РМ 1887 (ДО)

ДВА ПУСТОСВЯТА.

(Изъ воспоминаній).

I.

«На пути по этапамъ я того наслышался и насмотрѣлся, что теперь неохотно читаю романы». | (Изъ записокъ декабриста барона Штейнгеля.)

Въ первыхъ числахъ августа 1850 г. (какого именно, не упомню) площадь Охотнаго ряда въ Москвѣ была необычно запружена народомъ. Тамъ, гдѣ пересѣвается Тверская и предполагается начало Моховой, толпа до того загустѣла въ плотную стѣну, что въ самомъ дѣлѣ нельзя было пробить ее ядромъ. Проходящимъ пришлось остановиться и созерцать.

Въ этомъ народномъ множествѣ преобладали молодцы съ поддернутыми фартуками изъ прикащиковъ мясныхъ и курятныхъ лавокъ, обладающіе извѣстною грубостью въ обхожденіи и препрославленною силой, и ношатые-разнощики, оглашающіе Москву сотнями выкриковъ и распѣвовъ, которые, за ихъ разнообразіе и оригинальность, давно слѣдовало бы переложить на ноты и записать въ сборникъ пѣсенъ. Были въ бѣлоснѣжныхъ рубашкахъ трактирные половые съ распушенными бородами и тщательно, съ очевиднымъ кокетствомъ, причесанными на головахъ волосами. Толпился тутъ же и всякій тотъ праздный сбродъ, который въ любое время готовъ съ неостывающимъ любопытствомъ подолгу смотрѣть, какъ плыветъ на Москвѣ-рѣкѣ полѣно. По разнокалиберности зѣвакъ и по ихъ чрезвычайному многолюдству, возможному только въ Москвѣ, слѣдовало предполагать о предстоящемъ какомъ-либо необычайномъ зрѣлищѣ: при крестныхъ ходахъ такого собранія не бываетъ.

Жандармы въ каскахъ съ сердито торчащею щетиной въ гребнѣ изъ конскихъ волосъ и козаки на куцыхъ лошадкахъ съ дерзко сдвинутыми на-бекрень киверами успѣли уже сдѣлать свое предопредѣленное дѣло. Толпа крупами огромныхъ жандармскихъ лошадей и при помощи тяжелыхъ сабель разбита была на двѣ строгія и послушныя стѣнки. Между ними образовался тотъ широкій корридоръ, который и представлялъ собою теперь очевидное и живое продолженіе Тверской до того мѣста, гдѣ клочокъ ея, мимо Лоскутнаго ряда, выходитъ на Иверскую площадку. Тамъ, вѣроятно, тоже мѣсиво изъ живыхъ людей толклось и переругивалось, стонало и гудѣло, высаживая локтями задорныхъ, а само, все-таки, напирало впередъ, прямо подъ козацкія нагайки и тяжелое холодное оружіе жандармовъ. У насъ толпа, сбившаяся вплотную плечо о плечо, колыхалась, какъ морскія волны, подаваясь вправо и влѣво и назадъ, кажется, отъ одного лишь того, что вотъ этотъ вздумалъ переступить съ ноги на ногу, а тотъ вонъ вздохнулъ полною грудью и нарушилъ напряженное равновѣсіе вытянутой въ струну стѣнки. Козакъ уже не одинъ разъ успѣлъ достать назади концомъ нагайки и «смѣрятъ» того бунтовщика изъ фабричныхъ ребятъ, который ретиво работалъ плечами, раздражая и надавливая толпу, и который за тычкомъ никогда не гонится, а еще потомъ передъ товарищами хвастается:

— Онъ меня крѣпко ожогъ черезъ правое плечо, подъ лѣвое подвздошье, да я ему не покорился.

— У него, надо быть, на концѣ-то пулька вплетена: слѣдоватъ тебѣ въ баню сходить, отпарить. Вспухнетъ — помрешь; настегаешь вѣникомъ съ мыломъ — отпуститъ.

Зубоскальства въ толпѣ, по обычаю, много. Виноватыхъ и обиженныхъ не щадятъ. Московскій рядскій законъ таковъ, что если и поскользнулся человѣкъ на сплеснутыхъ выбросахъ чая, надо того человѣка осмѣять, празднымъ дѣломъ, съ головы до ногъ. Лакеевъ, напримѣръ, въ тѣ времена вдоль Ножовой линіи Гостинаго двора пропускали не иначе, какъ сквозь строй насмѣшекъ, самыхъ ядовитыхъ и очень обидныхъ. Впрочемъ, знаменитаго и въ полную мѣру еще неоцѣненнаго московскаго балагурства, срывающагося прямо съ кончика языка острымъ какъ шило, не переслушаешь. Не затѣмъ мы пришли, и остановились здѣсь.

— Стой прямо, смотри направо, слушай, какъ трель бьютъ! — совѣтовали мои сосѣди другъ другу. Въ самомъ дѣлѣ, послышались рѣдкіе, нескладные, какъ-то въ перебой, удары барабана. Стукнутъ по телячьей шкурѣ березовыми палками — посыплется дробь. Начнешь вслушиваться — она и перестала, оборвалась. «Тукъ!» — скажетъ барабанъ еще одинъ разъ и замолчитъ. Гдѣ эти барабаны идутъ, намъ изъ-за плечъ и годовъ совсѣмъ не видно. Приходится принимать на вѣру невидимое, какъ бы видимое, и невѣдомое, какъ бы настоящее.

Видимъ, однако, вскорѣ, какъ на пригоркѣ Тверской улицы, надъ головами многотысячной толпы, заколыхалось что-то чрезвычайно неопредѣленное, странное и Богъ вѣсть почему-то вдругъ показавшееся страшливымъ. Пословица говоритъ: хорошъ барабань въ полѣ, а не въ городѣ, потому-то, должно быть, онъ и настроилъ на подобную неожиданную мысль. Иному въ самомъ дѣлѣ, громъ не громъ, а страшенъ барабанъ. Онъ-то и поддержалъ испуганныя мысли, несмотря на подручныя развлеченія: жандармъ, нагнувшись на лошади, таскалъ въ рукавицахъ съ широкими раструбами хохлатую голову мальчика изъ-подъ кухоннаго трактирнаго куба, а этотъ, молча, старался вырваться. Козакъ опять успѣлъ кого-то смѣрятъ. Участились крики: «осаживай, осаживай!» — потому что толпа пришла въ сильное возбужденіе, именно то самое, когда еще немножко, еще одно оскорбленіе, какъ капля, переполняющая сосудъ, — и толпа взреветъ, ожесточится и нарушитъ весь налаженный строй. Этого почему-то не случилось, и народная волна начала принимать другое направленіе — сверху внизъ. Всѣ становились на цыпочки и каждый старался приподняться, опираясь самымъ рѣшительнымъ образомъ на плечи сосѣда, тараща глаза и разѣвая ротъ; а чужія плечи не медлили сбрасывать чужія руки; всѣ отмѣнно переругивались.

Мимо насъ медленно, пошатываясь изъ стороны въ сторону, промелькнула темная фигура привязаннаго къ черному столбу человѣка. Мы слышали за чужими спинами, какъ сфыркивали лошади, громыхали по мостовой тяжелыя колеса; мы видѣли, что привязанная къ столбу сѣрая фигура имѣла блѣдное лицо, опущенные внизъ и полузакрытые глаза. Мы успѣли прочитать на свѣсившейся на грудь доскѣ страшное слово: «убійца», и одновременно и мимоходомъ изловить нѣсколько замѣчаній нашихъ сосѣдей.

Какимъ-то плаксивымъ голосомъ спрашивала женщина въ косынкѣ, съ узелкомъ на лбу, какъ бы внезапно пораженная или что-то потерявшая и вдругъ спохватившаяся:

— Да гдѣ же у него каблукъ-отъ?

— А на сапогѣ, должно полагать, — отвѣтилъ тотъ, который былъ доволенъ тѣмъ, что все видѣлъ, но чувствовалъ въ сердцахъ, что у него изрядно намяты бока и надавлена грудь.

Женщина, однако, не отвязывалась:

— Да, вѣдь, онъ монахъ. Я, вѣдь, про тотъ каблукъ-отъ спрашиваю, что они на головахъ носятъ.

— А тотъ каблукъ онъ, должно быть, дорогой потерялъ. Далеко, вѣдь:, вишь съ самыхъ Бутырокъ везутъ, — острилъ все тотъ же.

— По закону, матушка, передъ торговою казнію извергаютъ духовныхъ лицъ изъ сана, — благодушно успокоивалъ ее тономъ довольнаго человѣка, повидимому, чиновникъ. Онъ успѣлъ, вѣроятно, при содѣйствіи своихъ свѣтлыхъ пуговицъ и замѣченныхъ нами вразумительныхъ и вкрадчиво-кроткихъ объясненій съ разными полицейскими чинами удержать свое мѣсто въ стѣнкѣ, далеко впереди всѣхъ насъ.,

Не скоро толпа разошлась и прочистился проходъ на Моховую. Всякій старался подѣлиться своими впечатлѣніями и, какъ всегда бываетъ въ этихъ случаяхъ, выводы и заключенія оказывались не похожими, и не только не согласными въ общемъ, но и совершенно противными въ частностяхъ. Кто говорилъ, что видѣлъ слезы на глазахъ у преступника, а кто увѣрялъ, что, напротивъ, замѣтилъ усмѣшку и весьма даже злую. На одного такъ страшно глянулъ онъ, что тотъ даже взмахнулъ на лобъ и спустилъ съ плечъ на поясъ большой истовый старовѣрскій крестъ. Иной поймалъ у преступника такой вздохъ, что у него, у свидѣтеля, даже подъ сердцемъ кольнуло. Одинъ видѣлъ сзади преступника на эшафотѣ палача, котораго совсѣмъ тутъ не было. Двое взялись спорить до ругани и косыхъ взглядовъ другъ на друга о томъ, носилъ ли преступникъ полный образъ, или былъ только послушникомъ. Вмѣшавшійся въ споръ третій настойчиво увѣрялъ, что онъ и послушникомъ-то не былъ, а только жилъ въ Донскомъ монастырѣ и надѣвалъ рясу, а отъ міра вовсе никогда не отрекался. Всѣ согласны были на одномъ, что жертвою преступленія была дѣйствительно княгиня, и, притомъ, извѣстнаго стариннаго рода, издревле любезнаго городу Москвѣ. Говорили, что съ ранняго утра сегодня на мѣсто казни скакали не только извощики, но — того больше — кареты, коляски, ландо, фаэтоны, — вся Москва ѣхала и бѣжала на мѣсто казни еще до разсвѣта. Только недосужные, запоздалые и немощные разсыпались по дорогѣ, какъ брызги отъ схлынувшей волны, и установились сплошными рядами по уличнымъ тротуарамъ, на всемъ протяженіи длиннѣйшаго пути слѣдованія печальной колесницы. Самодовольный чиновникъ утѣшалъ себя и успокоивалъ, вразумляя всѣхъ насъ, что на мѣстѣ казни и смотрѣть, собственно, нечего: тамъ надломятъ надъ головою шпагу, ибо преступникъ былъ доподлинно дворянинъ и чиновникъ, не успѣвшій еще постричься въ рясофорные монахи.

— И все тутъ, ничего интереснаго, — старался онъ увѣрять себя и насъ. — Шпага, — увѣрялъ чиновникъ, — должна быть заранѣе надпилена такъ, чтобы палачъ могъ ее легко и скоро разломить надъ головою преступника. Не могъ онъ, однако, утверждать, ударитъ ли палачъ надломленною шпагой по головѣ преступника, или разломитъ ее на воздухѣ. Здѣсь онъ самъ запутался, говорилъ свое, но соглашался и съ противуположнымъ мнѣніемъ сосѣда.

— Опять какъ же, вѣдь, и ударить по головѣ? Вѣдь, она не горшокъ! — замѣтилъ вкось не удовлетворенный разсказомъ торговецъ.

— Ударъ удару розь! — рѣшительно успокоивалъ онъ себя, и пошелъ вмѣстѣ со мной на Моховую. Я видѣлъ, какъ онъ встряхивалъ головой, и слышалъ при этомъ его глубокіе вздохи съ приговоромъ про себя: «Охъ, грѣхи наши тяжкіе, немощи наши человѣческія! Подишь ты!..» и т. п.

Эти глубоко-врѣзавшіяся въ моей памяти впечатлѣнія, буквально на первыхъ шагахъ знакомства съ Москвой, вызваны событіемъ, весьма памятнымъ тамъ, кажется, до сихъ поръ. Въ свое время оно переполошило весь городъ до самаго донышка. Замѣчательно и поразительно было не столько само преступленіе, сколько участники и жертва, въ самомъ дѣлѣ (по времени совершенія злодѣйства), вечерняя. Участіе духовнаго лица въ преступленіи не казалось особенно выдающимся въ городѣ, гдѣ такъ преизобилуетъ духовенство, что въ средѣ населенія его, ревностно охраняющаго старинные обычаи, даже тотъ древнѣйшій — отругиваться и отплевываться при встрѣчѣ — значительно ослабѣлъ и даже покинутъ. Участіе же монаха казалось черезъчуръ неожиданнымъ и оскорбительнымъ, хотя бы въ церковномъ и богомольномъ городѣ этомъ было монастырей и монаховъ ровно столько, сколько полагается ихъ на цѣлую губернію, и, притомъ, также издревле населенную и по толику же благочестную. Но, главное, съ одной стороны — монахъ, а съ другой — княгиня: зачѣмъ они вмѣстѣ и при чемъ они оба? Объясняли все это въ то время всѣ вдругъ и каждый по своему, а потому и выходило что-то такое темное и трущобное, гдѣ мудрено было разобраться. Въ оффиціальныхъ документахъ уголовной палаты еще мудренѣе было добраться до сути. Постановленія и протоколы писались тогда такимъ языкомъ, о достоинствахъ котораго обычно говорили такъ: «писано-прописано отъ села Борисова — отъ Макара Денисова». Послѣ того, какъ разберемся въ уличныхъ и гостиныхъ слухахъ и смахнемъ съ архивныхъ документовъ 36-ти лѣтнюю пыль, передъ нами возстаетъ нижеслѣдующая внушительная личность.

Съ чердачка на Зацѣпѣ, гдѣ ютилась чиновничья семья отца Николая Семеновича, послѣдній поступилъ въ науку и выучился ровно настолько, чтобы быть писцомъ. Москва таковыхъ мастеровъ не балуетъ и, за неимѣніемъ средствъ, не даетъ имъ пріюта и хода. Какъ губернскій городъ, она владѣетъ только уѣздными и губернскими присутственными мѣстами съ нѣкоторою надбавкой канцелярій временныхъ, но безсрочныхъ коммиссій и кое-какихъ комитетовъ. Въ одинъ изъ послѣднихъ, завѣдующихъ дѣлами самаго сильнаго и привилегированнаго благотворительнаго общества, онъ и попалъ на легкую службу. Проставивъ нетвердую ногу, онъ, благодаря своей природной юркости и угодливости, съумѣлъ укрѣпиться настолько, что, пересаживаясь отъ стола къ столу, очутился и за тѣмъ изъ нихъ, который вѣдалъ дѣла по части дамской благотворительности и попечительствъ. Представилась необходимость личныхъ докладовъ титулованнымъ баловницамъ и возможность проявить передъ ними свои скрытые таланты и придавленную силу. Женское безсиліе, постоянно нуждающееся въ мужской помощи и поддержкѣ, тотчасъ же предъявило требованіе на услуги этого угодливаго и ловкаго молодаго человѣка и нашло въ немъ аккуратнаго и толковаго исполнителя. Къ побѣгушкамъ онъ пріученъ былъ еще въ родной семьѣ, на посылки сдѣлался способнымъ подъ руководствомъ своего хромаго, злаго и вористаго начальника. Въ дамскія ручки онъ попалъ уже совершенно приготовленнымъ. Сдѣлаться же опытнымъ, сообразно съ капризами закащицъ, ему было уже не мудрено въ то время, когда пріобрѣтена была извѣстная гибкость разсудка, при настойчивости природнаго характера. Не даромъ же его закаляла чердачная жизнь въ ежовыхъ рукавицахъ раздраженнаго бѣдностью, служебною неудачей и неподвижнымъ сидѣньемъ на одномъ мѣстѣ роднаго отца. Всего оказалось въ достаточномъ запасѣ: хитрость и осторожливость битой собаки, ея же льстивость съ поджатымъ хвостомъ и другое все въ надлежащей цѣльности, въ порядкѣ и на мѣстѣ.

Стоитъ Николай Семеновичъ съ докладомъ передъ любою благотворительною дамой все такимъ же неизмѣннымъ: тотъ же дружескій, улыбающійся взглядъ, когда читаетъ докладъ; та же живая игра наостренныхъ ушей, когда выслушиваетъ приказанія, точь въ точь, какъ у любимой болонки, когда заставляютъ ее служить. Даже какъ будто и хвостъ вытянутъ такъ, какъ у ищейки, которой приказано отыскать запрятанную вещь и принести сейчасъ же и во что бы то ни стало. Все въ немъ мило: и эта пестрая шерстка, худощавое длинное тѣло, чисто вымытая, вылощенная длинная мордочка, а, главное, ласка и готовность ринуться по первому слову со всѣхъ ногъ, хотя бы и не за дѣломъ, а ради одной праздной забавы. Дамская любовь со скучнаго и флегматичнаго мопса, съ изнѣженнаго шарло перенесена была съ полною готовностью и на этого человѣка. Онъ такой услужливый, онъ такой ласковый, безропотно покорливый и очень умный. Надо было княгинѣ разузнать секретъ у портнихи m-me Anette, какого фасона и цвѣта платье шьетъ она на балъ дворянскаго собранія для графини, — и m-r Sykoff въ тотъ же день сообщалъ съ подробностями. Онъ дѣлаетъ и не такія крупныя одолженія; онъ оказался способнымъ на величайшія: онъ умѣетъ передать на словахъ ту тайну, которую нельзя выразить на письмѣ даже по-французски. Ему одному можно поручить раз узнать, кому раньше и кому лучше высланы будутъ на Кузнецкій мостъ французскія модныя матеріи. У него десять рукъ на тѣ случаи, когда разгуляется дамскій капризъ и разомъ разохотится на множество порученій. Только и скажетъ онъ какъ-то по-своему и странно: «одна моя нога здѣсь, а другая — тамъ», — и сдѣлаетъ съ изумительною поспѣшностью. Изъ-за груды покупокъ, привезенныхъ по порученію, самого и не видать, а онъ, однако, всегда привезетъ ихъ въ срокъ и даже гораздо раньше. Незамѣнимый человѣкъ, очаровательный молодой человѣкъ! И въ манерахъ сталъ улучшаться, оставилъ кое-какія дурныя привычки. Тонкими платками обзавелся и духами опрыскивается. Можно его кое къ чему и допустить, напримѣръ — дать ему поцѣловать ручку и этимъ не погнушаться, посадить его за чайный вечерній столъ съ серебрянымъ самоваромъ и посудою вье-саксъ. Не надо заботиться и волноваться о томъ, что онъ возьметъ пирожное прямо голыми руками, что онъ вздумаетъ опрокинуть чашку вверхъ донышкомъ, чтобы, въ знакъ благодарности, положить туда обсусоленный кусокъ сахару.

Наступила въ самомъ дѣлѣ для Николая Семеновича Зыкова пора полнаго блаженства. Вотъ онъ въ надушенномъ будуарѣ докладываетъ, сидя, а товарищи тѣмъ временемъ въ сторожевской, пропитанной насквозь махоркой, стоя и торопливо, затягиваются изъ одной трубки черезъ перушко мусатовскимъ вакштафомъ. Онъ сидитъ и за обѣденнымъ столомъ, — положимъ, на кончикѣ крайняго и дальнаго стула, — однако, ѣстъ кушанья, изготовленныя настоящимъ французомъ-поваромъ. А небритые и немытые сослуживцы его, забравшись въ низокъ егоровскаго трактира, требуютъ передъ 2—3 парами чая даровую закуску изъ кусочка ветчины, огурчика и пеклеванника на основаніи обычая, давно вынужденнаго отъ хозяина чиновничьею бѣдностью и незыблемо установленнаго. Или, еще хуже того, товарищи сытаго Зыкова спятъ и видятъ и усиленно ищутъ такого просителя, который угостилъ бы ихъ солянкой въ кастрюлькѣ. Или, какъ консисторскіе нахалы, всею аравой накидываются на пришедшаго сельскаго попа и грабительски вытаскиваютъ у него изъ-за пазухи пирогъ съ яшною крупой.

Николай Семеновичъ превознесенъ и отличенъ даже тѣмъ, что освобожденъ былъ отъ прямыхъ служебныхъ обязанностей, отъ ежедневнаго посѣщенія комитета на Маросейкѣ. Онъ весь отдался дамскимъ особымъ порученіямъ и, съ воли и вѣдома прямаго и хромаго начальства, былъ совершенно откомандированъ къ патронессамъ. Ему у нихъ привольно. Его всѣ онѣ до единой знаютъ, цѣнятъ; большая часть считаетъ его не только полезнымъ, но и необходимымъ человѣкомъ. Отъ него зависѣло то обстоятельство, что для нѣкоторыхъ благотворительницъ онъ сдѣлался правою рукой и ногой: ступить безъ него не умѣли, взяться ни за что не могли даже по домашнему хозяйству. А онъ тѣмъ временемъ подъучился болтать по-французски цѣлыми фразами и еще болѣе округлилъ манеры: бралъ у Іогеля уроки танцевъ и перемѣнилъ походку, способы кланяться и садиться. Его начали считать своимъ и наружно оказывать ему чрезвычайные знаки вниманія, любезности и откровенной привѣтливости. Вотъ въ это-то время и произошло то крупное недоразумѣніе, которое повело къ роковому исходу. Недоразумѣніе это порождено было грубою ошибкой во взаимномъ пониманіи обѣихъ сблизившихся сторонъ.

Дешевый пріемъ сужденія по наружности, при непривычкѣ лѣнивыхъ и сытыхъ людей къ анализу и какому-либо тонкому разбору, послужилъ главнымъ основаніемъ къ заблужденію: сходственныя черты милыхъ домашныхъ животныхъ, въ сущности, не оправдывались и въ данномъ субъектѣ даже совершенно отсутствовали. Если уже идти тѣмъ же путемъ сравненія, то окажется, что все было понято въ обратномъ смыслѣ и извращенномъ видѣ. Это худощавое, длинное и гибкое тѣло доказывало способность ко всякимъ изворотамъ, — подсказывало, что этотъ человѣкъ способенъ пролѣзть во всякую щель, не зацѣпляясь. Не замѣтили тѣ, кому это надлежало вѣдать, что эта льстивая ласка, усыпляющее мурлыканье, даже эта постоянно вычищенная, вымытая и выбритая мордочка характеризовали животное совсѣмъ другой породы: лукавое и вороватое, полное вкрадчивой хитрости и ужасающей изворотливости. Оно одарено рѣдкою остротой чувствъ именно для того, чтобы въ своей кровожадности быть ненасытнымъ. Нѣтъ нужды, что онъ не бралъ никакихъ вещественныхъ знаковъ благодарности за оказываемыя услуги, а довольствовался казеннымъ содержаніемъ. Онъ искренно увѣрялъ, что помощь, оказываемая имъ дамамъ и самому благотворенію, до того ничтожна, что о ней и говорить не стоитъ. Ему самому совѣстно слушать о приписываемыхъ ему заслугахъ, — смиреніе невиданное, неслыханное и столь очаровательное.

А зачѣмъ у него свѣтящіеся глаза, маленькое ухо, короткая и почти круглая голова, какъ у самыхъ свирѣпыхъ хищныхъ животныхъ? У него и походка неслышная, какъ у этихъ, гдѣ подъ густою шерстью на изогнутыхъ ногахъ спрятаны смертоносные, быстро выскальзывающіе наружу когти. Нѣтъ, это — не шарло, у котораго всегда открытые когти менѣе опасны, потому что вѣчно бываютъ измочалены. Какъ настоящій лютый звѣрь, дамскій баловень и угодникъ въ лицѣ комитетскаго чиновника пряталъ свои, чтобы показать ихъ въ то время, когда накопятся силы и подойдетъ случай. Онъ трудился, хлопоталъ, не досыпалъ, подвергался униженіямъ и не спуста проходилъ не разъ сквозь строй оскорбительныхъ презрительныхъ насмѣшекъ. Онъ вознамѣрился за всѣ испытанныя страданія и очевидныя заслуги получить плату, награду и отступное, однако, не мелочью, а какимъ-нибудь внушительнымъ кушемъ. Если тѣ ошиблись излишкамъ ласки и привѣтливости, онъ ошибся тѣмъ, что, относя ихъ прямо къ своей личности, не сообразилъ и не догадался, что это — прямое обязательство вѣжливости, деликатнаго обращенія, какъ заурядная привычка людей воспитанныхъ въ холѣ и нѣгѣ до пресыщенія, въ спокойной средѣ самодовольства, гдѣ нѣтъ мѣста отчаянію или постояннымъ раздраженіямъ. Отъ мягкаго стула и постели улыбающійся привѣтъ дается на рубль цѣною съ твердою увѣренностью, что этотъ низкій и нищій, получая, оцѣнитъ даръ въ полную тысячу. Если онъ, этотъ чужой, обласканный, вздумаетъ торговаться и запрашивать больше, — значитъ, перешелъ предѣлъ. Необходимость преграды становится настолько ясною, что ее сейчасъ же съ досадою, ловко скрытою и затаенною, начнутъ быстро сооружать тѣ же самыя лица, которыя, шутя и отъ бездѣлья, ее построили. Строили же ее изъ гнилыхъ стоекъ и, притомъ, торопливо. Этого-то и не замѣтилъ нашъ слѣпой счастливецъ, а когда на сильный скачокъ свой получилъ такой же отпорный толчокъ, то и выпустилъ свои смертноносные когти. Теперь пока имъ только намѣчена была самая жертва, но уже производилась страшная скрытая работа мстительной души, соображая подходящее время и соразмѣряя для прыжка разстояніе. У настоящаго звѣря промаха не бываетъ: онъ не скользнетъ лапами мимо чужой шкуры и не разобьетъ своего крѣпкаго мѣднаго лба. Такъ поступилъ и Зыковъ, притулившійся, какъ звѣрь, въ ямѣ за камнями и тщательно припрятавшій когти.

Веселый, шаловливый и беззаботный кружокъ московскихъ дамъ благотворительницъ какъ-то одинъ разъ вздумалъ осмотрѣться, побуждаемый неопредѣленнымъ инстинктивнымъ чувствомъ. На него какъ будто пахнуло откуда-то легонькимъ холодкомъ; не то ему чего-то стало недоставать, не то кого то изъ своихъ онъ нечаянно потерялъ, да не сразу успѣлъ спохватиться

— Да гдѣ же Зыковъ? Куда пропалъ Николай Семеновичъ?

Одна не видала его больше мѣсяца, по ея довольно приблизительному счету.

— У княгини Вѣры онъ даже очень давно не былъ.

Отъ одной онъ увезъ брабантскія кружева въ чистку и не возвратилъ и записки не оставилъ.

— Конечно, возвратитъ, если не самъ, то черезъ родныхъ своихъ. У него есть такіе. Самъ онъ про нихъ никогда не говорилъ, а стороной было слышно, что у него они есть, эти родные. Онъ такой честный!

Многихъ занималъ также серьезный вопросъ, съ кѣмъ теперь играть въ карты, въ фанты, въ маленькія игры и т. п.

— Онъ такъ милъ и находчивъ, такъ весело смѣшитъ и мило шутитъ. Я всегда имъ въ это время любуюсь.

Рѣшено было навести справки на мѣстѣ службы, а если уже это не удастся, то и въ томъ домѣ, гдѣ онъ жилъ и куда ходилъ ночевать. Оказалось теперь по справкѣ, что нѣкоторыя дамы настолько не гнушались Зыковымъ, что бывали у него, не боясь подозрѣній и превратныхъ толковъ. Зыковъ былъ весьма дуренъ; вытянутая физіономія его походила на лошадиную. Помилуйте, кто плѣнится такимъ уродомъ среди щеголеватаго офицерства? Вотъ ѣзжу къ нему, ѣзжу въ квартиру его, чтобы ускорить одно благотвореніе и осчастливить имъ десять человѣкъ.

Легкое безпокойство весело настроеннаго кружка весьма легко и скоро удовлетворено было самымъ точнымъ свѣдѣніемъ, что Зыковъ ушелъ въ монастырь.

— Но въ какой? Ихъ здѣсь такъ много!

Новая справка прямо указала на Донской.

— Если онъ сдѣлался настоящимъ монахомъ, то это очень любопытно: вѣдь, онъ отростилъ волосы, отпустилъ бороду, какъ дѣлаютъ эти попы.

Видали Зыкова въ чистенькомъ фракѣ изъ танцахъ, — какъ не посмотрѣть на него въ рясѣ и на молитвѣ?

— Вѣдь, онъ будетъ ходить по церкви и дымить этимъ кадиломъ.

Поѣхала въ Донской не одна карета и не одна коляска, къ полному изумленію монаховъ, которые гуляли праздно около церкви, когда шла въ главномъ соборѣ обѣдня. Отъ нихъ узнали дамы, что Зыковъ въ затворахъ.

— Что же онъ тамъ дѣлаетъ?

— Спасается. Никуда не выходитъ, даже въ храмъ Божій. Никого, кромѣ отца архимандрита, къ себѣ не допускаетъ.

— Когда же онъ выйдетъ и покажется? Намъ его надо видѣть, очень надо видѣть.

— Когда найдетъ къ тому благопотребное время. А теперь втайнѣ молится, сокрушается о грѣхахъ, что содѣялъ тамъ, въ мірѣ.

Вотъ это слово «спасается» показалось столь неожиданнымъ и острымъ, что кое-кого кольнуло прямо въ сердце. Рѣшили навѣдываться. Развѣ не все равно, въ какую церковь ѣздить молиться, если уже заведенъ у всѣхъ такой обычай по преданію отъ родителей? Каждое воскресенье заведено и фамильною печатью припечатано приказаніе — по большимъ праздникамъ бывать въ какой-либо изъ модныхъ церквей — въ университетской, на Остоженкѣ, въ Шереметьевскомъ домѣ у Сухаревой башни и другихъ.

— Все еще въ затворѣ! — продолжаетъ говорить справка въ Донскомъ монастырѣ отъ слоняющихся по аллеямъ и кладбищу монаховъ.

— Да какіе же это грѣхи? И зачѣмъ ему понадобилось отъ насъ скрываться и отмаливаться, и такъ строго, и такъ даже страшно? — думали посѣтительницы, проходя мимо этихъ двухъ оконъ подъ архимандричьими кельями, которыя занавѣшаны были густыми зелеными сторами.

— Зачѣмъ этого маленькаго человѣка мы допускали столь близко? Пусть бы онъ тамъ… — раскаивались другія.

— Начнетъ исповѣдываться на всю церковь, — кажется, это бываетъ у монаховъ, — надо во всякомъ случаѣ постараться заласкать его, повидаться съ нимъ. Ну, просто попросить его, чтобы каялся какъ-нибудь по-другому.

— Какъ же это сдѣлать, когда заперты двери и наглухо спущены сторы?

За этими сторами дѣйствительно въ задумчивости сидѣлъ этотъ паукъ и плелъ паутину. Плелъ онъ ее, конечно, съ искусствомъ и опытностью стараго и зоркаго рыбака и, притомъ, еще подъ надзоромъ не менѣе опытныхъ глазъ самого настоятеля. Онъ уже и привыкать сталъ къ легкой работѣ затвора, да наставникъ сказалъ:

— Довольно. Теперь закрѣпи. Длинная сѣть тоже не всегда полезна бываетъ. Она одну рыбу ловитъ, а другую пугаетъ, — какъ бы всѣхъ не распугала? Я вотъ пришлю церковнаго старосту; пусть онъ скажетъ, до чего оскудѣло кружечное и кошельковое приращеніе.

Послѣ того встрѣтившіе дамъ монахи обрадовали ихъ неожиданною радостною вѣстью:

— Надняхъ доброхотно вышелъ. И какъ свѣча передъ образомъ, бдитъ на молитвѣ. Даже удивляемся.

— Вотъ и Зыковъ?… Кажется, онъ? — По крайней мѣрѣ, въ эту сторону указывалъ рукой провожатый монахъ, да и теперь туда же киваетъ головой съ клироса и подмигиваетъ. Не узнать Зыкова въ темномъ углу между большою печкой и церковною стѣной и не разглядѣть его: все стоитъ опустя голову, часто молится и еще того чаще становится на колѣна. Нѣкоторымъ удалось уловить его тяжкіе вздохи.

Это уже очень страшно. Это уже что-то такое невѣроятное, но очень, очень любопытное. Вотъ даже духъ замираетъ, — такъ это прекрасно и умилительно.

Въ слѣдующее воскресенье въ Донской монастырь наѣхало каретъ вдвое больше, на слѣдующее втрое. Зыковъ стоитъ на прежнемъ мѣстѣ, смиренно понуривъ голову и не подымая глазъ: иная такъ бы вотъ и пошла приказать ему поднять голову и хоть разъ взглянуть на грѣшницу. Онъ все еще закрѣплялъ на сѣткѣ петли; захлеснулъ крѣпкимъ концомъ и послѣднюю.

— Пріемлетъ нынѣ малое послушаніе. «Благоугодилъ», говоритъ. И отъ священно-архимандрита получилъ благословеніе на церковный сборъ во дни богослуженія.

Ловецкій ударъ былъ разсчитанъ вѣрно. Въ развернутую сѣть стала попадать сначала мелкая рыба съ серебряною чешуей, добывалась и съ золотой. Блюдо, которое носилъ по церкви съ опущенными долу очами Зыковъ, наполнялось даяніемъ до верху, все изъ-за того одного, что интересный молодой отшельникъ въ колпачкѣ, сдвинутомъ на самыя брови, умѣлъ, остановившись, поклониться вкладчицѣ по-монашески, во всю спину, а не по-старому и по-свѣтски, какъ въ кадрили, — одною головой.

Любопытство заразительно среди праздныхъ людей, а потому нѣтъ ничего удивительнаго въ томъ, что и рогатые, и комолые супруги потащились за женами посмотрѣть на столь рѣдкостнаго монаха.

— Вчера былъ онъ среди насъ, а теперь легъ живымъ въ гробъ, и вотъ, говорятъ, по временамъ встаетъ и тѣнью шатается по церкви, — надо взглянуть!…

Совершилась и въ монастырѣ перемѣна: изъ начальника настоятель сдѣлался истиннымъ другомъ (переименованнымъ впослѣдствіи въ соучастника). Объ одномъ только и была его просьба:

— Порадѣй святой обители вѣрнымъ и благимъ послушаніемъ. Токмо не передергивай петлей сѣти. Дѣйствуй косно, не борзяся.

Когда вскорѣ потребовалось поученіе изъ того, о чемъ было надумано въ глубокомысліи затвора, разрѣшеніе дано было на посѣщеніе убогой кельи рыбака одной лишь той, которая могла больше вмѣстить и много вѣровала. То была княгиня Вѣра, не пропустившая ни одного воскресенья, больше другихъ клавшая на блюдо, сильнѣе и настойчивѣе другихъ стучавшая въ затворенную дверь.

Тамъ въ это время за нею успѣлъ уже побывать самъ святой владыка, умнѣйшій и прозорливѣйшій святитель Филаретъ, привлеченный слухомъ о подвигахъ новаго затворника. Онъ бесѣдовалъ съ нимъ. Владыка самъ видѣлъ и разсказывалъ потомъ всѣмъ, что у новаго подвижника на простой деревянной кровати дѣйствительно лежали въ возглавіи два березовыя полѣна и стояли въ кельѣ лишь два простые рыночные стула.

Таинственная келья стала еще святѣе и еще любопытнѣе, въ особенности для такихъ вѣрующихъ, какою была молодая и красивая княгиня Вѣра. У нея былъ старый мужъ, разбитый параличемъ и давно лежавшій въ постели. Врачи обрекли его на смерть, и княгиня прибѣгла къ молитвамъ, посѣщала монастырь, дѣлала вклады. Донской монастырь въ особенности привлекъ ея вниманіе и полюбился, не по тому лишь, что былъ близко. Въ кельѣ затворника, умѣвшаго выбрать именно эту обитель, нашла она и то кресло, на которомъ сидѣлъ святитель, и тотъ образокъ въ серебряной оправѣ, которымъ онъ благословилъ таинственнаго монаха. Видѣла она келью изъ трехъ конурокъ, а не комнатъ; но лишь въ одной стояла та убогая мебель, которую похвалилъ Филаретъ, да шкафчикъ съ образами; въ другой, задней, не было ничего, кромѣ стѣнъ и священно-таинственнаго безмолвія. Когда освѣтила келейный сумракъ новая посѣтительница, затворникъ и остальнымъ желающимъ вскорѣ рѣшился дать разрѣшеніе. Да и пора наступила: богомольныя жены испытали продолжительный искусъ. Посѣщенія участились; келейное безмолвіе нарушилось; затворникъ палъ въ искушеніе, падалъ, надумывался, тосковалъ и оправдывался тѣмъ, что самъ архимандритъ плѣнился тѣми же удобствами для бесѣдъ и тихихъ поученій. Затѣмъ всякій, кто что хочетъ, пусть то и говоритъ. Да и что кому за дѣло, что когда умеръ мужъ княгини Вѣры, Зыковъ читалъ псалтирь по немъ, по давнему знакомству? Пусть говорятъ, что у нихъ съ настоятелемъ заведены очередные обѣды черезъ день и у каждаго изъ нихъ имѣется свой поваръ. Пусть говорятъ… главная задача во всякомъ случаѣ теперь рѣшена съ побѣдительнымъ успѣхомъ: попала рыбарю въ сѣти та самая вкусная и большая рыба, на которую и разсчетъ былъ сдѣланъ.

Сквозь монастырскія стѣны нельзя намъ было видѣть, что происходило за синими занавѣсками, а слухамъ и сплетнямъ мы не смѣемъ довѣряться. Именно въ Москвѣ съ Замоскворѣчьемъ они особенно злоязычны, всякіе слухи перепутаны вкривь и вкось и подозрительны, какъ всякая клевета и диффамація. Вѣрю тому лишь, что вышло прямо на Божій свѣтъ и городскія стогны и показалось въявь.

Въ одномъ изъ московскихъ, по большей части либо косыхъ, либо кривыхъ, переулковъ (на этотъ разъ именно въ такомъ, который также зачѣмъ-то изгибается, исходя изъ большой улицы) случилось такое событіе. Въ сумерки шелъ по этому переулку къ Каменному мосту одѣтый въ черную ряску нѣкоторый человѣкъ. Ему на встрѣчу вышли изъ подозрительной «Ямки» три молодца. Изъ нихъ одинъ несъ большую бутыль. Поровнявшись съ чернымъ человѣкомъ, этотъ толкаетъ его плечомъ своимъ въ бокъ и роняетъ бутыль, изъ которой льется деревянное масло. Поднимается крикъ, завязывается перебранка, послѣ которой пускаются въ дѣло кулаки. Чернаго смяли, повалили и били, какъ могутъ бить только графскіе крѣпостные кучера и конюхи, да мясники Охотнаго ряда. Избитаго, еле дышавшаго, втащили на извощика и свезли въ часть, гдѣ помѣстили съ ворами и мошенниками на нѣсколько дней (изъ монастыря его исключили; архимандрита удалили.) Знать «спозналъ князь да довѣдался (какъ поется въ пѣснѣ о Ванюшѣ-ключникѣ), что отъ самой отъ послѣдней дѣвки сѣнной горничной, когда уже довольно было попито и поѣдено, въ краснѣ-хорошѣ похожено, про его ли, княжую милость, много было ругано».

Оправлялся Зыковъ очень долго и медленно, ровно столько времени, чтобы монашескимъ обѣтомъ смиренія уврачевать душевныя и тѣлесныя раны, или и въ самомъ дѣлѣ, по мірскому обычаю, растравить язвы до новой боли уже отъ кровавой обиды, которая толкаетъ на мщеніе. Оправившись, онъ и въ самомъ дѣлѣ взялъ съ собою оба орудія и слово примиренія, да кстати прихватилъ и ножъ. Княгиня собралась къ Троицѣ говѣть и зашла къ Зыкову попросить, христіанскимъ обычаемъ, прощенія. Онъ готовъ былъ примириться, если позоръ его будетъ смытъ честнымъ бракомъ, въ большой церкви, всенародно. Согласія не было дано; отвѣтъ сказанъ рѣшительный, такъ какъ и самый вопросъ поставленъ былъ въ упоръ. Сверкнуло лезвіе кинжала, купленнаго на Кузнецкомъ мосту, и бездыханный трупъ упалъ къ ногамъ «убійцы». Онъ быстро схватилъ молитвенникъ, припалъ на колѣнахъ къ трупу и истово началъ читать отходныя молитвы, пока изъ зіяющей раны, нанесенной какъ бы волчьими зубами, хлестала фонтаномъ алая кровь. Въ такомъ видѣ и нашли убійцу, когда, изъ переносномъ смыслѣ, свалилась, наконецъ, съ его плечъ овечья шкурка и объявился подлинный волкъ, какъ высказался о немъ самъ митрополитъ, когда довели до его свѣдѣнія о содѣянномъ злодѣяніи. «Вяжите, заточайте, судите и казните!» А на первый случай и оправданіе было приготовлено въ простыхъ и краткихъ словахъ, такого смысла и значенія:

— Такъ угодно Богу. Я, видимо, избранъ орудіемъ для того, чтобъ изъ этого грѣховнаго міра праведную и святую душу чистой голубицы — княгини Вѣры — препроводить въ горнія селенія. Тамъ, а не здѣсь подобаетъ ей быть.

Я былъ личнымъ свидѣтелемъ дня казни Зыкова, но, по случайностямъ скитальческой жизни, попалъ и въ мѣста уголовныхъ возмездій, въ самое ядро и пекло каторги и ссылки, куда посылаютъ подобныхъ грѣшниковъ. Въ административномъ центрѣ каторжныхъ заводовъ и промысловъ, — именно въ большомъ Нерчинскомъ заводѣ, — я встрѣтился съ этимъ человѣкомъ, начавшимъ свое житейское поприще въ роли Молчалина и кончившимъ его на гражданской свободѣ въ роли Ваньки-ключника и Ваньки-Каина. На тотъ разъ, ровно черезъ десять лѣтъ послѣ казни (въ 1860 году), я нашелъ его тамъ въ казенномъ званіи «пропитаннаго», т.-е. передъ поселеніемъ, въ разрядѣ «исправляющихся».

Исправился ли онъ? — спроситъ иной читатель.

— Зайдите къ Зыкову, — совѣтовалъ мнѣ одинъ изъ начальниковъ Нерчинскихъ заводовъ. — Онъ васъ ждалъ, онъ намѣревается поѣздить по Забайкалью для собиранія пѣсенъ и записи обычаевъ. Разрѣшенія изъ Иркутстка ждетъ. Теперь онъ нуждается въ совѣтахъ и указаніяхъ; не откажите ему въ нихъ. Узнавши о вашемъ пріѣздѣ, онъ снова умоляетъ въ письмѣ уговорить васъ не погнушаться имъ. Конечно, онъ и самъ бы пришелъ, да тяжко болѣнъ: у него и подагра, и хирагра разыгрались на это время. Зыковъ молитъ о свиданіи, говоря, что если не удастся мнѣ уговорить васъ, онъ найметъ людей донести его на носилкахъ. Вы исполните истинно-христіанскій долгъ.