РМ 1887 (ДО)

О ТОМЪ, КАКЪ ГОРѢЛИ ДРОВА.

(Посвящается Зинаидѣ Ивановнѣ Комаровой).

На свѣтѣ счастья нѣтъ, а есть покоѣ воля. А. Пушкинъ.

I.

Стояла поздняя осень. Сырая, холодная темень ненастнаго вечера окутывала N--скій полустанокъ одной изъ нашихъ южныхъ желѣзныхъ дорогъ, и съ нею, этою теменью, совершенно сливались очертанія вокзала. Въ сморонѣ, красною звѣздочкой, брежжился въ воздухѣ сигнальный фонарь, да мерцали тусклыми пятнами два фонаря подъ навѣсомъ вокзала, бросая свѣтлыя полосы на мокрыя доски платформы. Вокругъ шумѣли деревья, простирая изъ мрака свои оголенные сучья, какъ руки. Было пустынно и тихо. Только бренчали шпоры жандарма, одиноко шагавшаго взадъ и впередъ по платформѣ, такъ какъ оставалось лишь нѣсколько секундъ до прибытія поѣзда.

Откуда-то издали донесся, заглушаемый вѣтромъ, слабый звукъ, похожій на свистъ. Въ ту же минуту бренчаніе шпоръ прекратилось. Звукъ слышался явственнѣе. Это былъ, дѣйствительно, свистъ — и не могло оставаться сомнѣнія, что поѣздъ уже близко, хотя въ густой темени, попрежнему, не было видно ни эти.

Но вотъ вдали тускло забрежжилась красная точка. Она росла, приближаясь, и вскорѣ распалась на два огненныхъ круга, подобныхъ глазамъ мчавшагося съ гуломъ изъ мрака чудовища. Поѣздъ гремѣлъ все ближе и ближе, бросая впередъ, на свой путь, два снопа багровыхъ лучей, и вотъ, окутанный облакомъ дыма и пара, подлетѣлъ къ полустанку.

Замедляя, движеніе, онъ замелькалъ мимо платформы вереницeй своихъ освѣщенныхъ, съ запотѣлыми стеклами, оконъ и остановился тамъ.

Колоколъ подъ навѣсомъ платформы издалъ нѣсколько обычныхъ ударовъ — монотонно, лѣниво, какъ бы исключительно ради исполненія формальности, такъ какъ съ N--скаго полустанка не садилось ни одного пассажира.

— Станція N! Поѣздъ стоитъ двѣ минуты!

Раздалось нѣсколько звуковъ изъ растворенной и снова захлопнутой двери, промелькнули двѣ-три фигуры изъ поѣздной прислуги — и только. На платформѣ все было спокойно.

Продребезжалъ серебристою трелью свистокъ оберъ-кондуктора.

Поѣздъ охнулъ, громыхнулъ цѣпями, задвигался окнами, — причемъ нѣсколько разъ озарились во тьмѣ и опять въ ней пропали усатая рожа жандарма, малиновая фуражка начальника станціи, уголъ навѣса, столбъ, другой, третій, четвертый, — и, бросая во тьму два снопа багровыхъ лучей, помчался дальше будить своимъ гуломъ и грохотомъ вечернюю тишь.

Въ наставшемъ снова безмолвіи вокругъ полустанка лишь шумѣли, попрежнему, колыхаясь, деревья. Но теперь на платформѣ мелькала какая-то тѣнь. Это былъ человѣкъ, а у ногъ его лежалъ чемоданъ, почему въ этомъ лицѣ слѣдовало признать пассажира — единственнаго, оставленнаго на N--скомъ полустанкѣ проѣхавшимъ поѣздомъ.

— Эй, послушайте! Кто тутъ есть? Эй! — взывалъ пассажиръ, безпомощно обводя глазами окружающій мракъ.

— Свезти, что ли, требуется? — откликнулся тотчасъ же голосъ, принадлежавшій низенькому мужичонкѣ, словно изъ-подъ земли выросшему передъ пріѣзжимъ и тотчасъ же овладѣвшему его чемоданомъ.

— Въ гостиницу. Какая у васъ тутъ получше гостиница?

— Въ гостиницу… Хм… Гостиницъ-то нѣтъ у насъ, баринъ… Вотъ на постоялый дворъ если, можно!

— Это, значитъ, грязь, гадость?

— Нѣтъ, почему же, баринъ, позвольте! Къ Дымову вотъ, напримѣръ, а не то къ Лупалихѣ можно… У Лупалихи завсегда господа останавливаются.

— Ну, вези куда знаешь!

— Къ Лупалихѣ, значитъ? — радостно воскликнулъ мужикъ.

— Все равно, говорю! Только живѣе, пожалуйста.

— Въ минуту. Пожалуйте, баринъ!… Вотъ сюда-съ, къ этой телѣжечкѣ… Эка темень-то, Господи, эка темень! Ну, ужь и погодку Богъ далъ!… Извольте садиться, чемоданчикъ-то я вашъ въ ножки поставлю… Вотъ такъ, хорошо будетъ! А къ Лупалихѣ я васъ живою рукой предоставлю. Лупалихой останетесь много довольны, у Лупалихи завсегда господа останавливаются! — лопоталъ во мракѣ возница, копошась около своей телѣжонки, въ которой сидѣлъ уже пріѣзжій.

Затѣмъ онъ взгромоздился на облучокъ, цнокнулъ и крикнулъ:

— Н-но, думай!

Колеса зашуршали по грязи.

— Изъ Москвы будете, баринъ? — словоохотливо запыталъ мужичонко. Подождавъ отвѣта и не получивъ его, онъ хотѣлъ было предложить новый вопросъ, какъ сѣдокъ отозвался отрывисто:

— Нѣтъ, не изъ Москвы.

— Такъ-съ… Изъ Питера, значитъ?

— Вотъ что, любезный, прибавь-ка ходу, пожалуйста, а то ты словно съ мертвымъ плетешься! — оборвалъ его холоднымъ тономъ пріѣзжій.

Возница замолкъ, какъ бы оскорбленный въ своей добродушной провинціальной любознательности, считающейся совершенно законной по отношенію къ дѣламъ ближняго, тѣмъ паче, если этотъ ближній — совсѣмъ новое лицо, и во всю остальную дорогу не раскрывалъ уже рта.

Лошадь, затрусившая было слабою рысцой, поплелась опять шагомъ. Дорога, надо полагать, была отвратительная, судя по тому, что телѣжка напоминала движеніемъ застигнутый бурею челнъ, и пріѣзжій былъ принужденъ безпрестанно хвататься то за правый, то за лѣвый бокъ своего утлаго экипажа, чтобы не вывалиться. Мракъ былъ кромѣшный. Въ воздухѣ сѣялась мокрая пыль и по временамъ налетающій вихрь обдавалъ все тѣло пронзительнымъ холодомъ. Оріентироваться относительно мѣстности — была ли то улица, площадь или поле — не представлялось ни малѣйшей возможности. Только въ одномъ мѣстѣ загремѣли и запрыгали подъ колесами доски, изъ чего можно было заключить, что телѣжка проѣзжала по мосту. Затѣмъ она покатилась ровнѣе. Кое-гдѣ замелькали освѣщенныя окна. Путешественникъ понялъ, что онъ теперь находится въ обитаемомъ мѣстѣ.

Наконецъ, телѣжка остановилась, и пріѣзжій услышалъ, какъ шлепнулись спрыгнувшія на земь ноги возницы.

Прямо передъ путниками темнѣлось какое-то низенькое строеніе, вродѣ забора, въ которомъ оказались ворота. Сбоку мерцали, бросая лучи на поверхность огромнѣйшей лужи, два освѣщенныхъ окна.

За воротами раздался лай собаки.

Мужичонко покопошился у лошади и затѣмъ фигура его мелькнула мимо одного изъ оконъ, послѣ чего ярко рванулся во мракъ потокъ свѣта, вмѣстѣ съ гуломъ людскихъ голосовъ, изъ широко распахнутой двери, которая тотчасъ же снова захлопнулась, поглотивъ мужичонку.

Немного погодя, дверь опять отворилась, выпустивъ спѣшношагавшаго человѣка, который держалъ въ рукѣ зажженный фонарь, и слѣдовавшаго за нимъ по пятамъ возницу пріѣзжаго. Оба промелькнули мимо него и скрылись въ калиткѣ, рядомъ съ воротами, которыя тотчасъ же, протяжно скрипя, растворились. Телѣжка, со своимъ сѣдокомъ, вкатилась во дворъ. Выскочившій откуда-то изъ темноты большой рыжій песъ бросился къ лошадямъ и залаялъ.

— Но-о, Волчокъ, цыцъ! Дуракъ, своихъ не узналъ? Вотъ, Ѳедоръ, барину хорошую комнату нужно, — говорилъ мужичонко, выволакивая изъ телѣжки чемоданъ, между тѣмъ какъ человѣкъ съ фонаремъ, стоя по-одаль, свѣтилъ. — Безпремѣнно хорошую, Ѳедоръ, съ тѣмъ и везъ, понимаешь?

— Понимаемъ, какъ не понять! — мрачнымъ голосомъ отвѣчалъ человѣкъ съ фонаремъ, ёрзая свободною рукою за пазухой темной жилетки, поверхъ розовой ситцевой рубахи, что въ совокупности съ легкими брюками составляло костюмъ его.

— Баринъ въ гостиницу думалъ, — взваливая на плечо чемоданъ, сообщалъ мужичонко, отъ котораго, къ удивленію, несло уже водкой, — да гдѣ у насъ тутъ гостиницы?

— Какія у насъ тутъ гостиницы! — подтвердилъ человѣкъ съ фонаремъ и мрачно прибавилъ: — Пожалуйте, господинъ!

Слѣдуя путеводнымъ лучамъ фонаря, пріѣзжій прошелъ мимо навѣса, подъ которымъ виднѣлась группа распряженныхъ телѣгъ съ закинутыми кверху оглоблями, пахло навозомъ и сѣномъ и слышалось чавканье и храпъ лошадей, затѣмъ поднялся, держась за перила, по утлой деревянной лѣстницѣ, укрѣпленной на тонкихъ столбахъ снаружи стѣны, прошелъ сѣни и очутился посреди большой темной комнаты.

Оставивъ фонарь, человѣкъ въ жилеткѣ исчезъ и скоро вернулей съ старомодною керосиновою лампой, которую поставилъ на столъ.

— Самоваръ! — лаконически распорядился пріѣзжій.

Человѣкъ въ жилеткѣ тотчасъ же скрылся, унеся съ собою фонарь.

Сваливъ въ уголъ багажъ, извощикъ стоялъ безъ шапки передъ пріѣзжимъ и кланялся.

— Прибавить бы слѣдовало… Старался!

И, получивъ, возгласилъ:

— Добраго здоровья вашей милости, съ пріѣздомъ честь имѣю проздравить!

Затѣмъ тоже скрылся.

Путешественникъ остался одинъ.

Бросивъ на столъ дорожную сумку и освободившись отъ верхняго платья, онъ сдѣлалъ нѣсколько машинальныхъ движеній по комнатѣ, потомъ остановился и бѣглымъ взглядомъ окинулъ ея обстановку.

Комната была въ два окна, съ вымазанными бѣлою краской стѣнами, на которыхъ квадратными пятнами темнѣлись картинки. Въ углу висѣлъ образъ. У дверей стояла большая изразцовая печь. Вдоль одной стѣны тянулся диванъ краснаго дерева съ овальнымъ столомъ передъ нимъ, а у противуположной стѣны помѣщалась желѣзная кровать на тоненькихъ ножкахъ, съ ситцевою подушкой и сѣрымъ, жиденькимъ одѣяломъ. Нѣсколько стульевъ дополняли убранство.

Пріѣзжій пощупалъ диванъ и постель, затѣмъ приложилъ ладонь къ печкѣ. Недовольное выраженіе лица его сдѣлалось еще болѣе кислымъ и онъ сказалъ вслухъ, по привычкѣ людей, проводящихъ жизнь въ одиночествѣ:

— Чортъ знаетъ! Безобразіе!

Потомъ онъ обратилъ вниманіе на висѣвшія на стѣнахъ картинки. Двѣ оказались портретами высочайшихъ особъ, третья — подъ ними — изображала Скобелева на бѣломъ конѣ, съ поднятою саблей, среди клубовъ дыма и массы солдатъ; всѣ три были лубочнаго происхожденія, съ сильнымъ преобладаніемъ краснаго и голубого цвѣтовъ. Въ видѣ шедёвра, красовалась надъ диваномъ премія Нивы, съ висѣвшими надъ нею, въ рамкѣ и за стекломъ, «полицейскими правилами».

Затѣмъ пріѣзжій подошелъ къ окну и уставился въ него, заложивъ руки за спину. На улицѣ было темно, какъ въ трубѣ, и только двѣ золотистыя полосы падали черезъ дорогу, отражаясь на поверхности лужи. Онъ стоялъ какъ разъ надъ тѣмъ помѣщеніемъ, куда давеча скрылся извощикъ. И опять, какъ и давеча, вырвался въ темень потокъ яркаго свѣта, въ которомъ на этотъ разъ вырисовывались колыхавшіяся тѣни двухъ человѣкъ, и звуки сиплыхъ ихъ голосовъ нарушили безмолвіе улицы. Свѣтъ тотчасъ же потухъ, но пьяные продолжали колыхаться передъ захлопнутою дверью. Одинъ въ чемъ-то убѣждалъ другого, а тотъ упирался.

— Нѣтъ, еще это онъ погоди-итъ… Постой, кумъ ты мнѣ, али нѣтъ?

— Пойдемъ! Ла-адно!

— Нѣтъ, ты постой!… Кумъ ты, аль нѣтъ?

— Ладно-жь, пойдемъ! Эхъ, пойдемъ!

— Еще онъ у меня погоди-итъ! Еще онъ у меня… Кумъ, а кумъ! Такъ, али нѣтъ?

— Пойдемъ, чего тутъ, пойдемъ!

— Погоди-итъ!

Голоса затихли въ отдаленіи.

Протекло минутъ съ десять, а пріѣзжій все продолжалъ стоять у окна, не перемѣняя своего положенія, какъ бы застывъ. Онъ не обернулся и въ то время, когда человѣкъ въ жилеткѣ внесъ въ комнату подносъ съ чайнымъ приборомъ. Поставивъ его на столъ рядомъ съ лампой, человѣкъ въ жилеткѣ исчезъ и опять скоро вернулся съ клокотавшимъ во всѣ пары самоваромъ.

Теперь путешественникъ стоялъ, обернувшись лицомъ, во все не отходя отъ окна и устремивъ разсѣянный взглядъ по направленію къ столу.

— Чай у васъ свой, господинъ, или заварить прикажете?

— А? Что? — встрепенулся тотъ, какъ бы выходя изъ оцѣпенѣнія, — да… нѣтъ, — заварите!

Человѣкъ въ жилеткѣ устремился было къ дверямъ, но его остановилъ медленный голосъ пріѣзжаго:

— Что я хотѣлъ?… Да!… У васъ что тутъ внизу? Шинокъ?

— Харчевня-съ!

— Харчевня?

— Такъ точно.

Человѣкъ въ жилеткѣ помолчалъ, ожидая дальнѣйшихъ вопросовъ, но пріѣзжій медленно повернулся къ окну и снова уставился въ темень. Человѣкъ въ жилеткѣ вышелъ изъ комнаты.

Когда онъ вернулся, неся чай для заварки, пріѣзжій опять стоялъ обернувшись лицомъ и, не отходя отъ окна, тѣмъ же разсѣяннымъ взоромъ созерцалъ самоваръ.

— Прикажете заварить?

— Какъ? — опять встрепенулся пріѣзжій, — а, да! Заварите!

Человѣкъ въ жилеткѣ привычнымъ движеніемъ всполоснулъ чайникъ кипяткомъ изъ-подъ крана, выплеснулъ въ чашку, насыпалъ чаю, залилъ его и, отойдя въ уголъ, сказалъ:

— Теперича позвольте васъ попросить… Насчетъ, значитъ, вашего вида…

И такъ какъ пріѣзжій продолжалъ молча смотрѣть на него разсѣяннымъ взглядомъ, то человѣкъ въ жилеткѣ прибавилъ, качнувъ головой по направленію къ преміи Нивы:

— Требовается… Строго нынче-съ, сами изволите знать!

Тотъ медленно досталъ изъ бокового кармана бумажникъ, вынулъ оттуда сложенный вчетверо листъ и, подойдя къ столу, молча положилъ его на подносъ.

— Прикажете завтра васъ разбудить? — спросилъ человѣкъ въ жилеткѣ, вертя въ рукахъ документъ пріѣзжаго.

— Нѣтъ… не нужно… я самъ… Постойте! — быстро вернулъ онъ устремившагося было къ дверямъ человѣка въ жилеткѣ. — Что я хотѣлъ?…

Лицо пріѣзжаго выражало трудныя потуги мышленія. Онъ даже приложилъ руку ко лбу, какъ бы силясь выдѣлить главный вопросъ изъ хаоса угнетающихъ его постороннихъ мыслей. Постоявъ такъ нѣсколько времени, онъ, очевидно, вдругъ вспомнилъ, что ему нужно, и торопливо воскликнулъ, словно боясь опять упустить тотъ вопросъ, который такъ долго ему не давался:

— Завтра приведите мнѣ лошадей! ПаруІ Къ двѣнадцати!

— Куда нанимать прикажете?

— Въ Мокрый Хуторъ. Знаете Мокрый Хуторъ?

— Еще бы, помилуйте съ! Это господина Вырезубова? Какже-съ! И самого Андрея Иваныча, и Павла Андреича, и Дарью Андреевну очень хорошо даже знаемъ… Еще-бы-съ!

При перечисленіи этихъ именъ угрюмое лицо человѣка въ жилеткѣ какъ бы преобразилось. Онъ даже осклабился и самый тонъ его изъ недовѣрчиваго и даже какъ будто враждебнаго, съ которымъ онъ раньше все время обращался къ пріѣзжему, превратился въ почтительный. Онъ спросилъ:

— Къ самимъ господамъ изволите ѣхать?

— Къ самимъ господамъ. Далеко это будетъ отсюда?

Человѣкъ въ жилеткѣ отставилъ впередъ правую ногу, вытянулъ руку и, устремивъ глаза въ потолокъ, нерѣшительно началъ:

— Да какъ вамъ сказать, господинъ… Чтобы, значитъ, вамъ не соврать… Верстъ пятнадцать будетъ до Мокраго. Нѣтъ, больше пятнадцати! Верстъ восемнадцать… Да, такъ точно, верстъ восемнадцать всѣхъ наберется! — успокоительно тряхнулъ головой человѣкъ въ жилеткѣ.

Помолчавъ, онъ прибавилъ:

— Андрей Иванычъ завсегда у васъ останавливаются. Лѣтомъ какъ-то здѣсь были-съ, проѣздомъ въ губернію, такъ тоже стояли у насъ… Это они завсегда-съ… Вмѣстѣ съ барышней, Дарьей Андреевной… Не ночевали, а такъ только, чаю откушали. Вотъ въ этой самой комнатѣ. Да-съ!

И, пятясь къ дверямъ, человѣкъ въ жилеткѣ еще разъ спросилъ:

— Лошадей ровно къ двѣнадцати-съ?

— Ровно къ двѣнадцати, — подтвердилъ пріѣзжій, смотря на него своимъ прежнимъ разсѣяннымъ взглядомъ, и вдругъ сказалъ неожиданно, какъ бы повинуясь припадку словоохотливости:

— Такъ вы, значитъ, хорошо знаете Андрея Иваныча… Гм… Я какъ-то былъ здѣсь давно… Жилъ даже цѣлое лѣто… Но вотъ этого мѣста совершенно не помню. Правда, кажется, здѣсь еще не было тогда желѣзной дороги… Вѣдь N — это мѣстечко?

— Мѣстечко-съ.

— И, должно быть, прескверное! Не правда ли, да? — прибавилъ съ какою-то блѣдною усмѣшкой пріѣзжій.

Человѣкъ въ жилеткѣ тоже осклабился и, полуобернувшись къ стѣнѣ, медленно ее погладилъ ладонью.

— Какъ вамъ сказать-съ… Мѣсто, положимъ, не то чтобы очень… Натурально, не Петербургъ, али Харьковъ тамъ, напримѣръ… Ну, а, все-таки, што-жь? Тоже люди живутъ-съ!

— Грязь, темень ужасная! — съ приливомъ какого-то неожиданнаго негодованія воскликнулъ пріѣзжій, какъ бы даже волнуясь, — совершенно помойная яма! И холодъ! Вотъ здѣсь, напримѣръ, ужасъ какъ холодно! Я не знаю, какъ спать даже буду!

Онъ передернулъ плечами, охваченный нервическою дрожью, и круто закончилъ:

— Вотъ что, затопите-ка печку!

— Печку? что-жь… Затопить печку можно-съ… Почему-жь? Это можно даже сейчасъ…

— Да, да, да, пожалуйста! Сейчасъ же, сейчасъ же и затопите.

— Сею минутою-съ! — подтвердилъ человѣкъ въ жилеткѣ, исчезая за дверью.

Пріѣзжій казался теперь охваченнымъ какимъ-то необычайнымъ волненіемъ. Онъ быстро шагалъ взадъ и впередъ, потирая руки и бросая нетерпѣливые взгляды на дверь. Когда появялись дрова, онъ воскликнулъ:

— Ну, вотъ, слава Богу!

Съ грохотомъ сбросивъ передъ печкой охапку полѣньевъ, человѣкъ въ жилеткѣ, сидя на корточкахъ, принялся ихъ методически складывать, одно за другимъ, въ видѣ клѣтки, затѣмъ чиркнулъ спичкой, зажегъ вытащенный изъ-за пазухи ворохъ разной удобосгораемой дряни, который долженъ былъ имѣть значеніе растопки, и подложилъ подъ дрова. Пріѣзжій слѣдилъ за всѣмъ этимъ съ самымъ живымъ интересомъ.

Когда, наконецъ, человѣкъ въ жилеткѣ, исполнивъ свое дѣло, ушелъ, онъ перенесъ отъ стѣны стулъ, поставилъ его въ близкомъ разстояніи отъ печки, сѣлъ и устремилъ глаза на огонь.

II.

Теперь его охватило полное и глубокое чувство покоя, котораго онъ не зналъ уже нѣсколько дней, начиная съ момента сборовъ въ дорогу, и дальше, во всѣ перипетіи этого послѣдняго времени, особенно въ эти три докучные дня, проведенные въ вагонѣ, съ суетою на станціяхъ, тревожнымъ полусномъ, полубдѣніемъ, безпрестанною смѣной лицъ и монотоннымъ стукомъ колесъ неустанно бѣгущаго поѣзда.

И вотъ теперь, наконецъ, онъ одинъ и можетъ о многомъ подумать, что мелькало пока въ головѣ въ видѣ безсвязныхъ клочковъ; онъ чувствуетъ, что вполнѣ собою владѣетъ, такъ какъ съ тѣхъ поръ, когда еще только впервые въ немъ зародилась мысль объ этой поѣздкѣ, онъ прошелъ цѣлый рядъ колебаній, сомнѣній и даже, минутами, припадковъ отчаянія, пока не остановился на этой мысли уже безповоротно… Онъ рѣшилъ тогда, что нужно порвать съ своимъ прошлымъ, совсѣмъ, совершенно порвать, чтобы не возвращаться болѣе къ нему никогда.

Бывало, давно еще, трясясь на извощикѣ или подвигаясь въ толпѣ уличнаго пестраго люда, онъ видѣлъ себя далеко, въ какомъ-то особомъ краю, гдѣ нѣтъ этого вѣчно-хмураго неба, нависшаго надъ холодными стѣнами петербургскихъ домовъ, облѣпленныхъ вывѣсками, ни этой вѣчной сутолоки блѣдныхъ, озлобленныхъ или измученныхъ лицъ, мелькающихъ въ грохотѣ неустанно кипящей уличной жизни… Какой это былъ край?… Представленія были неуловимы и смутны, но внутреннимъ своимъ существомъ онъ сжился съ нимъ, сроднился, въ то время какъ тѣлесная оболочка принадлежала еще постылому окружающему. Это было что-то волшебное, яркихъ красокъ и очертаній, мощно зовущее лучезарнымъ своимъ обаяніемъ неизвѣданной области, въ которой все другое — и небо, и люди, и чувства ихъ, и понятія, — гдѣ нѣтъ ничего, ничего, что здѣсь такъ надоѣло, измучило… Это была та «блаженная страна», о которой поется въ пѣснѣ, гдѣ

Не темнѣютъ неба своды,

Не проходятъ тишина…

Люди тамъ просты, безхитростны. Несложны ихъ интересы и безмятежны ихъ радости, какъ и самая жизнь, что струится неторопливымъ теченіемъ подъ низкими кровлями домиковъ, которые дремлютъ въ чащѣ душистыхъ садовъ, шепчущихъ, какъ-бы баюкая, тихія рѣчи: «Придите къ намъ вы, всѣ, скорбящіе и озлобленные, и мы дадимъ вамъ покой и забвенье»… И мнилось еще ему, будто лежитъ онъ въ высокой травѣ и надъ нимъ качаютъ своими головками полевые цвѣты, а онъ весь замираетъ въ сладкой истомѣ, какъ бы колышась въ волнахъ птичьихъ звуковъ и степныхъ ароматовъ…

Онъ тихо снялся со стула и сдѣлалъ нѣсколько медленныхъ шаговъ взадъ и впередъ, съ глазами, устремленными куда-то, въ неопредѣленную даль, и застывшими въ выраженіи мечтательной нѣги.

Огонь въ печкѣ, между тѣмъ, разгорался. Внизу, подъ дровами, пламя мелькало короткими язычками, какъ бы робко пробуя силы съ окутывавшею ихъ густою массой бѣло-сизаго дыма. Тамъ и сямъ прорываясь настойчиво, они лизали кору нижнихъ полѣньевъ, а дымъ бѣжалъ выше, къ верху всей груды, словно сосредоточивая тамъ свою силу, чтобы воспрепятствовать огню разгуляться. Но смѣлѣе и упорнѣе огонь простиралъ свою власть, и внизу, подъ дровами, онъ уже стойко хозяйничалъ, а два ближайшихъ полѣна сбоку обуглились и уже горѣли, тихо шипя и потрескивая.

Пріѣзжій стоялъ, устремивъ глаза на огонь. Глаза эти неподвижно покоились на одной точкѣ, и въ нихъ яркими искорками переливалось пламя печи. Но не это, не картину горѣнія дровъ созерцали они, а что-то другое, совсѣмъ постороннее, какія-то дальнія, видимыя имъ однимъ перспективы, а на лицѣ оставалось выраженіе прежней мечтательной думы.

Онъ сдѣлалъ опять нѣсколько шаговъ взадъ и впередъ, потомъ повернулся къ дивану, сѣлъ на него и снялъ со стола большую дорожную сумку. Она была тяжела и набита биткомъ. Онъ раскрылъ ее и вынулъ по порядку нѣсколько вещицъ, пріобрѣтенныхъ имъ передъ самымъ отъѣздомъ, безсмысленныхъ и безполезныхъ, но считаемыхъ необходимыми въ дорогѣ: были тутъ, между прочимъ, маленькій складной фонарикъ, величиной съ портсигаръ, зажигательница, сама собой вспыхивавшая, и проч. Онъ разложилъ все это на столъ, рядомъ съ лампой, потомъ вскрылъ другое отдѣленіе сумки. Тамъ лежалъ старый сафьяный портфель, который онъ вынулъ, а сумку бросилъ затѣмъ на диванъ. Портфель былъ наполненъ пачкой бумагъ, похожихъ на письма. Это были, дѣйствительно, письма, за періодъ пятнадцати лѣтъ, замѣчательныя по тѣмъ или другимъ обстоятельствамъ, сопряженнымъ съ ихъ полученіемъ, и потому удостоившіяся быть сохраненными. Изъ пачки ихъ онъ выбралъ одно, а прочія оставилъ лежать на столѣ.

Это былъ конвертъ большого формата, а въ немъ оказался исписанный кругомъ листъ почтовой бумаги, въ который былъ вложенъ кабинетный портретъ. Письмо онъ отбросилъ въ сторону, а портретъ положилъ передъ собою на столъ, подвинулъ лампу поближе и, спрятавъ голову въ руки, замеръ въ одномъ сосредоточенномъ созерцаніи.

Это былъ портретъ молодой дѣвушки, южнаго типа. Оригиналъ его непремѣнно долженъ былъ быть красавицей — несомнѣнной, неоспоримой, хотя, вмѣстѣ съ тѣмъ, съ точки зрѣнія строгой эстетики, онъ не выдержалъ бы самой снисходительной критики. Въ немъ не было и слѣда той античной гармоніи линій, которая присутствуетъ въ древнихъ статуяхъ, возбуждающихъ, какъ увѣряютъ, въ душѣ чистаго художника благоговѣйный восторгъ. Нѣтъ, тутъ было совершенно другое. Это была красота не холодной статуи, окаменѣвшаго символа чистой, отвлеченной мечты, а наша, земная, плотская, способная пробудить лишь земныя и грѣшныя мысли.

Портретъ былъ поясной. Пышный бюстъ южной красавицы облегалъ пестро-вышитый станъ малороссійской рубашки. Руки были сложены на-крестъ. На бѣлой, словно точеной шеѣ, съ обвивавшею ее цѣлою пасмой тяжелыхъ «намистъ», сидѣла задорно головка, съ буйною волной черныхъ волосъ, спадавшихъ на плечи двумя толстыми змѣями. Верхняя губка была чуть-чуть приподнята кверху, обнажая полоску мелкихъ зубовъ. Изъ-подъ длинныхъ рѣсницъ глядѣли темные, безъ блеску, глаза; если бы нужно было имъ дать какой-либо эпитетъ, то названіе «бархатныхъ» глазъ шло къ нимъ лучше всего. Лѣнивою нѣгой и спокойною, замкнутою силой и страстью дышало лицо на портретѣ…

III.

Вдругъ одно изъ полѣньевъ щелкнуло точно изъ пистолета, и нѣсколько искръ вылетѣло чуть не на самую середину комнаты.

Онъ какъ бы опомнился, провелъ рукой по лицу и откинулся на спинку дивана.

Медленнымъ взоромъ онъ обвелъ самоваръ, стаканъ съ недопитымъ и простынувшимъ чаемъ, стѣны комнаты, съ виднѣвшимися на нихъ, въ видѣ темныхъ квадратовъ, картинками… При тускломъ мерцаніи лампы, тамъ, ближе къ окнамъ, контуры предметовъ сливались съ сѣрымъ сумракомъ, между тѣмъ какъ другая часть комнаты была залита розовымъ заревомъ печки, гдѣ дрова горѣли теперь уже ровно и дружно.

Съ тѣмъ тупымъ, сосредоточеннымъ, такъ сказать, внутрь себя взглядомъ, какой бываетъ у человѣка, занятаго одною, одолѣвающею все постороннее, мыслью, онъ протянулъ руку къ письму и принялся его перечитывать.

На конвертѣ былъ штемпель почтоваго отдѣленія въ N, а судя по довольно истрепанному виду письма, можно было думать, что оно многократно уже имъ перечитано. Дѣйствительно, онъ зналъ его буквально наизусть. Несмотря на то, онъ каждый разъ съ новымъ наслажденіемъ углублялся въ его изученіе, смакуя, можно сказать, каждую букву его, каждый знакъ препинанія, какъ юноша, получившій посланіе отъ предмета своей первой любви.

А, между тѣмъ, въ этихъ мелкихъ, съ завитушками, строчкахъ письма, которыми онъ теперь, въ безчисленный разъ, упивался, не было ничего похожаго на бурныя изліянія страсти или нѣжный лепетъ стыдливой любви. Писано оно было мужскимъ, некрасивымъ и старательнымъ почеркомъ, изобличавшимъ руку, не привыкшую къ частому обращенію съ перомъ, и начиналось укорами въ долгомъ забвеніи, послѣ чего слѣдовали сообщенія о житьѣ-бытьѣ пишущаго, жалобы на нездоровье и проч. Затѣмъ шли таковыя строки:

«И опять повторяю тебѣ: пріѣзжай-ка къ намъ, въ самомъ дѣлѣ! Ну его къ бѣсу, вашъ Питеръ! Говорю, какъ честной человѣкъ. Я все читаю въ послѣднее время столичныя ваши газеты. Цѣлыхъ двѣ штуки ихъ, братъ, выписываю. Вижу изъ нихъ, что у васъ стало теперь поспокойнѣе. Такъ ли? Вѣдь, тоже и имъ нельзя часто вѣрить. Мы хотя и въ провинціи, а тоже кое-что иногда и смекаемъ. Конечно, я отсталой человѣкъ, иногое иной разъ и въ толкъ не возьму, что касательно современной политики и всѣхъ этихъ вопросовъ, но подоплекой-то, братъ, очень основательно чувствую. Что это ныньче за люди пошли и чего хотятъ они, спрашивается? Раздумаешься иной разъ на эту матерію и даже одурь возьметъ. Не то сумасшедшіе, не то звѣри какіе-то! Иной разъ думается: ужь не болѣзнь ли это какая особенная, а то, можетъ, переучились ужь слишкомъ, умъ-то вотъ и заходитъ за разумъ, какъ говоритъ поговорка. А все Питеръ вашъ подлый, онъ-то все это и дѣлаетъ! Ужь ты это какъ знаешь, хочешь спорь со мной или нѣтъ, а я твердо на этомъ стою и буду повторять до послѣдняго своего издыханія!»

Затѣмъ слѣдовали еще нѣсколько разсужденій на ту же тему, обильно уснащенныхъ восклицательными знаками. Письмо заканчивалось такъ:

«Ей-ей, пріѣзжай, братъ! Напиши только заранѣе, а еще лучше телеграфируй, когда именно думаешь, — я на станцію къ твоему пріѣзду лошадей бы послалъ. А ужь какъ радъ-то буду тебѣ, ты и представить не можешь! Ручаюсь, что тебѣ будетъ у меня хорошо. Всѣ тебя ждутъ и очень интересуются. А погода стоитъ у насъ на рѣдкость, торопись, пока не испортилась.

Кавуны ныньче у насъ уродились божественные, вотъ самъ отвѣдаешь. Спать ты будешь у меня въ куренѣ, на бакшѣ. Помнишь курень, что за прудомъ? Собственно, это мое любимое мѣсто, ну, да ужь тебѣ уступаю. Какъ это утречкомъ проснешься, а солнце-то вокругъ тебя въ зелени и раннимъ холодкомъ на тебя повѣваетъ. Отдай все, да и мало! Дорочка ждетъ тебя тоже и поклонъ посылаетъ. Какъ-то недавно были мы въ Харьковѣ и она тамъ снималась. Посылаю тебѣ одну фотографію. Ни за что не хотѣла давать, я уже чуть не силой взялъ и вотъ при семъ прилагаю. Узнаешь ли? Совсѣмъ дивчина дебелая. А Павелъ, ученикъ твой бывшій, коли помнишь его, теперь вдвое толще меня. Получилъ недавно письмо отъ него. Полкъ его стоитъ теперь, пишетъ, въ Моршанскѣ. Однако, прощай, утомился дюже и даже въ глазахъ зарябило. Обнимаю тебя крѣпко и остаюсь

душевно твой Андрей Вырезубовъ».

Мокрой Хуторъ.

20 августа 188* года.

Прошло почти два уже мѣсяца, какъ онъ получилъ это письмо. Онъ прочиталъ тогда его наскоро. Лишь только дошелъ онъ до подписи, какъ тотчасъ же изъ «Андрея Вырезубова», украшеннаго фантастическимъ росчеркомъ, воскресъ живьемъ въ его памяти этотъ полузабытый чудакъ, и упомянутый въ датѣ письма «Мокрый Хуторъ», и много-много другого изъ прежней полосы его жизни, что казалось навѣки уже похороненнымъ подъ слоемъ другихъ, позднѣйшихъ его впечатлѣній…

Тогда онъ только что окончилъ гимназію и собирался въ университетъ. Стояла весна. Семейство, въ которомъ онъ жилъ репетиторомъ, покидало Петербургъ, собираясь уѣзжать въ одну изъ внутреннихъ губерній. Онъ напечаталъ въ газетахъ объявленіе, въ томъ, приблизительно, родѣ, что, дескать, «молодой человѣкъ, окончившій съ успѣхомъ гимназію, предлагаетъ уроки по древнимъ языкамъ», причемъ было прибавлено: согласенъ въ отъѣздъ. Спустя два дня, къ нему явился пожилой господинъ, съ краснымъ лицомъ и сѣдыми усами, который съ первыхъ же словъ разразился проклятіями Петербургу, по поводу только что выдержанной имъ, по какой-то причинѣ, баталіи съ дворникомъ, а затѣмъ заявилъ, что онъ — полковникъ въ отставкѣ, Андрей Ивановичъ Вырезубовъ, проживаетъ безвыѣздно въ своемъ родовомъ хуторѣ, называемомъ «Мокрымъ», въ Харьковской губерніи, N-скомъ уѣздѣ, пріѣхалъ въ Петербургъ по дѣламъ и вотъ теперь задержался по причинѣ отыскиванія учителя для своего «сорванца», котораго нужно приготовить къ осени для поступленія въ гимназію. Затѣмъ послѣдовалъ обмѣнъ взаимныхъ условій, дѣло было тотчасъ же покончено, и на другой уже день новонанятый преподаватель катилъ со своимъ принципаломъ, оказавшимся однимъ изъ милѣйшихъ и добродушно болтливѣйшихъ въ мірѣ людей, по николаевской желѣзной дорогѣ.

Въ тотъ годъ стояло чудное лѣто. Онъ не зналъ никогда больше такого… Это была совершенно особая полоса его жизни, и больше она не повторялась уже никогда. Два мѣсяца протекли, какъ два дня, и еще долго спустя потомъ въ Петербургѣ, зимнею порой, при свѣтѣ своей одинокой керосиновой лампы, озарявшей углы его студенческой комнаты, онъ вспоминалъ, какъ детали какого-то свѣтлаго, полузабытаго сна, и безмятежное небо, повисшее опрокинутою чашей надъ сбѣгающею по склону холма вереницей бѣлыхъ мазанокъ, и полускрытый деревьями домикъ съ красною крышей, и сонный прудъ, съ плавающими на немъ чашечками желтой кувшинки и блѣдно-зеленою ряской, сидя надъ которыми, бывало, онъ, вмѣстѣ со своимъ ученикомъ, пучеглазымъ, желтоволосымъ Павлушей, удилъ карасей… Вотъ они, вкупѣ и влюбѣ, бокъ-о-бокъ, а заходящее солнце, склоняясь за вершину холма, грѣетъ своими косыми лучами ихъ спины и отражаетъ на безмятежной поверхности пруда длинныя тѣни обоихъ прилежныхъ удильщиковъ… А на другомъ берегу расположился самъ Вырезубовъ и, легонько попыхивая изъ торчащей въ его сивыхъ усахъ носогрѣйки, тоже не сводить глазъ съ поплавка своей удочки… Всѣ трое не шелохнутся, какъ каменные, не издавая ни слова, ни звука… "Папаша! Павлуша! Алексѣй Иванычъ! — пѣвуче окликаетъ ихъ издали чей-то дѣтскій голосокъ, — идите вече-ерять! — И на румяномъ фонѣ заката обозначается вдругъ маленькая фигурка, въ свѣтленькомъ платьицѣ, Даши, называемой всѣми домашними Дорочкой.

Детали тускнѣли, подъ наплывомъ новыхъ лицъ и событій, въ сумятицѣ пестрой, лихорадочной жизни, среди новыхъ чувствъ, новыхъ мыслей, порывовъ молодого задора, свѣтлыхъ иллюзій, тяжелыхъ щелчковъ, утѣхъ самолюбія, паденій, раскаянія… Прочь, прочь! Зачѣмъ, вспоминать?

И вотъ опять эпизодъ — опять въ Петербургѣ, въ одно зимнее, туманное утро. Это было три года назадъ, но помнится ему, будто случилось только вчера.

— Фу-у, чтобы чортъ побралъ ваши лѣстницы! Насилу нашелъ, братъ, тебя! Ну, и забрался же ты на экую вышку! Да что глаза-то таращишь? Иль не узнаешь Вырезубова?

Да, это онъ, это его коренастая фигура, съ краснымъ, добродушнымъ лицомъ и сѣдыми усами. Онъ стиснулъ въ своихъ мощныхъ объятіяхъ хозяина, вглядѣлся въ него и воскликнулъ:

— Э-ге-ге! Да какъ же ты постарѣ-ѣлъ!… Ну, да и то сказать, шутка ли? Десять, вѣдь, лѣтъ не видались!

Затѣмъ онъ сѣлъ и принялся разсказывать. Въ Петербургѣ онъ третій день, вмѣстѣ съ дочерью. Пріѣхалъ сюда по дѣламъ. Пробудетъ еще нѣсколько дней, а затѣмъ опять въ Мокрый Хуторъ.

— Надоѣло, ажъ тошно! Дорочка проситъ остаться подольше, ну да нѣтъ, покорный слуга! И то деньжищъ просадилъ цѣлую кучу… Сколько бабьихъ тряпокъ однѣхъ накупилъ, хоть магазинъ открывай!… Да, братъ, Дорочка-то теперь ужь невѣста! Не узнаешь, навѣрно! А Павлушку-то, ученика своего бывшаго, помнишь? По военной пошелъ! Изъ гимназіи взялъ: латынь одолѣла, чортъ бы побралъ ее!… Теперь офицеръ. Выше меня на цѣлую голову… Вотъ какъ, братъ, время идетъ!

Хозяинъ слушалъ молча, разсѣянно, и такія мысли проносились въ его головѣ:

«Чудаки, этотъ провинціальный народъ! Ну, что я ему? А, вѣдь, вотъ отыскалъ! О своихъ домашнихъ дѣлахъ мнѣ докладываетъ… Удивительная живучесть привязанностей!»

Уходя и прощаясь, старикъ вручилъ ему адресъ, прибавивъ, что ждетъ его завтра къ обѣду.

Молодой человѣкъ обѣщалъ, но, оставшись одинъ и раздумавшись, рѣшилъ: «Не пойду! Чего ради мнѣ слушать его болтовню?»

Однако, судьба распорядилась иначе и уклониться отъ посѣщенія ему не пришлось.

На другой день, лишь только онъ собрался было, по обычаю, уйти обѣдать въ свой ресторанъ, какъ на порогѣ появился вдругъ Вырезубовъ, который воскликнулъ:

— А, ужь готовъ? Ну, вотъ, и отлично! А я нарочно заѣхалъ!

Волей-неволей пришлось покориться, и, спустя нѣсколько времени, онъ уже сидѣлъ въ довольно грязненькомъ номерѣ «меблированныхъ комнатъ», на Невскомъ, въ обществѣ Андрея Иваныча и его Дорочки.

Послѣднюю онъ, дѣйствительно, не узналъ бы, если бы встрѣтилъ на улицѣ. Вмѣсто маленькой дѣвочки, звавшей его когда-то «вечерять», онъ увидѣлъ передъ собою взрослую шестнадцатилѣтнюю барышню, которую слѣдовало уже называть Дарьей Андреевной, причемъ ощутилось то состояніе легкой натянутости, которое неизбѣжно бываетъ при представленіи молодаго человѣка дѣвицѣ. Впрочемъ, оно очень скоро исчезло, и оба вошли въ свои роли, одинъ — стараго пріятеля и своего человѣка, другая — хозяйки. Обѣдъ Вырезубовы брали изъ ресторана, но на этотъ разъ старикъ захотѣлъ, во что бы то ни стало, придать трапезѣ домашній оттѣнокъ, что, вслѣдствіе ихъ положенія жильцовъ меблированныхъ комнатъ, вызвало рядъ затрудненій, придавшихъ обѣду комически-оживленный характеръ. Молодой человѣкъ невольно упрекнулъ себя за то враждебное чувство, съ которымъ онъ было отнесся къ радушному приглашенію Андрея Иваныча.

Онъ почувствовалъ, какъ сразу слетѣло съ него то выраженіе замкнутой сдержанности, съ которымъ онъ велъ себя со старикомъ наканунѣ, и онъ сдѣлался веселъ, болтливъ, откровененъ; какъ будто тѣ добрыя и свѣжія чувства, которыя лежали въ природѣ его, вдругъ освободились отъ какой-то наносной коры, и ему стало легко и свободно. Вспоминались старое время и знакомыя лица. Вмѣстѣ съ тѣмъ, все его вниманіе было приковано къ Дорочкѣ, такъ какъ въ ней-то и былъ главный фокусъ лучей, освѣтившихъ его угрюмую петербургскую душу.

На первый взглядъ она ничѣмъ не поражала вниманія. Она была въ томъ переходномъ періодѣ, когда недавній ребенокъ формируется въ женщину, лицо еще не пріобрѣло опредѣленности линій, за то чѣмъ-то яснымъ и чистымъ вѣяло отъ всей ея полудѣтской фигуры, съ недоразвившимся бюстомъ и тонкими, красноватыми ручками, тою здоровою свѣжестью, которая носятся въ дыханіи весенняго утра, обѣщающаго погожій солнечный день.

Когда онъ, позднимъ уже вечеромъ, вернулся къ себѣ, въ свою холостую, угрюмую комнату, ему показалось, что онъ принесъ вмѣстѣ съ собою что-то доброе, свѣтлое, озарившее ея молчаливыя стѣны.

На другой день онъ съ утра пошелъ къ Вырезубовымъ.

Во всѣ эти нѣсколько дней пребыванія ихъ въ Петербургѣ онъ былъ съ нимъ почти неразлученъ. Онъ сопровождалъ ихъ повсюду: въ театръ, въ эрмитажъ, по музеямъ. Старикъ показывалъ дочери все, что въ нашей столицѣ можно было найти замѣчательнаго. Видѣли они и торжественную архіерейскую службу въ Исакіевскомъ соборѣ, ходили и къ Палкину слушать органъ.

— Пользуйся, матушка, пока случай есть, — говорилъ Вырезубовъ, — по крайней мѣрѣ, когда пріѣдемъ домой, будетъ что вспомнить!