Часть 2 — ДО

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I.Бѣлая-Церковь.

Приключеніе въ день св. Андрея совершенно измѣнило мирное до того существованіе Бѣлой-Церкви. Открытіе виновниковъ двухъ турокъ, вырытіе ихъ труповъ и разоблаченіе личности Бойчо привели въ ужасъ весь городокъ. Это событіе оказалось поистинѣ зловѣщимъ. Не только турецкія власти, но и все окрестное турецкое населеніе заговорило громко о мести. Оно съ нетерпѣніемъ ждало массовой рѣзни, а пока упивалось единичными злодѣйствами. По полямъ и дорогами, то туть, то тамъ, попадались все чаще трупы болгаръ, и сообщеніе между селами и городомъ стало крайне опаснымъ. Съ каждымъ днемъ слухи о предстоящей послѣ Рождества рѣзнѣ становились все болѣе настойчивыми. Паника, особенно среди женщин, ролса. Патріотическія изліянія притихли, воодушевленіе испарилось. Соколовъ, какъ ближайшій товарищъ Бойчо, былъ арестованъ полиціей еще въ день св. Андрея; арестовали и дѣда Стояна — мельника, какъ соучастника убійства турокъ; хотѣла полиція схватить и дьякона Викентія, но онъ исчезъ. Женское общежитіе, съ своей стороны, вопреки желанію попечителей, поспѣшило изгнать изъ училища Раду, а Михалаки Алафранки предложилъ временно закрыть и мужское училище, дабы оно «повывѣтрилось». Оставили одного Мердвенджіева — для обученія маленькихъ дѣтей. Обыски и аресты продолжались еще цѣлый мѣсяцъ. Всѣ, знакомые болѣе или менѣе съ Бойчо, дрожали отъ страха, а его собратья по идеѣ опасались, чтобы какой-либо фатальный случай или предательство не отдали ихъ въ руки турецкихъ властей. Комитетъ распался самъ собой. Всѣ притаились у себя по домамъ. Господинъ Фратю сдѣлалъ еще лучше: онъ скрылся заграницу, въ Румынію, давъ себѣ честное слово не соваться впредь въ политику. Онъ прибылъ благополучно въ Букарестъ, гдѣ, увидѣвъ себя въ безопасности, снова сдѣлался горячимъ патріотомъ и республиканцемъ и явился къ эмигрантамъ въ качествѣ жертвы, спасшейся отъ висѣлицы. Затѣмъ онъ написалъ анонимно статью, въ которой агитировалъ за болгарскую республику. Но Каравеловъ, занятый своими планами балканской федераціи съ княземъ Миланомъ во главѣ, разнесъ это замѣчательное произведеніе. Фратю отнесъ тогда свою статью къ Ботеву — въ «Знамя», но она и тамъ потерпѣла ту же участь (Ботевъ тогда грезилъ всемірнымъ соціализмомъ). Тогда Фратю отправился въ фотографію и снялся въ революціонной одеждѣ, вооруженный съ ног до головы, какъ ежъ. Но потомъ онъ подумал, что показывать себя въ такомъ опасномъ видѣ, и спряталъ портреть вмѣетѣ съ республиканской статьей.

Только Ярославъ Брзобѣгунекъ остался неприкосновеннымъ въ своей форменной фуражкѣ съ золотымъ галуномъ. Никто не безпокоилъ австрійца. Онъ продолжалъ добросовѣстно фотографировать бѣлоцерковцевъ, и такъ какъ ему недоставало нѣкоторыхъ необходимыхъ кислотъ для обмыванія негативовъ, то послѣдніе оставались мрачными и темными, и посѣтители съ удивленіемъ смотрѣли на развѣшанные по комнать портреты каких-то негровъ… Въ то же время Брзобѣгунекъ поддерживалъ корреспонденцію съ эмигрантами…

Мало-по-малу, однако, страхи бѣло-церковцевъ затихали и смѣлость молодежи снова оживала. За первымъ открытием не послѣдовало новыхъ. И всѣ оплакивали судьбу несчастнаго Огнянова: слухъ о его смерти подтверждался многими очевидцами. Турки, приходившіе на базаръ, разсказывали, что въ него попало три пули и что онъ умеръ въ Ахіевской рощѣ. Онбашій зналъ, что послѣднее еще не доказано, но и онъ подтверждалъ это. Нѣкоторые болгаре увѣряли, что графъ похороненъ Николой-портнымъ въ долинѣ, гдѣ послѣдній его нашель. Хаджи Ровоама трагически описывала конецъ Бойча: какъ онъ, раненый, притащился въ долину, и какъ ночью его съѣли живого волки. Эти разсказы погружали весь городъ въ скорбь. Огняновъ изъ героя сдѣлался мученикомъ и святымъ. О немъ создались легенды. Женщины ставили свѣчи за «великомученика Бойча»; попъ Ставри отслужилъ панихиду по немъ посреди панихиды по Хаджи- Бойчо. На ней присутствовала вся молодежь, къ великому изумленію родственниковъ честнаго покойника, пораженныхъ и тѣмъ, что попъ въ молитвѣ именовалъ Хаджи-Бойча — «мученикомъ» вмѣсто «рабомъ»…

Но были и другіе, которые остались довольны. Между нами Нечо Пиронковъ и Алафранка. Они смотрѣли высокомѣрно, какъ люди, считающіе себя правыми. Юрданъ довелъ свое усердіе до того, что запугалъ бея угрозой подать жалобу на его безпечность, если онъ вторично допустить разбойниковъ возмутить тишину вѣрнаго султану города. Что касается до Стефчова, онъ не имѣлъ особенно торжествующаго вида послѣ своего ночного приключенія у Милки. Спрятанный до послѣдняго времени у себя дома, онъ, наконецъ, снова показался. Событіе съ Огняновымъ, поглотившее всеобщее вниманіе, ослабило его позоръ. Сначала онъ высунуль за ворота носъ; потомъ подошелъ въ колодцу, когда тамъ никого не было, напиться воды. На другой день онъ дерзнуль выйти на площадь, даже посѣтилъ нѣкоторыхъ пріятелей, и наконецъ посѣтилъ кофейню. Позоръ сдѣлалъ его еще нахальнѣе. Однако, его сватанье за Лалку не удалось: Юрдань безжалостно прогналъ Михалаки и хаджи Сміона, которые сунулись было къ нему рано утромъ въ день св. Андрея; имъ еще неизвѣстно было тогда приключеніе съ Милкой и Стефчовым.... Но въ началѣ февраля гнѣвъ Юрдана утишился: Стефчовъ былъ обвѣнчанъ съ Лалкой!

Нужно сказать, что предательство Стефчова осталось никому неизвѣстнымъ: всю вину и негодованіе обрушивали на злосчастнаго идiота, у котораго игуменъ силой исторгнулъ сознаніе, что онъ былъ единственнымъ свидѣтелемъ зарытія турокъ. Тогда стали понятны и знаки, и восклицанія, которыми Мунчо, вѣроятно, выдалъ Бойчо; какимъ образомъ и передъ кѣмъ, — осталось неизвѣстнымъ. Его лишили свободы и заключили, какъ буйно-помѣшаннаго, въ башню у монастырскихъ вороть.

Рада ходила все время совсѣмъ потерянная. Добрые люди, у которыхъ она нашла пристанище, не знали, какъ ее утѣшить. «Пропадетъ дѣвка», говорили они съ сокрушеніемъ.

Съ теченіемъ времени и хорошіе порывы души возродились. Марко и Мичо Бейзадето, послѣ многократныхъ ходатайствъ, добились, наконецъ, того, что подъ ихъ поручительство выпустили на свободу Соколова, который, впрочемъ, оказался непричастнымъ исторіи съ трупами. Оба поручителя не знали, что они имѣли союзника, облегчившаго ихъ хлопоты. Этотъ тайный союзникъ, помогавшій бай Марко во время перваго освобожденія доктора былъ — теперь время это сказать — тотъ самый, котораго отгадала давно, вечеромъ, во время своей молитвы хаджи Ровоама: это была жена стараго бея. Случай свелъ однажды молодую жену бея съ докторомъ, и у послѣдняго не нашлось твердости Іосифа, чтобы устоять противъ искушенія… Благодаря этому кратковременному, давно уже прекратившемуся знакомству, Соколовъ и на этотъ разь вы вернулся изъ мучительнаго положенія.

Черезъ нѣсколько дней послѣ его освобожденія, Каблешковъ прибылъ въ городъ, въ качествѣ апостола, и поселился въ квартирѣ Брзобѣгунека. Тамъ онъ созвалъ членовь распавшагося комитета, возбудилъ ихъ надежды рѣчью и повелъ ихъ прямо въ монастырь, гдѣ игуменъ Нафанаилъ взялъ съ нихъ клятву надъ евангеліемъ и благословилъ возстановленный комитеть на дальнѣйшую работу. Послѣ этого подготовительная работа закипѣла съ еще большей силой. Въ началѣ апрѣля Каблешковъ снова прибылъ въ Бѣлую Церковь.

II.Паціенты доктора Соколова.

Соколовъ ходилъ взволнованный по своей комнатѣ. Онъ часто поглядывалъ черезъ окошко на дворъ, который весь затонулъ въ зелени. Черешни и вишни, въ полномъ цвѣту, казались покрытыми снѣгомъ. Яблови простирали свои густыя вѣтви съ бѣлыми румяными цвѣтами. Персики и абрикосы, какъ бы усыпанные чуднымъ жемчугомъ, лѣзли своими вѣтвями въ одна. Поростая травою дорожка, пролегающая посреди двора, лежала въ тѣпи, подобно аллей, подъ склонившимися надъ нею переплетающимися вѣтвями плодовыхъ деревьевъ.

Очевидно, докторъ ожидалъ кого-то.

Онъ теперь значительно измѣнился. Лицо его, все еще красивое и добродушное, поблѣднѣло и исхудало, какъ у оправляющагося отъ болѣзни человѣка. Продолжительное заключеніе и нравственныя муки наложили на него печать скорби. Соколовъ сталь нетерпѣливъ и желченъ.

Къ многочисленнымъ его страданіямъ въ заключеніи присоединилось новое: онъ узналъ, что Стефчовъ обвѣнчался съ Ладкой; это убивало его. Онъ поклялся въ душѣ, что при первой возможности убьет Стефчова, виновника всѣхъ злоключеній. Онъ былъ глубоко увѣренъ, что предательство было дѣломъ рукъ Стефчова. Онъ даже обдумалъ и средства къ уничтоженію послѣдняго, и его мстительный нравъ натолкнул его на самый жестокій планъ: онъ рѣшилъ бросить Стефчова въ лапы Клеопатрѣ. Какъ и гдѣ это устроить, онъ еще не придумал. Когда онъ вернулся въ городъ, первымъ дѣломъ его было зайти поблагодарить Марка Иванова и Мича Бейзадето. Затѣнъ онъ навѣстилъ Клеопатру, которую, послѣ его ареста, отвелъ въ себѣ тайком Нечо Павлювъ. Бѣдный звѣрь, уже достаточно выросшій, сильно исхудалъ, и только послѣ нѣсколькихъ минутъ колебаній узналъ своего стараго хозяина. Клеопатра успѣла уже одичать и охладѣть къ нему. Въ ней развились грубые инстинкты. Она часто и легко сердилась и показывала острые зубы — совсѣмъ не съ благими намѣреніями. Докторь мысленно видѣлъ ненавистнаго Стефчова, сдавленнаго въ ея косматыхъ объятіяхъ, и заранѣе радовался. Но когда онъ узналъ, что всему киновать Мунчо, и когда возобновилъ свою дѣятельность революціонный комитетъ, онъ весь отдался великому дѣлу — подготовленію возстанія. Месть, принявшая теперь характеръ чисто личный, отошла въ его мысляхъ на задній план. Онъ рѣшилъ выпустить на волю и Клеопатру, которая его теперь стѣсняла.

Со времени своего возвращенія въ городъ, Соколовъ совершенно забросилъ лѣченіе, ни къ кому не ходилъ, и больные, изъ страха скомпромети ровать себя, не ходили къ нему. Ступки, стелянки съ лѣкарствами, ящики съ покрытыми пылью медицинскими книгами, все это было нагромождено въ одну кучу въ кладовкѣ, и мыши успѣли скоро прочесть половину его фармакопеи.

Одинъ только больной еще рѣшался посѣщать доктора, это быль Ярославъ Брзобѣгунекъ. Вскорѣ по возвращеніи доктора, по неосторожности онъ раниль револьверомъ себѣ руку. Это несчастіе привлекло къ нему со чувствіе всѣхъ согражданъ и заставило его отказаться отъ своей фотографій, которая давно уже отказалась отъ него.

Ворота хлопнули и показался именно Брзобѣгунекъ. Онъ былъ одѣтъ все въ тотъ же отрепанный и подинялый костюмъ, полученный отъ Огнянова, фуражка съ золотымъ галуномъ и огромные рыжіе бакенбарды все также должны были его уподоблять австрійцу. Правая рука, обмотанная бѣлыми тряпками, висѣла на повязкѣ. Онъ подвигался медленнымъ и осторожнымъ шагомъ, вѣроятно, для избѣжанія болей, которыя причинило бы его пораненной рукѣ быстрое движеніе. На лицѣ его, которое морщилось на каждомъ шагу, изображалось страданіе. Вошедши къ доктору, онъ внимательно осмотрѣлся вокругъ и бросилъ свою повязку на кровать.

— Добраго утра, товарищь! — и подалъ руку.

Докторъ сильно стиснуль ее, и при этомъ гость не обнаружилъ ни малѣйшаго признава страданія; потому что рана Брзобѣгунека была вымышленная: нужно было какъ-нибудь оправдать его частыя посѣщенія доктора.

— Что новаго? — спросилъ его докторь.

— Каблешковъ пріѣхалъ.

— Пріѣхалъ? Когда?

— Поздно ночью, онъ у меня.

— Надо съ нимъ повидаться! — сказалъ живо доктор.

— Онъ теперь въ лихорадкѣ. Всю ночь былъ въ огнѣ.

— Ахъ, бѣдняга!

— Да, по онъ все-таки не даетъ себѣ покоя, онъ мнѣ продиктовалъ три длинныхъ письма, которых нужно сегодня отправить. Настоящая ртуть… а еле дышетъ… Кашель его мучить…

— Надо пойти посмотрѣть его, — сказалъ докторъ, беря шапку.

— Нѣтъ, онъ спить теперь… Онъ поручилъ мнѣ созвать комитетъ къ вечеру, онъ самъ будетъ на засѣданій…

— Пусть, бѣдняга, послить! Нельзя ему на собраніе!

— Пойди, убѣди его, вѣдь ты знаешь, что это за голова… Сзови членовъ на вечерь.

— Ладно, я извѣщу предсѣдателя.

Брзобѣгунекъ кивнулъ головой и сказалъ:

— Ну, а сто червонцевъ добылъ?

— На оружіе? Добылъ.

Фотографъ съ изумленіемъ посмотрѣлъ на доктора.

— Вправду?

— Да говорю тебѣ…

— Кто ихъ далъ?

— Этого я не могу сказать.. тайна..

— Ты ихъ имѣешь у себя? — спро силъ все еще недовѣрчиво Брзобѣгунекъ.

— Нѣтъ, но мнѣ ихъ скоро принесутъ… Я ожидаю человѣка, который ихъ подарил.

— Браво, Соколовъ, молодецъ ты; — закричалъ фотографъ.

— Молчи!

— Ахъ! Откуда у тебя этотъ кинжалъ? — воскликнулъ Брзобѣгунекъ, вытаскивая блестящее оружіе изъ подъ жилета доктора.

— Иванъ Маджаръ мнѣ его сдѣлалъ… Теперь его заваливаютъ заказами… Хорошь, не правда ли?

Брзобѣгунекъ всматривался въ какія-то буквы, вырѣзанныя на лезвеѣ.

— С. или С. Что обозначають эти буквы?

— Отгадай!

— Соколов или Стефчовъ? — спросилъ съ усмѣшкой Брзобѣгунекъ.

— Свобода или смерть! — сказалъ съ силою докторъ, въ которомъ напоминание о Стефчовѣ разбудило непріятное чувство.

Потомъ онъ прибавил:

— Теперь Стефчовъ-Мефчовъ и другія подобныя безобразія насъ не касаются, любезный другъ… Ты долженъ знать, что я забылъ все… Кто подготовляеть революцію, долженъ все остальное забыть…

Брзобѣгунекъ посмотрѣлъ на него лукаво.

— И Лалку забываешь? — сказалъ онъ съ ехидной усмѣшкой.

Докторъ нахмурился. Онъ отвѣтилъ съ гнѣвомъ:

— Да, и Лалку!.. Я сказалъ тебѣ, что все забылъ и забуду… А ты большой болтунъ!

Было очевидно, по его раздраженному голосу, что онъ ничего не забылъ и не могъ такъ легко забыть. Ударь, нанесенный его сердцу, или его самолюбію, былъ слишкомъ силенъ. Лихорадочная работа по приготовленію къ возстанію притупила на время боль раны, которая, однако, еще зіяла. Разваго рода дѣла поглощали все его существо, всё: его по мыслы. Всѣ эти хлопоты опьяняли его до такой степени, что онъ терялъ ощущеніе нравственной боли; такъ вино дѣйствуеть на пьяницу. Появленіе во дворѣ Кандова положило конецъ непріятному разговору и отвлекло вниманіе доктора.

— Что за птица — его милость? — спросилъ Брзобѣгунокъ. — Кандовъ — русскій студентъ.

— Знаю, но что онъ за человѣкъ?

— Философъ, дипломатъ, соціалистъ, нигилистъ… и кой дьяволъ знаетъ, что еще… Однимъ словомъ онъ боленъ вотъ здѣсь…

И Соколовъ показалъ пальцемъ на лобъ.

— Не хочеть ли и онъ принять участіе въ народномъ дѣлѣ?

— Нѣтъ, къ чему оно ему? Видишь, ѣздитъ въ Россію, чтобы получить дипломецъ, — сказалъ сердито докторъ.

— Ахъ, эти ученые вороны! Терпѣть ихъ не могу! — воскликнуль Брзобѣгунекъ. — Какъ увидишь кого-нибудь съ дипломомъ, такъ и вычеркивай его изъ числа людей… Народъ, свобода — это ихъ не касается… Подавай имъ комфортъ, жену, домикъ и благоразумие!

— Брзобѣгунекъ, это — невѣрно, стой, у тебя есть дипломъ?

— У меня? Избави меня Богъ!

— Правда, и Бойчо ничего подобнаго не имѣетъ… — сказалъ докторъ.

— Если бы у меня былъ дипломъ, и я быль бы подобнымъ осломъ… и ты, напримѣръ, если бы получилъ свой докторской аттестать въ какомъ-нибудь медицинскомъ факультетѣ, а не въ албанскихъ горахъ, и ты бы думалъ какъ деньги зарабатывать, а не бунты строить…

Въ этотъ моментъ студентъ вошелъ въ корридоръ.

Брзобѣгунекъ быстро надѣлъ подвязку и сунуль въ нее руку, такъ какъ студентъ уже стучалъ въ дверь.

— Антре — крикнулъ докторъ.

Кандовъ вошель.

Ярославъ Брзобѣгуневъ поклонился ему учтиво и вышель.

Кандовъ даже не замѣтилъ его, такъ онъ былъ углубленъ въ свои думы.

Кандовъ былъ одѣтъ въ хорошо сшитое, но довольно поношенное уже, платье. Его блѣдное, худое лицо выражало страданіе и озабоченность, и Тихая меланхолія свѣтилась въ его мечтательномъ взорѣ. Видно было. что какое-то горе кроется въ его душѣ. Съ нѣкотораго времени онъ слѣдался совсѣмъ отшельникомъ.

По приглашенію доктора, онъ сѣлъ на единственный въ комнатѣ стулъ. Соколовъ усѣлся на кровать, весьма удивленный этимъ неожиданнымъ посѣщеніемъ.

— Какъ ваше здоровье, господинь Кандовъ? — спросилъ Соколовъ, полагая, что студентъ чѣмъ-нибудь боленъ. И онъ внимательно посмотрѣлъ на его сухое смуглое лицо.

— Слава Богу, я здоровъ, — отвѣтилъ Кандовъ кратко, почти машинально.

— Мнѣ пріятно видѣть, что вы совершенно поправились.

— Да я поправился, я здоровъ. Значить, снова уѣзжаете въ Россію?

— Нѣтъ, я не ѣду.

— Совершенно?

— Да, я остаюсь тутъ, навсегда, отвѣтилъ Кандовъ глухимъ голосомъ.

Докторъ посмотрѣлъ на него съ недоумѣніемъ и ироніей. Этотъ взглядъ какъ бы хотѣлъ сказать: «почему ты, другъ, не удираешь въ школу, къ философамъ? Здѣсь всюду пожаръ: здѣсь тебѣ нечего дѣлать».

Воцарилось молчание.

— Вы, можеть, желаете поступить въ учителя? — спросилъ докторъ съ презрительнымъ участіемъ.

Кандовъ немного покраснѣлъ и, вмѣсто отвѣта, рѣзко спросилъ:

— Господинъ Соколовъ, когда у вась засѣданіе комитета?

Этотъ дерзкій вопросъ поразилъ доктора.

— Какого комитета? — спросилъ онъ съ видомъ человѣка, который ничего не понялъ.

Кандовъ покраснѣлъ еще сильный и сказалъ съ усиліемъ:

— Вашего комитета, не скрывайте, я знаю все… B кто въ немъ участвуетъ и гдѣ онъ засѣдает… Все; не скрывайте от меня…

— Странно, что вы знаеть столько вещей, когда онѣ васъ не интересують… Но допустимъ, что это такъ… Что вы хотите этимъ сказать? — спросилъ докторъ, устремивъ на него пристальный и вызывающій взглядъ.

— Я васъ спрашиваю, скоро ли у васъ засѣданіе комитета? — повторилъ Кандовъ рѣшительно.

— Да скоро, сегодня вечеромъ! отвѣтилъ докторъ тѣмъ же тономъ.

— Вы вице — председатель, не такъ-ли?

— Вице-предсѣдатель, если угодно!

— Я пришелъ къ вамъ съ просьбой.

— Съ какой?

— Я прошу васъ предложить меня въ члены.

Голось студента дрожалъ отъ волненія.

Докторъ стоялъ пораженный: онъ не быль подготовленъ къ такой неожиданности со стороны Кандова.

— Какъ такъ, Кандовъ?

— Просто, какъ болгаринъ… и я хочу работать.

Соколовъ подскочиль.

— Дай, братъ, руку! — и онъ горячо его обнялъ и поцѣловалъ; потомъ прибавил:

— Сь радостью, съ большой радостью, господинъ Кандовъ, мы всѣ рады видѣть васъ среди насъ… грѣшно, чтобы такая сила, какъ вы, стояла въ сторонѣ… Борьба наша будетъ великая… Отечество насъ призываеть… Мы должны быть всѣ, всѣ вмѣстѣ… Честь и слава тебѣ, Кандовъ!.. Какъ удивятся товарищи, когда я имъ скажу!.. Дай, братъ, руку!..

— Благодарю, докторъ, — сказалъ расчувствовавшійся студентъ, — и вы увидите, что Кандовъ не будетъ лишнимъ…

— О! я знаю, знаю!.. Почему ты не вступилъ, когда Огняновъ тебѣ предлагаль?.. Ахъ, сердце мое разрывается отъ жалости… Мой несчастный Бойчо! Лучше бы умеръ я, а онъ бы жиль и поднималъ народъ своимъ словомъ и примѣромъ… Знаешь ли, Кандовъ, это былъ истинный герой, великая душа!.. Ахъ, мы страшно отомстимъ за его смерть! Воздадимъ сторицей этимъ проклятымъ варварамъ!..

— Месть, да! — отвѣтилъ Кандовъ; — это единственное чувство, которое наполняетъ и меня въ данную минуту… Такого человѣка, какъ Огняновъ, нельзя простить убійцѣ.

— Месть, и страшная! — воскликнулъ докторъ.

— Комитеть соберется сегодня вечеромъ?

— Да, у бай Мичо; мы отправимся вмѣстѣ.

— Если меня примутъ, я внесу предложеніе.

— Какое?

— Убить убійцу Огнянова!

— Да онъ не одинъ, друг.... Ихъ нѣсколько… и гдѣ мы ихъ станемъ искать? Если хочешь, это все турецкое царство…

— По мнѣ, есть одинъ только виновникъ!

Докторъ посмотрѣлъ на него удивленіемъ.

— Одинь, и онъ среди насъ…

— Среди насъ?

— Да, прямой виновникъ его смерти.

— Ахъ, бай Кандовъ, стоить ли труда… мстить идіоту… Мунчо лишенъ сознанія. Этотъ несчастный самъ не понимал, что онъ совершаетъ предательство… Онъ былъ такъ привязанъ къ Бойчо… Оставь, его, оставь…

Кандовъ вспыхнулъ. Увѣщеваніе Соколова его обидѣло.

— Заблужденіе, господинъ Соколовъ! Заблужденіе! Кто вам говоритъ о Мунчо?..

— О комъ же вы говорите?

— О Стефчовѣ!

— Стефчовъ! — воскликнулъ докторъ пораженный.

— Стефчовь! Онъ — предатель! Я знаю самымъ положительнымъ образомъ…

— Ахъ! мерзавецъ!.. и я его прежде подозрѣвалъ.

— Я знаю положительно, что онъ предаль все туркамъ… Мунчо совершенно невинен.... Вы всѣ слишкомъ поспѣшили съ обвиненіемъ противъ него… Стефчовъ посовѣтовалъ властямъ еще въ ту же ночь, когда его опозорили, копать около мельницы; онъ открылъ имя Огнянова при посредствѣ Мердвенджиева… Онъ совершилъ всѣ преступленія и ему вы обязаны всѣми несчастіями… Я знаю подробно всю эту темную исторію… и изъ самаго достовѣрнаго источника…

— Ахъ, онъ чортовъ сынъ!

— Я говорю, что хочу внести предложеніе.

— Какое?

— Я берусь убить его… Ты согласенъ? Принимаешь? — спросилъ быстро и съ горячностью Кандовъ.

Въ послѣднія нѣсколько минутъ Кандовъ съ каждымъ моментомъ выросталь въ глазахъ Соколова. Но болѣе всего его взволновало, когда онъ увидѣлъ его готовность убить — противника святаго дѣла, когда онъ услышалъ, что Кандовъ берется совершить такой кровавый подвигъ, чтобы засвидѣтельствовать свою преданность идеѣ, которой онъ отдавался. У всякаго другого такая горячность показалась бы подозрительной; но у Кандова она была искрення, это ясно читалось въ безповойномъ огнѣ его взгляда, въ нервномъ трепетаніи и подергиваніи его воодушевленнаго теперь лица.

Соколовъ смотрѣлъ нѣкоторое время въ глаза Кандова, потомъ вскочилъ и сказалъ:

— Погоди, мы еще отправимъ этого мерзавца въ дьяволам.... Мы будемъ тянуть съ тобой жребій, кому выпадеть…

— Какъ? Я первый предложилъ его убить!

— И у меня есть съ нимъ счеты; и я имѣю большее право, чѣмъ ты… но, я сказалъ, жребій рѣшить…

Кандовъ посмотрѣлъ на него пристальнымъ, полнымъ глубокаго отчаянія взглядомъ, и крикнулъ:

— Стефчовъ — моя жертва, я ее никому не отдать!

Соколовъ мрачно ходилъ по комнатѣ. Онъ отвѣтилъ сухо и внушительно:

— Господинъ Кандовъ, сегодня вечеромъ комитетъ рѣшитъ…

При этихъ словахъ возбужденность Кандова улеглась.

— Хорошо, — сказалъ онъ глухо.

— Тогда намъ незачѣмъ болѣе тягаться, — сказалъ Соколовъ и на лицѣ его появилась улыбка. Онъ прибавиль:

— А я хочу предложить, чтобы приняли мѣры и противъ другого подлеца; онъ теперь также опасенъ и прибылъ сюда нарочно, чтобы устроить пакость.

— Кто это?

— Ты его не знаешь. Это — шпіонъ Самановъ. Третьяго дня я его встрѣтилъ… пріѣхалъ изъ Филиппополя… Онъ прямо подошель ко мнѣ, уставился глазами и спрашиваетъ: «какъ подвигается ваше дѣло?» и мигнулъ мнѣ глазомъ, — знаешь, молъ, какое дѣло. И привязался ко мнѣ, какъ клещь!.. Я успѣлъ вспотѣть, пока отдѣлался отъ него… Я убѣждень: этотъ проклятый уже пронюхалъ…

— Что вы полагаете дѣлать?

— Я скажу о немъ нѣсколько словъ въ засѣданіи, мы посмотримъ, какія мѣры нужно принять… А, идеть! — воскликнул докторъ, увидѣвъ, что во дворъ вошелъ красивый, бѣлолицый юноша, одѣтый весьма прилично по европейски.

Видно было, что докторъ его под жидалъ, потому что онъ засуетился при его появленіи.

— Это, должно быть, вашъ паціентъ? — спросилъ студентъ.

— Да, пардонъ! — сказалъ докторъ и выскочилъ въ дверь.

Когда онъ вернулся, лицо его сіяло отъ удовольствія.

— Кто это? — спросилъ Кандовъ, смотря въ спину уходившему юношѣ.

— Пенчо Діамандіевъ, пріѣхалъ на-дняхъ изъ Габровской гимназіи.

— Какъ, шуринъ подлеца Стефчова и сынъ негодяя Юрдана? — спросилъ Кандовъ; — вы пріятели съ нимъ?

— Мы не пріятели, но мы болѣе, чѣмъ пріятели или братья… Мы товарищи: онъ членъ комитета…

IIIДва полюса.

Чорбаджій Юрданъ старился и слабѣлъ быстро. Гастрическая болѣзнь, уже долгое время державшая его въ постели, отразилась сильно на его характерѣ и сдѣлала его еще болѣе раздражительнымъ и нетерпливымъ.

Въ это утро погода стояла прекрасная, и онъ сдѣлалъ пѣшкомъ прогулку въ свой садъ, на краю города. Этотъ садъ, обширный и окруженный внушительной каменной оградой, со множествомъ цвѣтовъ и плодовыхъ деревьевъ, покрытыхъ свѣжей зеленью, хорошо повліялъ на больного старика. Прохладный чистый воздух и весеннее солнце его оживили. Его походка стала бодрѣе, когда онъ возвращался домой. Однако, когда онъ достигъ дома зятя своего Генка Гинкина, онъ почувствовалъ себя утомленнымъ, ноги его ослабѣли. Онъ зашелъ къ зятю.

Во дворѣ Генко Гинкинъ, еще болѣе съежившійся и растерянный, держалъ на рукахъ запеленатаго ребенка, который кричалъ и плакалъ; онъ укачивалъ и убаюкивалъ его на груди, какъ нянька.

Юрданъ подошелъ къ стоявшему во дворѣ, покрытому коврикомъ, диванчику и тяжело усѣлся.

— Ребенка ты няньчишь, баба? А гдѣ та?

Подъ словомъ «та» Юрданъ разумѣлъ свою дочь.

Генко смутился, — смущеніе было его нормальнымъ состояніемъ, и заплетаясь, пробормоталъ:

— У нея работа, такъ я держу Юрданча… она мнѣ сказала подержать его и поносить… она, она работаетъ…

— Не дала ли она тебѣ также прялку? — спросилъ съ презрительной усиѣшкой Юрданъ. — Гино, свари мнѣ кофе! — крикнулъ онъ, не видя Гинки.

— Она мѣситъ, мѣситъ, у нея работа, дѣдо… потому я держу ребенка… кофе, кофе… кофе я тебѣ сдѣлаю, вотъ я иду. Я знаю, гдѣ ящикъ съ кофе и сахаръ, — бормоталь Генко и, оставив ребенка на колѣняхъ у дѣда, убѣжалъ въ комнаты.

Ребенок запищалъ еще сильнѣе.

Юрданъ разсердился. Онъ сложилъ въ уголь дивана ребенка, всталъ и закричалъ:

— Куда вы дѣлись, черти? Люди здѣсь или ослы? Гино, Гино!

— Тате, добро пожаловать! Въ чемъ дѣло? Здоровъ ли ты? Смотри, какое времячко славное, хорошо сдѣлалъ, что пошелъ гулять! — отозвалась Гинка съ порога, веселая и улыбающаяся.

На ней былъ бѣлый передникъ, руки были обнажены до локтей, зеленый платокъ сдвинулся на затылокъ, лицо — покрыто мукой. Въ этомъ видѣ она была очень интересна и напоминала бытовыя картинки фламандской школы.

— Что ты дѣлаешь? Что мнѣ наболтала эта баба? Что ты это набѣлилась, какъ мельничика? Сдѣлать чашку кофе здѣсь некому, — ворчалъ гнѣвно и повелительно старикъ.

— Извини, тато, взялась и я за работу… А теперь я тебѣ сварю кофе… Генко! вуда ты пропалъ? Возьми Юрданча и уложи его спать.

— Что же ты работаешь? Что мѣсишь?

— Я мѣсила, мѣсила… нужно же мѣсить… мы тоже не камень могильный… Мы благородные болгаре… — сказала Гинка и засмѣялась.

— Какіе болгаре? Что ты мѣсишь? — спросилъ, нахмурившись, ея отець.

— Сухари, тате!

— Сухари?

— А то, что же?.. Развѣ не нужно?

— Зачѣмъ вамъ сухари? Въ баню, что ли, идете? Что это за разгулъ?

Вмѣсто отвѣта, Гинка расхохоталась.

Юрданъ посмотрѣлъ на нее совсѣмъ пасмурно. Онъ не могъ выносить этого постояннаго и безпричиннаго смѣха дочери, которая по характеру была совершенной ему противоположностью.

Она подошла къ нему и сказала ему тихо:

— Кто теперь думаетъ о банѣ? Мы готовимъ сухари для другихъ: они нужны юнакамъ.

Юрданъ посмотрѣлъ на нее удивленно.

— Для какихъ юнаковъ?

— Для болгарскихъ юнаковъ, тате, что идутъ въ Балканы.

— О какихъ юнакахъ ты болтаешь, Гино? — спросилъ Юрданъ, все болѣе и болѣе пораженный.

Гинка подошла еще ближе и сказала:

— Для возстанія… Комитетъ намъ поручилъ вѣдь?..

И она снова расхохоталась.

Юрданъ подскочилъ на мѣстѣ. Онъ не вѣрилъ ушамъ своимъ.

— Для какого возстанія, какой комитеть? для бунта, что-ли?

— Для бунта, для бунта!.. Мы не хотимъ больше повиноваться султану. — отвѣтила дерзновенно Гинка, но вдругъ она отскочила въ сторону, такъ какъ отецъ замахнулся чубукомъ, чтобы ударить ее.

Блѣдный, дрожащій отъ гнѣва, онъ закричалъ:

— Гино, ослиная дочь, пустоголовая баба, и ты хочешь бунтовать? Вмѣсто иголки и прялки, ты взяла себѣ въ голову кормить сухарями гайдуковъ и бродягъ? Нѣтъ у тебя стыда, сумасшедшая!.. И она не захотѣла султана, видите ли? Собака противная! Что тебѣ сдѣлалъ султанъ? Ребенка забралъ, или на косу наступилъ? Бросила дѣтей и домъ и пошла валить султана! А ты что смотришь, индюкъ, и ты съ нею, и ты пойдешь подъ знамя?.. — обернулся свирѣпо Юрданъ къ Генкѣ, который испуганно выглядывалъ изъ комнаты.

Генко Гинкинъ что-то пробормоталъ и снова скрылся въ комнату. Тамъ Гинка наскоро переодѣвалась, потому что она замѣтила, что отцовскій крикъ привлекалъ въ воротамъ любопытныхъ. Увидѣвъ Генка, она схватила туфлю и принялась его колотить по спинѣ.

— Негодяй, зачѣмъ ты сказалъ, что я мѣсила сухари?

Но Генко, съ гордымъ сознаніемъ своего мужского достоинства, не удостоилъ жену отвѣтомъ, а вбѣжалъ въ другую комнату и заперъ за собой дверь. Утвердивъ эту преграду между собой и туфлей жены, онъ язвительно зашепталъ:

— Ударь теперь, если можешь! Я твой мужъ и ты мнѣ жена!.. Увидимъ, ударишь ли теперь!

Но Гинка его не слушала. Она вышла во дворь, откуда отецъ ея уже ушелъ сердитый и дрожащій отъ гнѣва.

Юрданъ пришелъ домой совершенно измученный.

Онъ миновалъ, задыхаясь, дворъ и обезсиленный присѣлъ на первой ступени лѣстницы, ведущей на верхній этаж.

Чорбаджій Юрданъ былъ страшно возмущенъ. Хотя онъ и былъ долгое время прикованъ къ постели, но и до его ушей кое-что дошло. Тайна предстоящаго возстанія сдѣлалась общественной тайной, о ней слышали даже и глухіе. Но оно, какъ понялъ Юрданъ, готовилось гдѣ-то около Панагюрища, за горами и долами, и огонь, слѣдовательно, былъ далеко отъ его крова. Теперь, благодаря его легкомысленной дочери, онъ узналъ, что и Бѣлая Церковь задымилась. «Что дѣлаютъ турки? Слѣпы-ли они или глухи, что не догадываются, какъ подкалываются подъ царство?» думалъ он.

Съ правой его стороны дѣтскіе голоса. Надъ головой его было окошко, пропускавшее свѣтъ въ маленькую комнату. Юрданъ всталь и сталь подниматься по лѣстницѣ. На третьей ступенькѣ онъ машинально остановился и посмотрѣлъ въ окошко. Онъ увидѣлъ, что двое его младшихъ сыновей, изъ коихъ большему было едва двѣнадцать лѣтъ, стояли передъ каминомъ и что-то дѣлали. Они были до того поглощены своимъ дѣломъ, что не замѣтили головы отца, уставившагося въ окошко.

Одинъ держалъ на огнѣ желѣзную кострюлу и съ большимъ вниманіемъ слѣдилъ за тѣмъ, что жарилось или варилось въ ней. Другой рѣзалъ ножомъ и выравниваль какіе то темные шарики, которые кучкой лежали передъ нимъ. Это были литыя пули; а въ кастрюлѣ плавилось олово, которое они переливали въ форму.

— Злодѣи! Ослы! — закричалъ бѣшено Юрданъ, разобравъ, чѣмъ занимаются его сыновья, и, съ поднятымъ чубукомъ, вбѣжалъ въ комнату. Сыновья бросили свою лабораторію, умчались, какъ вѣтеръ, на улицу и скоро пропали изъ глаз.

— Гайдуки! Кровопійцы! Поджигатели! Проклятые! И они готовять бунтъ! — кричалъ Юрданъ, быстро поднимаясь по лѣстницѣ, такъ какъ ярость гальванизировала его ноги. Наверху онъ столкнулся со своей женой.

— Жена! Не въ заговорѣ ли и ты? — спросилъ онъ грозно. — Вся семья сошла съ ума! Вы меня раззорите въ прахъ!.. Сгоритъ на старости лѣтъ моя душа!..

И онъ пыхтѣлъ и задыхался.

Жена смотрѣла на него въ остолбенѣніи.

— Пенчо! Пенчо! — закричать он. Куда онъ дѣвался? Если льютъ пули, то онъ, должно быть, пушки льеть… Негодяи!

— Нѣтъ его, — отозвалась его жена, — ушелъ въ Карлово.

— За какимъ чортомъ онъ отправился въ Карлово?

— Можетъ, въ кожевнику, отнести ему сто лиръ.

— Къ Тосунь-бею? Лишь завтра утромъ онъ долженъ пойти!.. Какъ онъ смѣлъ уйти безъ спроса!..

И чорбаджій Юрданъ подошелъ къ своему письменному столу. Опъ сталъ рыться въ ящикахъ, между книгами и счетами, но нигдѣ не находилъ положенныхъ имъ туда денегъ. Вмѣесто нихъ, онъ вытащилъ изъ подъ бумагъ великолѣпный револьверъ.

— Откуда этотъ пистолетъ? Чей это пистолеть? Я положилъ деньги, а нахожу пистолетъ! Кто роется въ моемъ столѣ?..

— Кто же туть роется, кромѣ тебя и Пенчо? — объяснила ему жена.

— А, этотъ ослиный сынъ! А, и онъ бродяга! Онъ не хочеть сдѣлаться человѣкомъ!.. Онъ то же царскій противникъ! Онъ — бунтовщикъ!.. Конечно, это онъ заставилъ сопляковъ лить пули… Всѣ уже за работой! Всѣ себѣ плетуть петлю!.. Такъ вотъ онъ какой гадъ! И котята въ домѣ скоро сдѣлаются бунтовщиками, если дѣло пойдетъ такъ дальше!.. Киріакъ пришелъ?

— Онъ здѣсь, увязываетъ тюки…

Юрданъ быстро направился въ комнату, гдѣ былъ Стефчовъ.

IV.Тесть и зять.

Стефчовъ увязывалъ съ помощью двухъ работниковъ тюки съ товаромъ, которые нужно было отправить на джумайскую ярмарку, начинающуюся 23-го апрѣля. Онъ снялъ сюртукъ и шапку, чтобы легче работать; лицо его, раскраснѣвшееся теперь отъ работы, сохраняло, однако, свое выраженіе безцвѣтности и душевной сухости и черствости.

Около окна стояла Лалка, его же на, скромно одѣтая въ синее платье, и пришивала полотняныя мѣтки въ связаннымъ уже тюкамъ. Посторонній человѣкъ не могъ бы замѣтить по ея лицу, разцвѣтшему и пріобрѣвшему отпечатокъ большей женственности, что она несчастна за мужемъ, за котораго вышла противъ води. Простодушная, неопытная, съ душой, лишенной романтической закваски, которая не могла къ ней привиться въ той деспотической средѣ, гдѣ она вы росла, она скоро привыкла къ своему новому положенію и примирилась съ нимъ. Она не любила Стефчова, да его и невозможно было любить, но она ему повиновалась и боялась его. И онъ ничего больше отъ нея не требовалъ. Взамѣнъ сердца, котораго онъ и не домогался, онъ получилъ богатое наслѣдство, онъ дѣлался прямымъ наслѣдникомъ Юрдана. И онъ быль доволенъ.

Онъ выпустилъ веревку, которою увязывалъ тюка, а Лалка — иглу, когда они увидѣли Юрдана, вбѣжавшаго съ лицомъ, дрожащимъ и страшно блѣднымъ.

— А, Киріакъ? — крикнулъ онъ еще въ дверяхъ, какъ видно, мы съ тобой одня только и остались вѣрными слугами царя! Въ дому уже и котята стали бунтовщиками, покупають револьверы и льютъ пули… Огонь и пожаръ подготовляются, а мы сидимъ и готовимъ товары для ярмарки. Я-то боленъ, ну, а ты чего смотришь, въ чему тратить столько денег на товаръ, когда такія разбойничьи времена настали…

Оба работника вышли на ципочкахъ изъ комнаты.

Стефчовъ смотрѣлъ на него въ смущеніи.

— Чего смотришь, простакъ? — закричалъ Юрданъ, — я говорю тебѣ, вся моя семья заразилась бунтовствомъ, семья чорбаджія Юрдана, самаго вѣрнаго царскаго человѣка, у котораго останавливаются паши и генералы… Что же дѣлаютъ ужъ другіе, простой народъ! Нѣсколько негодяевъ составляютъ здѣсь комитеть, подъ нашимъ носомъ, а мы зѣваемъ, какъ бараны!.. Какъ это, зная, что такая чума завелась въ городѣ, ты мнѣ до ихъ спорт не сказалъ ничего?