была нараспашку, то онъ требовалъ того же и отъ своихъ друзей и не любилъ недомолвокъ. Въ минуты гнѣва онъ не помнилъ себя и доходилъ до крайностей и почти всегда раскаивался въ этомъ.

У него не было колебаній, и его христіанскія добродѣтели были, быть можетъ, нѣсколько грубы, какъ кусокъ прекраснаго мрамора, до котораго не дотронулся рѣзецъ скульптора. Надо было умѣть понять его самого и его странности, эксцентричность, если только можно назвать эксцентричностью его великодушіе относительно всякаго ближняго, безъ исключенія. Онъ никогда не умѣлъ скрыть того, что происходило въ его душѣ, и изъ-за этого наживалъ себѣ непріятности. Онъ прощалъ обиды, вознаграждалъ хорошіе поступки и большую часть своего состоянія раздавалъ неимущимъ.

Одѣвался онъ просто, много ѣлъ, постился весь Великій постъ и фанатически поклонялся Пиларской Богоматери, покровительницѣ Сарагоссы. Его разговорный языкъ не отличался изысканностью и, какъ онъ признавался самъ, никоимъ образомъ не могъ удержаться отъ слова дубина, ежеминутно подвертывавшагося ему на языкъ.

Онъ имѣлъ жену и троихъ дѣтей. Жена его, Леокадія Сарьера, родомъ изъ Наварры, была прекрасная женщина. Двое старшихъ дѣтей, сынъ и дочь, были уже семейные люди и подарили отцу нѣсколько внуковъ. Младшій, Августинъ, предназначался къ служенію церкви, какъ и его дядя. Со всѣми ними я познакомился въ первый же день, и они мнѣ очень понравились. Они относились ко мнѣ съ такимъ искреннимъ радушіемъ, какъ будто знали меня давнимъ давно. Я, какъ человѣкъ вообще довѣрчивый, сразу почувствовалъ глубокую симпатію къ этой милой семьѣ.

— Донъ Рокве, — сказалъ я вечеромъ моему товарищу, когда мы легли спать въ отведенной намъ комнатѣ, — я никогда не встрѣчалъ еще такихъ людей. Неужели всѣ арагонцы такіе?

— Ну, всякіе бываютъ, — отвѣтилъ онъ мнѣ, — но людей, подобныхъ дону Хозе де-Монторіа, и такихъ семействъ, какъ это, очень много въ Арагонѣ.

На слѣдующій день я принялся за дѣло. Рѣшительность этихъ людей возбудила во мнѣ такой сильный энтузіазмъ, что мнѣ хотѣлось, во что бы то ни стало, слѣдовать ихъ примѣру. Всѣмъ извѣстно, что въ эти тяжелые дни Сарагосса и сарагосцы совершали чудеса храбрости, и что все происшедшее въ этомъ безсмертномъ городѣ въ устахъ повѣствователей принимало окраску легенды героическихъ временъ. Въ болѣе отдаленной эпохѣ подвиги сарагосцевъ приняли еще обширнѣйшіе размѣры, и въ Англіи и Германіи эти босые солдаты, съ головами, обвязанными рваными платками, казались какими-то фигурами на котурнахъ.

— Сдайтесь на капитуляцію, и мы васъ одѣнемъ, — говорили французы при первой осадѣ, удивляясь стойкости бѣдныхъ, оборванныхъ поселянъ.

— Мы не умѣемъ сдаваться, — былъ отвѣтъ, — и наши тѣла можетъ покрыть только слава.

Эти и подобныя этимъ фразы заставили о себѣ говорить по всей Европѣ.

13-го декабря Палафоксъ издалъ манифестъ, по которому всѣ испанцы другихъ провинцій должны были оставить Сарагоссу въ двадцать четыре часа въ силу того, что скопленіе лишняго народа въ городѣ могло лишь тормозить дѣло, и, кромѣ того, въ военное время берегли провіантъ. Но за нѣсколько дней до моего прихода изданъ былъ приказъ собрать солдатъ центральнаго полка, разбросаннаго въ Туделѣ, и такимъ образомъ, хотя я и не принадлежалъ къ названному полку, но, благодаря тому, что я участвовалъ при осадѣ Мадрида, и протекціи Монторіа, я былъ зачисленъ въ сарагосскій гарнизонъ.

Меня приняли въ батальонъ волонтеровъ Санъ-Педро, выдали мнѣ мундиръ и ружье. Въ стрѣлковый батальонъ Сантьяго Саса я не попалъ, потому что онъ состоялъ почти исключительно изъ прихожанъ церкви Санъ-Пабло, и туда не принимали слишкомъ молодыхъ людей. Но этой же причинѣ и сынъ дона Хозе де-Монторіа, Августинъ, записался въ батальонъ самъ-Педро. Судьба послала мнѣ въ немъ добраго товарища и превосходнаго друга.

Съ перваго же дня моего вступленія разнеслись слухи о томъ, что французы близко, но подтвердились они лишь 20-го. Уже смеркалось, когда непріятельскій отрядъ подошелъ къ Цуэрѣ съ лѣвой стороны, угрожая предмѣстью, другой, подъ предводительствомъ Сушэ, подошелъ справа къ Санъ-Ламберто. Главнокомандующій Монсэ съ тремя дивизіями приблизился къ Хуэрта. На насъ надвигались сорокъ тысячъ человѣкъ.

Французы, сгорая нетерпѣніемъ разбить насъ, начали свои дѣйствія 21-го раннимъ утромъ. Они осадили гору Торреро и лѣвое предмѣстье рѣки Эбро, пункты, безъ которыхъ не было никакой возможности подойти къ городу. Мы принуждены были оставить Торреро въ силу опасности ея защиты, но въ предмѣстьѣ сарагосцы выказали столько храбрости и энергичнаго упорства, что этотъ день остался однимъ изъ блестящихъ дней въ блестящей исторіи Сарагоссы.

Съ четырехъ часовъ утра батальонъ самъ-Недро былъ назначенъ охранять позицію отъ Св. Энграчіи до монастыря Тринитаріевъ; это былъ самый слабый пунктъ среди укрѣпленій, окружавшихъ городъ. Позади Св. Энграчіи находилась батарея de los Martires, мостъ Хуэрва былъ защищенъ редутомъ, который тянулся до Сосновой башни и далѣе почти по прямой линіи до монастыря Тринитаріевъ, оканчиваясь у заставы Карменъ. Кто видѣлъ Сарагоссу, тотъ легко пойметъ мое описаніе, потому что до сихъ поръ еще сохранились развалины Св. Энграчіи и застава Карменъ.

И такъ мы оберегали описанное пространство, и часть солдатъ разбила нашъ бивуакъ въ одномъ изъ садовъ рядомъ съ коллегіей Карменъ. Я не разставался съ Августиномъ Монторіа, потому что его спокойный характеръ и любовь, которую онъ мнѣ выказалъ съ первой встрѣчи, дѣлали его общество пріятнымъ для меня; кромѣ того, въ нашихъ идеяхъ и взгядахъ на вещи было что-то общее.

Это былъ очень красивый молодой человѣкъ, съ большими живыми глазами, высокимъ лбомъ и тѣнью серьезной грусти въ лицѣ. Его сердце, какъ и сердце его отца, было полно великодушія, изливавшагося при всякомъ удобномъ случаѣ; благодаря образованію, въ немъ не замѣчалось ни рѣзкихъ сужденій, ни рѣзкихъ манеръ дона Хозе. Августинъ вступалъ въ жизнь съ увѣренностью человѣка, богато одареннаго умомъ и сердцемъ; казалось, ему не достаетъ лишь широкой арены для самыхъ благородныхъ, высокихъ поступковъ. Къ этимъ качествамъ присоединялось блестящее воображеніе, но увѣренное, твердое. Онъ не былъ похожъ на большинство молодежи, которая нерѣдко сама не знаетъ, на что идетъ; Августинъ, воспитанный въ латинской школѣ, зналъ свою дорогу впереди.

Будучи поэтомъ въ душѣ, онъ старательно изучалъ древнихъ классиковъ и богословіе. Отцы семинаріи, люди ученые и очень хорошо относившіеся къ молодежи, считали его своего рода свѣтиломъ и надѣялись увидать Августина, какъ служителя церкви. Семья Монторіа была въ восторгѣ отъ этой будущности сына и съ нетерпѣніемъ ожидала дня, когда онъ будетъ служить первую обѣдню.

Для меня было несомнѣнно, что Августинъ не созданъ былъ для церкви. Его родные, такъ же какъ и отцы семинаріи, не хотѣли этого понять, хотя бы имъ сказалъ это самъ Святой Духъ. Способный богословъ, наизусть знавшій всего Горація и удивлявшій отцовъ и родныхъ своими обдуманными, сознательными отвѣтами на экзаменахъ, имѣлъ такую же склонность къ церкви, какъ Моцартъ къ войнѣ, Рафаэль къ математикѣ или Наполеонъ къ танцамъ.

V.

— Габріэль, — сказалъ онъ мнѣ въ это утро, — тебѣ хочется драться?

— Августинъ, а тебѣ хочется драться? — отвѣтилъ я вопросомъ на его вопросъ.

Мы съ нимъ послѣ трехъ дней знакомства были уже на ты.

— Не особенно, — сказалъ онъ. — Представь себѣ, что первая пуля убьетъ насъ…

— Ну, что же, мы умремъ за родину, за Сарагоссу, и хоть потомство и не вспомнитъ насъ, но всегда благородно пасть на полѣ битвы для такой высокой цѣли.

— Все это прекрасно, — съ грустью возразилъ онъ, — а все-таки жалко умереть… Мы молоды. Кто знаетъ, что суждено намъ въ жизни?

— Жизнь — это нищета, и, чтобъ она казалась лучше, не надо о ней думать.

— Такъ говорятъ старики, а мы только еще начинаемъ жить. Откровенно говоря, я вовсе не желалъ бы умереть въ этомъ ужасномъ кругу, которымъ насъ окружили французы. Въ первой битвѣ также всѣ воспитанники семинаріи принимали участіе, но сознаюсь тебѣ, что тогда я былъ храбрѣе, чѣмъ теперь. Тогда какой-то особенный огонь разливался въ моей крови и кидалъ меня въ самые опасные пункты, и я не боялся смерти. Сегодня совсѣмъ другое: я боюсь, и каждый ружейный выстрѣлъ заставляетъ меня вздрагивать.

— Это понятно, — отвѣтилъ я, — Страхъ не существуетъ, пока не сознается опасность; поэтому и говорятъ, что самые храбрые солдаты, — это новобранцы.

— Нѣтъ, это совсѣмъ не то. Откровенно говоря, Габріэль, это происходить потому, что вовсе не хочется умирать такъ, безъ всякой причины. На случай, если я умру, я дамъ тебѣ порученіе, которое, я надѣюсь, ты исполнишь, какъ искренній другъ. Пойми хорошенько, что я тебѣ скажу. Видишь ты эту наклонную башню, которая какъ будто засматриваетъ, что тутъ происходить, или слушаетъ, о чемъ мы говоримъ?

— Это Новая башня; я ее вижу. Какое же порученіе къ этой сеньорѣ дашь ты мнѣ?

Среди неправильныхъ и неровныхъ крышъ города, между минаретовъ и церковныхъ колоколенъ, возвышалась передъ нами Новая башня.

— Ну, такъ слушай, — продолжалъ Августинъ. — Если меня убьютъ при первыхъ же выстрѣлахъ этого начинающагося дня, когда окончится битва, и васъ распустятъ по бивуакамъ, ты пойдешь туда…

— Въ Новую башню? Приду, войду…

— Нѣтъ, милый, входить не надо. Я тебѣ скажу: ты придешь на площадь Санъ-Филиппо, гдѣ находится башня… Посмотри въ ту сторону: видишь, рядомъ съ высокой колокольней стоить низенькая? Она напоминаетъ скромнаго монашка, стоящаго передъ каноникомъ.

— Да, я вижу монашка. Если не ошибаюсь, это колокольня Санъ-Филиппо. Вотъ звонятъ…

— Это къ обѣднѣ, къ ранней обѣднѣ, — съ волненіемъ сказалъ Августинъ. — Развѣ ты не слышишь этого перезвона?

— Хорошо, что же я долженъ сказать этому монашку, совершающему этотъ перезвонъ?

— Ничего, дѣло совсѣмъ не въ томъ. Ты придешь на площадь Санъ-Филиппо. Если ты посмотришь на колокольню, то увидишь, что она стоитъ въ углу, и съ этого угла начинается широкая улица, ты войдешь въ нее и повернешь налѣво въ такую же широкую улицу, которая называется Антонъ-Трильо. Ты пойдешь по ней, пока церковь не останется за спиною. Тогда ты увидишь домъ и остановишься…

— И сейчасъ же вернусь.

— Нѣтъ; рядомъ съ домомъ, о которомъ я тебѣ говорю, есть садъ, къ нему ведетъ навѣсъ шоколаднаго цвѣта. Ты войдешь туда…

— Войду туда и тамъ останусь.

— Да нѣтъ, ты увидишь…

— Однако ты поблѣднѣлъ, какъ полотно, Августинъ. Что значатъ эти дома и эти башни?

— Значатъ то, что когда ты туда придешь… — продолжалъ мой другъ, волнуясь все больше и больше. — Предупреждаю тебя, что ты долженъ идти поздно вечеромъ… Хорошо, ты придешь, остановишься, подождешь немного, потомъ перейдешь на противоположный тротуаръ и увидишь черезъ заборъ сада окно. Возьми маленькій камешекъ и брось его въ стекло, но такъ, чтобы не дѣлать большого шума.

— И затѣмъ тотчасъ же выйдетъ она.

— Нѣтъ, милый, имѣй терпѣніе; и потомъ, почему ты знаешь, выйдетъ она, или не выйдетъ?

— Хорошо; предположимъ, что выйдетъ.

— Раньше я скажу тебѣ еще одну вещь: тамъ живетъ дядя Кандіола. Ты знаешь, кто это дядя Кандіола? Это сарагосецъ, человѣкъ, у котораго, какъ говорятъ, цѣлый подвалъ набить деньгами. Онъ очень скупъ и ростовщикъ; когда онъ даетъ въ долгъ, то не щадить своихъ должниковъ. Онъ прекрасно знаетъ гражданскіе законы, и бѣда тому, кто затѣетъ съ нимъ тяжбу.