ВИЛ 1896 (ДО)

Бришанто актеръ. Жюля Клареси.

Переводъ съ французскаго Ю. М. Загуляевой.

I. Натурщикъ.

Передъ этой статуей Римскаго солдата подъ унизительнымъ гальскимъ ярмомъ стоялъ Бришанто, въ поярковой шляпѣ на бекрень, заложивши руки въ карманы, разсматривая съ видомъ знатока, снисходительно, почти растроганно эту гипсовую фигуру, въ которой смутно, переводя взоръ со статуи на актера, я находилъ нѣкоторое сходство съ Себастіаномъ Бришанто, первымъ трагикомъ многихъ французскихъ и иностранныхъ театровъ.

Это происходило въ одномъ изъ тѣхъ дальнихъ угловъ сада скульптуры въ Салонѣ, гдѣ-нибудь по близости кухонь, буфета или машинныхъ чулановъ; — въ одномъ изъ тѣхъ угловъ, гдѣ никто не проходитъ и гдѣ выставленныя произведенія оказываются въ мрачномъ забросѣ. Улыбающіяся статуи принимаютъ тамъ меланхоличный видъ, печальныя гипсовыя фигуры становятся тамъ еще болѣе унылыми: «Побѣжденный Римлянинъ» съ своимъ номеромъ 3773, приклееннымъ на цоколѣ, и бычачьимъ ярмомъ, висѣвшимъ у него на затылкѣ, еще подавленнѣе поникалъ тутъ челомъ. Въ этомъ уединеніи, гдѣ, быть можетъ, съ самаго дня «лакировки», только Бришанто да я и нарушили ея покой, статуя, впрочемъ, мужественная въ своей унылой скорби, хмуря брови немного театрально, но мучительно, округляла гнѣвливо свои широкія плечи, а мышцы ея рукъ, казалось, твердѣли въ натугѣ, собираясь порвать веревки, туго стягивавшія кисти ея рукъ.

— Этотъ Римлянинъ похожъ на васъ, monsieur Бришанто, — сказалъ я актеру.

Первый трагикъ поклонился, съ большимъ почтительнымъ и торжественнымъ жестомъ, какъ Рюи-Бласъ, приносящій записку отъ короля къ испанской королевѣ; затѣмъ онъ заговорилъ съ своей обычной напыщенностью, умѣрявшейся на этотъ разъ добровольно скрываемымъ волненіемъ!

— Въ этомъ нѣтъ ничего удивительнаго, милостивый государь! Я самъ позировалъ для этого воина, иногда побѣждаемаго… Да, я!.. Въ часы досуга я бываю натурщикомъ; я считаю себя не въ правѣ не служить искусству тѣми внѣшними дарами, которыми такъ щедро одѣлила меня природа, какъ я позволяю себѣ сказать. Искусство едино: а потому мой умъ посвященъ служенію авторамъ-поэтамъ, а моя внѣшность вся къ услугамъ живописцевъ и скульпторовъ, вся на помощь ихъ вдохновенію. Я оказался бы банкротомъ относительно Гюго, если бы я не отдавалъ ему своей мозговой силы, я былъ бы банкротомъ по отношенію къ современному искусству, если бы скупился на свою осанку и внѣшность. Вамъ понятны эти чувства! И такъ, я позировалъ для этого Римлянина; этотъ Римлянинъ, воплощающій скорбь отечества, это я; я весь, цѣликомъ. Вѣрьте или не вѣрьте, а только я имѣлъ претензію вложить въ свою позу душу цѣлаго народа. Я говорилъ Монтескюру, — это имя скульптора, вотъ его подпись подъ моей лѣвой ногой, — я говорилъ ему: «Монтескюръ, смотри хорошенько на складку моего рта. Развѣ въ ней не выражается вся горечь пораженія? Если нѣтъ, то я вложу ее, всю вложу!» Да, милостивый государь, я патріотъ. Оно, пожалуй, глупо, но только въ 70 мъ году я сдѣлалъ все, что могъ, чтобы не поддаться вражескому захвату… Одинъ лишь случай, властитель судебъ народовъ, помѣшалъ мнѣ измѣнить современную исторію и я сохранилъ объ этой эпохѣ воспоминанія горько-славныя, или славно-горькія, какъ хотите. Словомъ, милостивый государь, я желалъ, чтобы все это заключалось въ складкѣ моего рта! Я все повторялъ: «Такъ, что-ли?» А Монтескюръ отвѣчалъ мнѣ, кашляя: «такъ, такъ, Бришанто! не утомляйтесь, а то выйдетъ гримаса!» Не очень-то было у меня времени утомляться. Позированіе столько разъ прерывалось. Бѣдняга! Съ нимъ случались иногда такіе припадки кашля, что онъ садился и перегибался пополамъ на своемъ стулѣ. Тогда я вставалъ, приносилъ ему стаканъ воды или приготовлялъ успокоительный напитокъ, и вы понимаете, что эта складка, когда я возвращался къ ней, эта складка не имѣла ничего вынужденнаго, ровно ничего, и я сейчасъ же вновь находилъ, и безъ усилія, горечь пораженія.

Онъ тоже дорожилъ этой горечью, Монтескюръ. Это была идея его фигуры. Онъ не допускалъ статуи безъ идеи. Я принадлежу къ той же школѣ… Онъ хотѣлъ выразить всю безсильную ярость побѣжденнаго, точь въ точь какъ я, когда я говорю Генриху III: «А все-таки, ваше величество, я не боюсь васъ, да, я васъ не боюсь, хотя вы и держите меня теперь безоружнаго, кипящаго злобой подъ вашей желѣзной пятой!» Благородный человѣкъ былъ этотъ Монтескюръ. Какое смѣлое сердце. И какой талантъ! Ахъ! какой талантъ!.. Да вотъ, взгляните! Я думалъ, что передать все нѣмое краснорѣчіе моей позы будетъ трудно; а онъ вотъ передалъ, смотрите.

Какъ я познакомился съ Монтескюромъ? О! это цѣлая исторія… Сядемте вотъ тутъ… Я разскажу вамъ ее… Бѣдный Монтескюръ! Съ тѣхъ поръ, какъ выставка открыта, я перевидалъ на этой скамейкѣ немало народу. Никто не смотрѣлъ на Побѣжденнаго Римлянина этого несчастнаго Монтескюра! Высшему искусству не везетъ въ наши дни… А между тѣмъ, одинъ Богъ знаетъ, какія надежды возлагалъ Монтескюръ на эту фигуру. И значительный заказъ, и медаль, и мѣсто въ Люксамбургскомъ музеѣ или саду. Ахъ! какъ работала, бурлила, пылала его голова. Впрочемъ, онъ былъ постоянно въ лихорадкѣ. Я смотрѣлъ, какъ онъ работалъ и не могъ удержаться, чтобы не сказать ему: «Дорогой, молодой мастеръ, берегитесь, излишняя живость духа истощаетъ тѣлесныя силы!» А онъ отвѣчалъ мнѣ: «Ну, вотъ! поработаемъ хорошенько, тамъ видно будетъ!»

Онъ былъ дитя Тулузы, но не крѣпкій и широкоплечій, какъ его соотечественники, нѣтъ, онъ былъ тщедушенъ, точно парижскій мальчишка, но зато весьма мужественный и очень бѣдный. Началъ онъ съ того, что былъ музыкантомъ въ театрѣ Капитолія, потомъ пріѣхалъ въ Парижъ и въ мастерской, мѣся глину, онъ все игралъ на волторнѣ. Онъ часто разсказывалъ мнѣ объ этомъ. Играть на волторнѣ, вотъ смѣшное призваніе, скажете вы мнѣ?

Милостивый государь, всѣ призванія почтенны, когда цѣль ихъ — искусство… Есть люди, питающіе страсть къ волторнѣ. Въ консерваторіи состарился одинъ учитель игры на волторнѣ, всю свою жизнь проведшій лишь въ томъ, что самъ игралъ на волторнѣ и преподавалъ игру на волторнѣ. И не такимъ еще героямъ ставили статуи… Такъ вотъ, Монтескюръ, до своего поступленія въ мастерскую Шавана, прошелъ черезъ классъ этого героя и вышелъ оттуда съ первой наградой. Первая награда за волторну! Впрочемъ, тріумфъ этотъ не многое далъ ему. Онъ имѣлъ право поставить на своей карточкѣ: «Лауреатъ Консерваторіи» и явиться предложить свои услуги въ кабачки или на свадьбы. Артистамъ, милостивый государь, приходится переживать такія терзанія, какихъ никогда не понять простымъ смертнымъ.

Впрочемъ, для Монтескюра волторна была лишь предлогомъ заработка, а цѣлью его была скульптура: оставить по себѣ имя, вырѣзанное на мраморѣ или бронзѣ, или даже на терраккотѣ, признаюсь, такое стремленіе похвально и достойно гордаго сердца. Монтескюръ сказалъ себѣ, что его волторна должна питать его тѣло и душу. И вотъ, Монтескюръ, лѣпившій днемъ, игралъ по вечерамъ въ оркестрѣ театра въ Монмартрѣ, куда тяжелая доля привела самого меня, да, меня, Бришанто! Впрочемъ, это былъ лишь временный ангажементъ, оказавшійся не безполезнымъ для моего таланта. Тамъ я могъ, наблюдая за совершенно особенной и часто немногочисленной публикой, хорошенько нащупать артистическій пульсъ населенія парижскихъ пригородовъ. Знаете, это населеніе еще любитъ драму! Когда я появлялся въ Марсо, я хорошо чувствовалъ, какъ патріотическій трепетъ пробѣгалъ по этимъ плебейскимъ и восторженнымъ скамьямъ. Разъ я согласился съиграть въ одно воскресенье, по просьбѣ одной молодой артистки съ большой будущностью, убѣжденность которой трогала меня болѣе, чѣмъ ея красота, какъ ни поразительна была эта красота — я согласился съиграть Рюи-Бласа экспромтомъ…

Милостивый государь, меня чуть не подняли на руки, такой я имѣлъ успѣхъ, а директоръ Нантскаго театра, пріѣзжавшій нарочно для того, чтобы посмотрѣть mademoiselle Паскали, — ее звали Паскали, Леа Паскали, — сказалъ мнѣ послѣ спектакля: «Я пріѣзжалъ прослушать mademoiselle Леа, потому что мнѣ нужна драматическая любовница… Но вы одинъ поразили меня, вы одинъ… Я глубоко сожалѣю, что вы не драматическая любовница…» Комплиментъ этотъ польстилъ мнѣ, не смотря на свою оригинальность, но онъ не понравился Леа и былъ причиною разрыва между нами, разрыва, который, впрочемъ, я самъ бы вызвалъ, ибо чувствовалъ, что женщина эта занимаетъ во мнѣ мѣсто, принадлежащее по праву одному лишь искусству, но поговоримъ о другомъ.

Итакъ, я игралъ въ Монматрскомъ театрѣ… Появляясь на сценѣ, подъ тремоло въ оркестрѣ, я часто бывалъ пораженъ какой-то жалобной и вмѣстѣ съ тѣмъ мужественной нотой, сопровождавшей мой выходъ меланхоличнымъ и могучимъ звукомъ волторны.

Итакъ, я взглядывалъ инстинктивно въ оркестръ, хотя я ненавижу музыку, это чистѣйшее искусство — ощущеніе, стоящее ниже поэзіи, которая живетъ мыслью. Я смотрѣлъ на музыканта, игравшаго на волторнѣ и принадлежавшаго къ оркестру. Это былъ совсѣмъ молодой человѣкъ, блѣдный, худой, желтый, изможденное лицо котораго становилось ярко краснымъ, когда онъ дулъ своими больными легкими въ свой мѣдный инструментъ; часто я слышалъ, какъ онъ кашлялъ, кашлялъ, а разъ вечеромъ, во время того акта «La tour de Nesles», гдѣ я говорю Маргаритѣ Бургундской: «Королева, гдѣ стража? Когда мужчина и женщина остаются лицомъ къ лицу, когда мужчина повелѣваетъ, а женщина трепещетъ, то король онъ, мужчина!» Въ это время на музыканта въ оркестрѣ нападаетъ припадокъ кашля, но такой припадокъ… такой припадокъ!.. Поднимаются гвалтъ, крики, протесты: «Вонъ! тише!.. дайте ему грудной ягоды! зовите аптекаря!..» Я же продолжалъ держать растерянную и трепещущую Маргариту Бургундскую подъ мужественной, двойной угрозой моего жеста и взгляда, а такъ какъ припадокъ бѣдняги все продолжался и продолжался, то съ верхнихъ ярусовъ раздался возгласъ, пронзившій несчастнаго прямо въ грудь, точно острое желѣзо: «Да убирайся же изъ оркестра, ты, трупный сиропъ!»

Я долженъ вамъ сказать, что добровольная дань восторга публики трогаетъ меня настолько же живо, насколько ея жестокость терзаетъ меня. Въ залѣ, въ отвѣтъ на словечко этого Шамфора, изъ райка, если я могу такъ выразиться, — раздался такой взрывъ хохота, что вся душа моя прониклась жалостью, а также и гнѣвомъ, да, и гнѣвомъ, тѣмъ болѣе, что г-жа Натанъ, игравшая Маргариту Бургундскую, принадлежавшая, впрочемъ, къ тѣмъ актрисамъ, которыя въ театрѣ видятъ не столько служеніе искусству, сколько пьедесталъ для своей красоты, г-жа Натанъ тоже расхохоталась. Да, она расхохоталась, она, Маргарита, королева Франціи, тогда какъ она должна была пребывать, какъ громомъ пораженная и окаменѣвшая подъ моимъ взоромъ. Тяжелый эпизодъ, милостивый государь, въ моей уже продолжительной артистической жизни. Несчастный музыкантъ, — это былъ Монтескюръ, — внезапно всталъ подъ этимъ ударомъ хлыста простонародной выходки. Онъ быстро прошелъ черезъ весь окрестръ и, на половину поваливши контрбасъ, невольно толкнувши локтемъ первую, да, впрочемъ, и единственную скрипку, онъ быстро скрылся въ маленькую выходную дверь оркестра, подобно тому, какъ Мордаунтъ уходитъ въ сцену передъ шпагой д’Артаньяна; но, какъ ни было поспѣшно его бѣгство, мой глазъ, привычный къ зондированію глубины полной — или пустой — зрительной залы, успѣлъ подмѣтить на исхудаломъ лицѣ молодого человѣка одно изъ тѣхъ отчаянныхъ выраженій, которыя искусство отказывается иногда передавать. А въ ту минуту, какъ онъ исчезъ, я видѣлъ, какъ музыкантъ живо поднесъ платокъ къ глазамъ, а потомъ къ губамъ, и ткань мигомъ окрасилась краснымъ пятномъ, — нужно-ли говорить вамъ, что это было пятно крови?

Трупный сиропъ! Шутка эта жестоко звучала у меня въ ушахъ, пока я доигрывалъ свою сцену, и на нѣсколько минутъ душа Бюридана была далека отъ души Маргариты Бургундской… Я думалъ о музыкантѣ, и обаяніе искусства не отрывало меня всего отъ этой зловѣщей дѣйствительности: платка съ пятнами крови, какъ тотъ платокъ, что Андрей Розвейнъ, одна изъ моихъ лучшихъ ролей, подаетъ Далилѣ. Я угадывалъ ее, эту печальную, мрачную дѣйствительность. Кончивши актъ, я пошелъ наверхъ, въ свою уборную, когда столкнулся на лѣстницѣ съ ожидавшимъ меня музыкантомъ, еще державшимъ у рта свой красный платокъ.

Онъ весь дрожалъ.

— Ахъ! господинъ Бришанто, я въ отчаяніи, въ отчаяніи. Боже мой, въ какомъ я отчаяніи!

— Да отчего же, мой молодой другъ?

— Да отъ… отъ этого кашля… скандала… отъ моего выхода.

Внутренно я соболѣзновалъ этой скромности, этой какъ бы безсознательной дани восторга.

— Молодой другъ мой, — сказалъ я ему, чтобы утѣшить его, — успокойтесь, то-ли еще я видывалъ! Мнѣ случалось иногда бороться съ простонародными бурными вспышками, и не разъ въ меня летѣли, по заговору, сырыя яблоки, эти растительныя бомбы, навстрѣчу которымъ храбро идутъ солдаты искусства. Одинъ или другой лишній перерывъ мнѣ безразличны. Тѣмъ болѣе, что меня все-таки вызвали послѣ этой картины, вы сами видѣли. Ахъ! нѣтъ, вы не видали, вы вѣдь ушли. И очень горячій вызовъ, совсѣмъ горячій.

Онъ стоялъ, точно приклеенный къ стѣнѣ, и такой блѣдный, мрачный… Я пригласилъ его войти въ мою уборную. И тѣмъ съ большей поспѣшностью, что мы стояли на сквознякѣ, и что мой голосъ, очень мощный, какъ вы слышите, но весьма чувствительный, подверженъ хрипотѣ… Войдя я попросилъ его присѣсть… и тогда-то, вертя въ рукахъ свою поярковую шляпу, онъ разсказалъ мнѣ свою исторію, ту самую, что я уже передалъ вамъ, отъѣздъ изъ Тулузы, свое двойное призваніе къ музыкѣ и ваянію, или скорѣе свое желаніе прокормить свою мечту объ искусствѣ, т. е. скульптуру, своимъ ремесломъ, игрой на волторнѣ въ оркестрѣ; и, говоря все это, онъ смотрѣлъ на меня такъ пристально, что я обернулся къ зеркалу, спрашивая себя, ужь не плохо-ли я гримированъ?.. Нисколько… великолѣпно гримированъ! Онъ и созерцалъ-то меня только потому, что я былъ великолѣпно гримированъ.

— Вы находите, что я хорошо воплощаю Бюридана, не правда-ли? — спросилъ я его. — Вѣдь я похожъ на него?

Я хотѣлъ этимъ сказать, что я похожъ на тотъ идеальный типъ этого человѣка, который сложился въ представленіи толпы. Я стою за идеалъ, слышите-ли, я стою за идеалъ!

Онъ отвѣчалъ мнѣ:

— Я нахожу, господинъ Бришанто, что вы похожи на римлянина!

Бюриданъ былъ бургундецъ, а я походилъ на римлянина! Ну, ничего. Это правда, что у меня видъ римлянина. Когда я игралъ трагическія роли въ Монпелье, жена префекта сказала мнѣ разъ: Господинъ Бришанто, вы похожи на «медаль». Монтескюръ, скромный музыкантъ, раздѣлялъ мнѣніе жены префекта. Я походилъ на римлянина и даже на того самаго римлянина, фигуру котораго онъ искалъ, какъ мы ищемъ нужные намъ типы. Всѣ искусства — братья между собой.

— Ахъ! господинъ Бришанто, — сказалъ онъ мнѣ, — если бы передо мной для моей фигуры позировалъ такой натурщикъ, какъ вы!

— Натурщикъ?

Онъ прикоснулся къ чувствительной струнѣ. Я былъ совсѣмъ еще молодымъ человѣкомъ, когда г. Энгръ, покойный г. Энгръ, выбралъ меня моделью для одного изъ персонажей своего знаменитаго Св. Симфоріена; и онъ также, покойный г. Энгръ, находилъ, что у меня античный типъ. Онъ называлъ меня Тальма-младшій, Тальма II! Вотъ почему не разъ въ теченіе моей жизни я соглашался извлекать изъ моихъ даровъ физическихъ матеріальную пользу для моихъ даровъ умственныхъ. Я знавалъ г. Делароша, г. Луи Конье; мой профиль виситъ въ трехъ экземплярахъ въ Версальскомъ музеѣ: въ видѣ крестоносца, въ видѣ вельможи временъ Франциска I и въ видѣ вольноопредѣляющагося. Вы легко меня узнаете, съ усами и безъ усовъ. Но я давно уже не позировалъ. Я отдался весь театру, только театру, со всѣми его случайностями и превратностями.

Между тѣмъ бѣдный Монтескюръ повѣрялъ мнѣ свои планы. Онъ придумалъ такую позу, которая казалась ему подходящей; онъ уже показывалъ свой эскизъ г. Фальгіеру, который одобрилъ его; онъ хотѣлъ, какъ я уже говорилъ вамъ, воплотить въ своемъ Римлянинѣ подъ ярмомъ всю горечь пораженія, мою мысль, именно мою собственную мысль, повторяю вамъ…

Но у него не было денегъ на натурщика, не было ни копѣйки денегъ для успѣшнаго окончанія статуи.

— Ну, чтожь! — сказалъ я Монтескюру, — я буду позировать вамъ для вашего Римлянина; я, также какъ и вы, раздѣлю свое существованіе на двѣ части: одна будетъ посвящена сценѣ, другая ваянію. Когда вы желаете видѣть меня въ своей мастерской?

Ну! и хороша она была, его мастерская! Бѣдняга! Это было что-то вродѣ клѣтки для цыплятъ изъ досокъ, помѣщавшейся въ глубинѣ сада, по ту сторону Монмартрскаго холма. Лачуга, гдѣ у этого несчастнаго, чахоточнаго въ послѣднемъ градусѣ, съ такими вотъ огромными кавернами въ легкихъ, навѣрное мерзли пальцы при работѣ. Свѣтъ падалъ сверху черезъ подъемное окно, въ которомъ не хватало нѣсколькихъ стеколъ, замѣненныхъ приклеенными къ рамѣ газетными листами. Но въ этой лачугѣ имѣлись наброски, эскизы, — настоящіе шедевры. Словомъ, замѣчательныя вещи, если вы находите выраженіе шедевръ преувеличеннымъ; бездѣлки, небрежно исполненныя, но живыя и оригинальныя. А главное тутъ былъ этотъ Римлянинъ, будущій № 3773, едва начатый, но такъ красиво поставленный, согнувшійся точно быкъ съ головой вбокъ, точно грозя боднуть, подобно быку на Корридѣ.

Что подѣлаешь! Когда я увидалъ этого хилаго и блѣднаго бѣднягу, занятаго такой мощной фигурой, я влюбился въ его произведеніе и сказалъ себѣ: «Онъ ее докончитъ, эту свою статую; я буду вдохновителемъ этого музыканта, мѣсившаго глину, я буду его сотрудникомъ, его натурщикомъ». И я сдержалъ данное самому себѣ слово! Въ промежуткѣ между двумя репетиціями я бѣгалъ въ мастерскую! — мастерская, какая иронія! — и я, наканунѣ Эрнани или Монтеклэнъ изъ La Closerie des Genêts, превращался на другой день въ Римлянина Монтескюра, въ Римлянина понурившагося, какъ римляне художника Глэра, въ побѣжденнаго, но грознаго Римлянина, какимъ я былъ въ 1871 году въ Версальской тюрьмѣ, когда я чуть было не схватилъ, да, чуть было не взялъ въ плѣнъ короля Пруссіи… Другой разъ я вамъ это разскажу. Для Монтескюра я принялся униженно хлопотать, чтобы добиться отъ директора Одеона, моего бывшаго товарища, кирассу и нѣкоторыя части костюма Горація. Я добился этихъ аксессуаровъ и я, который могъ бы исполнять трагическія роли во Французской Комедіи, я, Тальма покойнаго г. Энгра, я сталъ позировать для побѣжденнаго центуріона въ холодной мастерской бѣднаго, неизвѣстнаго скульптора по ту сторону Монматрскаго холма!.. Впрочемъ, это чудный символъ: Кавдинское ущелье, подобіе моей жизни, Кавдинское ущелье, опечалившее меня, пожалуй, но никакъ не покорившее.

А несчастный Монтескюръ сходилъ съ ума отъ радости съ тѣхъ поръ, какъ онъ досталъ себѣ модель, и работалъ, работалъ запоемъ, бѣдняжка!..

— Не надрывайтесь, Монтескюръ! — говорилъ я ему. — Не надо лихорадки! Будьте владыкой своего произведенія. Парадоксъ Дидро не правиленъ; артистъ долженъ вкладывать все свое сердце, все свое существо въ свое дѣло, но все-таки до извѣстнаго предѣла. Онъ долженъ швырнуть въ лицо вѣка свой геній, но не свои легкія. Не заработайтесь, Монтескюръ!

Мнѣ-то легко было говорить. Но онъ, вдохновленный, спѣшилъ докончить свое произведеніе. Онъ чувствовалъ, какъ жизнь вырывалась изъ него, точно черезчуръ мягкая глина изъ его исхудалыхъ пальцевъ. Онъ часто говаривалъ мнѣ:

— Если бы я могъ дожить до Салона!

— Да не съ ума-ли вы сошли? — отвѣчалъ я ему, — вы еще похороните меня, Монтескюръ, а между тѣмъ у меня-ли не твердые мускулы. Хотите сдѣлать мнѣ удовольствіе? Вы исполните мой бюстъ, а потомъ его поставятъ на мою могилу съ надписью: «Себастіанъ Бришанто, французскій актеръ».

Онъ смѣялся.

А я добавлялъ:

— Мнѣ такъ хотѣлось бы, чтобы меня обезсмертилъ великій скульпторъ, какъ Давидъ обезсмертилъ Тальму! А вы, вотъ, обезсмертите меня!

И онъ былъ счастливъ, такъ счастливъ, онъ походилъ на лампу, въ которую подлили масла, онъ былъ бодръ, почти крѣпокъ, бѣдняга Монтескюръ! Я, милостивый государь, внушалъ ему вѣру въ самого себя.

Ахъ! невесела была эта зима, эта долгая зима, для автора «Римлянина подъ ярмомъ!..» Монтескюръ трудился въ своемъ ледникѣ, какъ бельгійскій рудокопъ въ своихъ копяхъ, и иногда потъ струился по его худымъ членамъ, по его лбу, въ оба провалившіеся виска котораго я могъ бы засунуть по три пальца. А къ тому же эти вечера въ театрѣ, эта игра на волторнѣ, отъ которой онъ задыхался и которая убивала его! Я изощрялся отъискивать средства мѣшать ему ходить на службу и возвращаться по ночамъ по снѣгу и туману. Не говоря уже о ночныхъ встрѣчахъ! Я часто провожалъ его до дому подъ руку, а затѣмъ возвращался къ себѣ, декламируя стихи. Моя мощность привязалась къ этой слабости.

Я былъ не только его натурщикомъ (и частенько я рисковалъ схватить насморкъ или инфлуенцу въ этой чертовой мастерской), я былъ также его совѣтчикомъ. Этотъ бѣднякъ Монтескюръ влюбился въ нашу ingénue. Да. Онъ видѣлъ ее именно такою, какою она являлась передъ нимъ по ту сторону рампы, бѣлокурою, розовою крошкою, и онъ, не больше не меньше, какъ собирался жениться на ней, если она согласится.

— Дитя мое, — говорилъ я ему, — погибшій человѣкъ тотъ художникъ, что попадаетъ подъ башмачекъ актрисы. Знаю я ихъ, женщинъ! Это великія очаровательницы; но разсмотрѣлили вы хорошенько ихъ улыбки, изучили-ли вы ихъ голоса? Комедіантство! все одно комедіантство! Художнику нужна преданная подруга и, позвольте мнѣ сказать вамъ это, жена-хозяйка, которой вы придадите крылья!

Монтескюръ не отвѣчалъ; онъ только вздыхалъ и говорилъ:

— Все равно, mademoiselle Мартине ужь очень хорошенькая! Я сдѣлаю съ нея статуэтку: Цвѣтущая Пасха.

— О! вотъ это, сколько вамъ будетъ угодно! Если она вдохновляетъ васъ, тѣмъ лучше! Но жениться на ней…

Тогда онъ качалъ головой, вздыхалъ и принимался высмѣивать свои собственныя надежды.

Цвѣтущая Пасха! Прежде чѣмъ даже думать о новомъ произведеніи, успѣетъ-ли онъ хоть докончить этого Римлянина, изъ-за котораго у меня такъ сильно болѣла шея, ибо мнѣ нечего говорить вамъ, что я позировалъ также добросовѣстно, какъ я играю на сценѣ? Натурщикъ или актеръ, я всегда одинаково преданъ своему дѣлу.

И Римлянинъ подвигался медленно, очень медленно, бѣднягѣ не хватало силъ. Скульптура есть искусство, требующее способностей борца. Я добился отъ него, чтобы онъ пересталъ играть въ оркестрѣ Монмартра. Это позволяло ему ложиться раньше спать, не возбуждать своего воображенія глядѣньемъ снизу вверхъ, точно на какую-то святыню, на бѣлокурые волосы mademoiselle Мартине, нашей ingénue, насмѣхавшейся надъ нимъ за кулисами и говорившей, что онъ играетъ ей такія аріи, въ которыхъ его волторна дѣлаетъ ей глазки. Я увѣрилъ его, что нашъ директоръ сохранитъ за нимъ мѣсто, и никакой музыкантъ не замѣнитъ его. Онъ позволилъ убѣдить себя.

— Но чѣмъ же я буду жить, Бришанто?

— Развѣ вы теперь не живете?

— Какъ я заплачу вамъ за сеансъ?

— Въ своемъ-ли вы умѣ? Развѣ мы не условились никогда не говорить между собой о такихъ вещахъ?

— Но печка? Ей нуженъ же уголь, печкѣ-то…

— Ну, чтожь, она его и получитъ! Это недорого стоитъ, уголь. Каменноугольныхъ копей найдено множество, сколько угодно… Въ коксѣ замѣчено перепроизводство… Его отдаютъ даромъ, коксъ-то.

Даромъ его не давали, но это не раззорительно. Сначала я хотѣлъ было открыть подписку въ театрѣ, разъиграть въ лоттерею какой-нибудь эскизъ Монтескюра: Лоттерея въ пользу художника, достойнаго участія; но Монтескюръ обладалъ душой поэта, до-нельзя чувствительной. Онъ могъ бы почувствовать себя оскорбленнымъ. Я отказался отъ этого средства, которое мы такъ часто употребляемъ между собой, и, благодаря которому, мы могли облегчить участь столькихъ бѣдняковъ. Можно было также устроить экстраординарный спектакль: Утренній спектакль въ пользу неизвѣстнаго.

Я даже при этомъ случаѣ охотно опять съигралъ бы Тирреля въ «Дѣтяхъ Эдуарда», тиррель — одинъ изъ моихъ тріумфовъ. Но сезонъ былъ неподходящій. А вдругъ, мы не покроемъ своихъ издержекъ! Все возможно. Кромѣ того, было бы, пожалуй, приличнѣе спросить заранѣе согласія Монтескюра, а Монтескюръ отказался бы, даже при этомъ ограничительномъ условіи анонимности.

Ну, тѣмъ хуже, я и взялъ все на себя, т. е. я приносилъ самъ въ корзинкѣ или въ своихъ карманахъ коксъ, отапливавшій эту несчастную мастерскую. Частенько также я являлся съ разнообразными съѣстными припасами, только что, говорилъ я, полученными мною съ юга, анонимными дарами, — все анонимность, какъ видите, неизвѣстныхъ поклонниковъ. Я никогда не говорилъ, — поклонницъ, чтобы не вызвать образа mademoiselle Мартине. Въ тѣ дни я всегда завтракалъ раньше, ѣлъ немного, какъ можно меньше съ Монтескюромъ и оставлялъ остатки, говоря:

— Вотъ, я и сытъ совсѣмъ!

Это тоже было въ своемъ родѣ средство наполнять шкапъ для провизіи. Съ этой цѣлью я давалъ сверхкомплектные уроки, занимался, между прочимъ, съ однимъ молодымъ молдавскимъ княземъ, заикавшимся неимовѣрно, готовившимся поступить въ консерваторію и находившимъ, что я понимаю классическій репертуаръ лучше, чѣмъ онъ понимается въ консерваторіи, въ чемъ онъ былъ правъ!

Словомъ, въ ту зиму я былъ для скульптора тѣмъ же, чѣмъ былъ, — какъ его зовутъ? ну, вотъ, чѣмъ былъ тотъ негръ, я забылъ его имя, для португальскаго поэта. Я тоже, увѣряю васъ, сталъ бы просить милостыню для этого второго Камоэнса, Камоэнса скульптуры, тѣмъ болѣе, что у нищихъ часто бываетъ живописный видъ. Взгляните на фигуры Калло! Если бы я, въ лохмотьяхъ дона Цезаря де-Базанъ, сталъ бы просить милостыню для Монтескюра, въ сумку мою посыпались бы золотые. Золотыхъ у меня не было, но и мои гроши поддерживали маленькаго тулузца, отъ кашля котораго мнѣ самому дѣлалось больно. А дни проходили, статуя подвигалась впередъ. Онъ оживалъ, этотъ Римлянинъ, онъ становился свирѣпымъ, великолѣпнымъ. Я продолжалъ изображать, а Монтескюръ упорно старался передать всю горечь пораженія. О! она вся тутъ! Взгляните хорошенько, она тутъ, эта горечь! А на деревьяхъ показывались почки. На холмѣ становилось менѣе холодно, наступалъ мартъ, апрѣль. «Ну, что жь, говорилъ Монтескюръ, я чувствую теперь, что доживу до лакировки». И онъ былъ веселъ, счастливъ. Онъ почти не кашлялъ теперь.

Но вотъ потребовались деньги на гипсъ и формовщиковъ; кажется, я продалъ кой-какое платье! а потомъ еще двѣ книги, между прочимъ, Поліевкта съ посвященіемъ г. Бавалле: «Моему молодому и уже великому ученику», но я ни о чемъ не жалѣю. Когда передъ моими глазами предсталъ гипсъ въ томъ самомъ видѣ, въ какомъ онъ сейчасъ передъ вами, это въ одну секунду вознаградило меня за всѣ мои труды и хлопоты.

А Монтескюръ говорилъ мнѣ, цѣлуя меня:

— Ахъ! Бришанто, если вдругъ на мою долю выпадетъ успѣхъ, я буду обязанъ имъ вамъ, вамъ, дорогой и преданный другъ!

Силы измѣняли ему, буквально измѣняли, и въ тотъ самый день, какъ Римлянинъ, проходящій подъ ярмомъ, покинулъ бѣдную мастерскую для того, чтобы предстать предъ жюри Елисейскихъ Полей, онъ слегъ въ постель. О! онъ такъ и свалился, раздавленный тяжестью труда, разбитый. Я вижу еще его взглядъ, слѣдящій за гипсовой фигурой, которую онъ поцѣловалъ; онъ точно говорилъ себѣ: "А вдругъ я никогда болѣе не увижу ея! " Я смотрѣлъ на его блѣдное, осунувшееся лицо, на его глаза, точно провалившіеся въ ямы, на его длинные волосы, на его рыжую, рѣдкую бороду; онъ производилъ на меня впечатлѣніе изможденнаго лика святого, или призрака монаха; при этомъ его била лихорадка. Его грызло безпокойство, и онъ говорилъ мнѣ хриплымъ голосомъ между двухъ припадковъ кашля:

— Лишь бы ее приняли, мою фигуру! Да вы подумайте, Бришанто; вдругъ ея не примутъ!

— Да какъ это возможно, такой шедевръ!

— Да, серьезно, вы такъ думаете? Она хороша, вы находите, что она хороша?

— Нѣтъ, больше чѣмъ хороша, она поразительна, умилительна. Это сама красота! Не будь даже этотъ Римлянинъ слѣпленъ съ меня, не воплощай онъ всѣ мои идеи, я находилъ бы его столь же удивительнымъ.

Тогда это его успокоивало и онъ лежалъ смирнѣе въ постели.

Онъ платился теперь за свои зимніе труды. А въ его несчастныхъ ящикахъ бѣдняка не нашлось бы ни копѣйки на микстуры и доктора. О! докторъ-то стоилъ недорого, это былъ одинъ завсегдатай театра, больничный фельдшеръ, занимавшійся также литературой.

Отъ подалъ мнѣ помощь разъ вечеромъ, какъ въ «Горбунѣ» эта, скотина Дорбиньи, который такъ неловокъ, ранилъ меня своей рапирой, и съ тѣхъ поръ мы съ нимъ сошлись. Я разсказалъ ему исторію Монтескюра, она его заинтересовала и онъ приносилъ къ изголовью больного помощь науки, какъ я приносилъ ему помощь искусства. Да, я читалъ и декламировалъ поэтовъ Монтескюру для того, чтобы успокоивать его, и даже, признаюсь безъ всякаго стыда, усыплять его.

Мой другъ фельдшеръ былъ хорошимъ докторомъ, но не вѣрилъ въ выздоровленіе Монтескюра.

— Это человѣкъ изнуренный, конченный, тутъ истощеніе бѣдности.

Что во всемъ этомъ было самаго грустнаго, милостивый государь, такъ это то, что бѣднягѣ суждено было умереть, такъ и не узнавши, будетъ-ли его Римлянинъ, нашъ Римлянинъ, имѣть успѣхъ, — не узнавши даже, будетъ-ли его статуя принята… Онъ скончался у меня на рукахъ, разъ утромъ, слабый какъ ребенокъ, и его бѣдная, исхудалая голова склонилась вотъ сюда, на мое плечо.

Онъ повторялъ: «Merci, merci»… Его руки пытались пожать мои сильные пальцы… Я слышалъ также, какъ онъ повторялъ одно слово, этотъ великій миражъ для всѣхъ насъ, артистовъ: слава!!.

Ахъ! да, слава! Хитрецы размѣниваютъ ее на мелочь, которая зовется шумомъ; а наивнымъ достаются одни лишь ея шипы… За гробомъ Монтескюра насъ было шестеро: фельдшеръ, двое музыкантовъ изъ оркестра, Барнжель, нашъ режиссеръ, привратница маленькой клѣтки для цыплятъ, гдѣ умеръ скульпторъ, да я.

Я пытался было убѣдить mademoiselle Мартине быть на похоронахъ. Но у нея было другое дѣло. Да, наконецъ, она говорила: «Да развѣ же я знаю его, вашего музыканта?» А ему, бѣднягѣ, это доставило бы тамъ удовольствіе. Цвѣтущая Пасха! Одна изъ его грезъ!.. Родныхъ — никого. Этотъ маленькій тулузецъ въ Парижѣ былъ точно камешекъ въ морѣ!

Когда я вернулся къ нему, оставивши его подъ землей, при роскошнѣйшей апрѣльской погодѣ, право, этотъ апрѣль точно смѣялся надъ нами, привратница нашла у себя оффиціальный конвертъ, адресованный Монтескюру. Это было извѣщеніе о томъ, что «Побѣжденный Римлянинъ» принятъ! Запоздалая радость.

Римлянина поставили здѣсь довольно плохо, а въ день лакировки его даже никто и не замѣтилъ. Но впредь…

Въ эту минуту Бришанто прервалъ себя и сказалъ мнѣ:

— Извините!

Онъ замѣтилъ близь сосѣдней статуи человѣка крѣпкаго сложенія съ румянымъ лицомъ, грязно-сѣдой бородой, въ пенснэ на короткомъ носу, смотрѣвшаго на статуи, какъ близорукіе смотрятъ на живопись, очень близко, такъ что ему можно было бы сказать то же, что говорилъ Рембрандтъ, когда къ его холстамъ подходили черезчуръ близко: «Отодвиньтесь же, отъ него воняетъ!»

— Помощникъ мэра въ К… на Гароннѣ, — сказалъ мнѣ живо Бришанто. — Одну минуточку, я сейчасъ вернусь къ вамъ!

Благороднымъ жестомъ онъ поднялъ свою руку, тонкую и прекрасную, созданную для кисти или рапиры, — къ своей большой, коричневой поярковой шляпѣ, придававшей ему видъ мушкетера, сдѣлалъ три шага и очутился подлѣ господина съ сѣдой бородой, къ которому онъ подошелъ любезно, съ округленнымъ, но полнымъ достоинства, жестомъ. Особая манера подходить, элегантная и гордая: точно д’Артаньянъ, кланяющійся королевѣ, когда онъ приноситъ ей обратно ея брилліантовые аксельбанты.

И, пока онъ говорилъ, весь выпрямившись, очень оживленный, дѣлая широкіе, увѣренные жесты, я смотрѣлъ на этого славнаго актера прошлыхъ временъ, воплощавшаго для меня нѣсколько поколѣній артистовъ, съ ихъ лихорадочностью, ихъ надеждами, ихъ преданностью и иллюзіями; я смотрѣлъ на этого Себастіана Бришанто, на этотъ бѣдный обломокъ искусства, выброшенный волнами, точно остовъ каботажной барки послѣ бурь, на этого славнаго малаго, мечтавшаго въ двадцать лѣтъ о славѣ и богатствѣ, — этихъ двухъ полюсахъ края Химеры, — а потомъ въ 60 лѣтъ, съ наивной добротой и самоотверженіемъ старшаго брата, отнимавшаго отъ себя для того, чтобы отдать ихъ товарищу по несчастію, менѣе закаленному, чѣмъ онъ самъ, крохи горькаго съ примѣсью мелкихъ камешковъ хлѣба, скудно предоставленнаго ему судьбой.

Онъ заинтересовалъ меня своей исторіей о Монтескюрѣ. Я угадывалъ въ немъ цѣлый міръ воспоминаній. Чего, чего только не видалъ онъ, бѣдняга-каботинъ, во время своихъ тяжелыхъ превратностей! А между тѣмъ жизнь сохранила ему доброту, точно также, какъ и красоту. Высокаго роста, высоко держа голову, съ широкимъ торсомъ, онъ скорѣе походилъ на галла, не устрашеннаго небеснымъ гнѣвомъ, чѣмъ на римлянина, проходящаго подъ ярмомъ, — этотъ шестидесятилѣтній человѣкъ, у котораго годы не тронули длинныхъ, черныхъ волосъ и густыхъ, падающихъ книзу, усовъ съ едва замѣтными бѣлыми нитями. Глядя на его прекрасные, голубые глаза, немного печальные, задумчивые, а иногда и вспыхивающіе молніей, легко разгорающіеся подъ его мохнатыми бровями, ему едва можно было бы дать, несмотря на немного, жирныя щеки и слегка отвислую шею, которую онъ выпрямлялъ, точно шелъ на эшафотъ, — едва лишь 50 лѣтъ, а при надобности и только 45, какъ это ставится въ театральныхъ опредѣленіяхъ амплуа. Онъ точно былъ выточенъ изъ самой дубовой сердцевины.

«Я похожъ на Флобера», — говаривалъ онъ мнѣ часто позднѣе, во время нашихъ послѣдующихъ разговоровъ. Онъ былъ правъ. Это былъ добрый великанъ того закала. Монтескюръ, изобразившій его такимъ прекраснымъ, просто на-просто передалъ его правдиво.

Онъ вернулся къ той скамейкѣ, на которой я остался сидѣть, послѣ трехминутнаго разговора съ своимъ южаниномъ, разставшись съ нимъ съ благороднымъ рукопожатіемъ; онъ подошелъ ко мнѣ весь сіяющій, съ блескомъ радости въ глазахъ.

— Прошу прощенія! Но я опять-таки хлопоталъ для Монтескюра. Да, я познакомился съ этимъ г. Казнакомъ, помощникомъ мэра К… на Гароннѣ, еще въ Тулузѣ! Этотъ Казнавъ, между прочимъ, поэтъ, мѣстный поэтъ, и мнѣ случалось декламировать его стихи: патріотическія пьесы по поводу различныхъ событій. Услуга за услугу. При видѣ его, въ мозгу у меня, какъ молнія, промелькнула одна мысль. Я говорилъ вамъ, что Монтескюръ изъ Тулузы, но на дѣлѣ онъ родился по близости отъ нея, въ двухъ шагахъ, въ К… на Гароннѣ. Такъ вотъ въ чемъ моя мысль! Удивительная идея. Я придумалъ, чтобы муниципальный совѣтъ К… на Гароннѣ купилъ Римлянина, проходящаго подъ ярмомъ! Да, да, я примусь за это хорошенько!.. Я посѣялъ первое зерно. Оно дастъ ростокъ; Казнавъ не отказалъ. Души поэтовъ и актеровъ — сестры. Казнавъ поможетъ мнѣ, и я клянусь, да, я клянусь своей жизнью, что этому бѣднягѣ, шедевръ котораго такъ нехорошо поставили, будетъ дано удовлетвореніе.