РМ 1887 (ДО)

Экскурсіи въ область психіатріи.

1. О психическомъ вырожденіи.

I.

Психологія настоящаго времени, устранивъ навсегда тѣ задачи, которыя представляли безъисходный кругъ для метафизическихъ ученій стараго времени «о душѣ», рѣшительно вступила на вѣрный путь опыта и теперь можетъ уже считаться наукою установившеюся. Разставшись со скудною исключительностью интроспективныхъ пріемовъ наблюденія, новая психологія, прежде всего, преобразовала свой методъ и, найдя свою прочную опору въ научной физіологіи, стала быстро и успѣшно развиваться. Благодаря полученной ею устойчивости и жизненности, новая психологія нашла возможность распознаться среди той пестрой массы явленій, въ которой то терялась, то создавала себѣ мечтательные выходы прежняя умозрительная доктрина. Не изслѣдованіе трансцендентной субстанціи и ея свойствъ составляетъ теперь задачу психологіи, а методическое изслѣдованіе психическихъ явленій, раскрытіе управляющихъ ими законовъ, выясненіе связи ихъ съ законами сопредѣльныхъ областей. Психологъ нашего времени не закрываетъ глазъ, не затыкаетъ ушей для вящей сосредоточенности на самонаблюденіи и не ищетъ въ себѣ только самомъ матеріаловъ для рѣшенія всѣхъ вопросовъ своей науки. Онъ обращается къ обширному міру, его окружающему, наблюдаетъ другихъ людей различныхъ возрастовъ, половъ, состояній, расъ и національностей, не упускаетъ изъ вида міръ животныхъ, пользуется данными исторіи и внимательно слѣдитъ за всѣми разнообразными явленіями вырожденія, придавая громадное значеніе фактамъ психо-патологическимъ и анормальнымъ вообще. Всѣ эти разнообразныя проявленія психической силы (mind) старается онъ систематизировать и охватить одною общею научною теоріей.

Примыкая къ наукамъ біологическимъ, психологія должна была съ первыхъ же шаговъ своихъ на пути научномъ усвоить и основной руководящій принципъ біологическихъ наукъ — идею эволюціи или развитія. Идея эта, помимо вопроса объ ея философскомъ, т.-е. междунаучномъ, значеніи, имѣетъ для психологіи въ высшей степени важное значеніе и, пожалуй, она можетъ назваться любимою идеей нашего времени, по любимою вовсе не въ томъ смыслѣ, въ какомъ бываютъ любимыя идеи ненаучной среды. Идея эволюціи стала любимою идеей XIX вѣка совсѣмъ не въ силу тѣхъ же причинъ, по которымъ какая-нибудь идея симпатіи, напримѣръ, сдѣлалась любимою идеей XVI столѣтія, какъ то утверждаетъ остроумный А. Лангъ. Тутъ не играли никакой роли потребность остановиться на какомъ-нибудь «объясненіи», необходимость «свести» неизвѣстное на нѣчто столь же неизвѣстное; здѣсь передъ нами окончательный результатъ методическаго научнаго обобщенія со всѣми его плодотворными послѣдствіями и блестящими приложеніями, и въ нихъ и можетъ заключаться причина, почему идея стала «любимою». Притомъ же, пути и цѣли познанія нашего вѣка и вѣка XVI, вообще говоря, такъ несходственны, что упомянутое выше сравненіе можетъ развѣ служить для того, чтобъ отчетливо и рѣзко отмѣтить современное значеніе идеи эволюціи.

Идея эволюціи, какъ извѣстно, разсматриваетъ высшія или сложнѣйшія формы существованія, какъ зависимыя отъ низшихъ и возникающія вслѣдъ за ними; она представляетъ міровую жизнь какъ постепенный переходъ отъ неопредѣленнаго къ опредѣленному, отъ простаго къ сложному, и полагаетъ причину этого процесса въ самомъ мірѣ, такимъ образомъ преобразовывающемся. И такъ какъ «все живущее отцвѣтаетъ и угасаетъ», то и эволюція не значитъ еще прогрессъ. Рядомъ съ процессомъ выработки (élaboration) идея эволюціи предполагаетъ процессъ вырожденія (dégéneration) или разложенія. Такимъ образомъ, и въ области психическихъ явленій эволюціонная теорія, вслѣдъ за психологіей, приводитъ насъ къ психо-патологіи или психіатріи, наукѣ объ аномаліяхъ психической жизни, установленіе которой, такъ же какъ и психологіи, стадо возможно лишь тогда, когда явилась возможность устраненія трансцендентныхъ теорій, когда для изслѣдованія открылся вѣрный путь научнаго метода.

Общій переворотъ, пережитый наукой о психической жизни, выразился въ коренномъ измѣненіи понятія о личности человѣка, о нашемъ «я». ея этомъ важномъ пунктѣ намъ нельзя не остановиться.

Нѣсколько лѣтъ назадъ мы имѣли уже случай пояснить, что непосредственное самосознаніе человѣческой личности вырабатывается на почвѣ дѣятельности организма, а потому никогда и не можетъ быть дано a priori. Поэтому-то, какъ объясняли мы тогда, воззрѣніе первобытнаго человѣка всегда охватываетъ словомъ «я» всю совокупность организма; организмъ представляется ему какъ нѣчто единое, выраженіемъ чему и служитъ мѣстоименіе перваго лица. Научное изслѣдованіе исправляетъ это воззрѣніе и приводитъ къ тому убѣжденію, что организмъ можетъ служить основаніемъ для понятія нашего «я» лишь по стольку, по скольку онъ является носителемъ психическихъ функцій, и хотя «я», такимъ образомъ, является какъ сумма ощущеній, чувствъ, представленій и наблюденій, нами испытываемыхъ и переживаемыхъ. Придавая теперь мысли этой большую степень полноты и точности, мы считаемъ нужнымъ добавить, что хотя «я», какъ и всякое другое естественное явленіе, подчинено закону эволюціи и, слѣдовательно, не является, подобно Палладѣ, исходящею изъ головы Зевса, но образуется, формируется, установляется, «эвольвируетъ» рука объ руку съ эволюціей организма. Представляя собою «центръ тяжести психическихъ функцій», поднявшихся до высоты сознанія и обладающихъ стойкими сознательными энергіями, оно въ этомъ смыслѣ легко поддается сравненію съ «динамическимъ центромъ группы магнитовъ», расположенныхъ другъ подлѣ друга въ различныхъ направленіяхъ и снабженныхъ каждый своею безразличною точкой. Это образное сравненіе облегчаетъ пониманіе необходимости измѣненія динамическаго центра съ перемѣною группировки элементовъ. Эта же послѣдняя не можетъ не сдѣлаться иною, какъ только сила возбудимости частей подвергнется существенному измѣненію или, когда идетъ рѣчь объ эволюціи нашего «я», измѣненію органическому. Или еще точнѣе: единство нашего «я» есть координація извѣстнаго числа состояній организма, это — сцѣпленіе въ данный промежутокъ времени извѣстнаго количества отчетливыхъ состояній сознанія, сопутствуемыхъ другими, менѣе опредѣленными, и цѣлою массой состояній чисто-физіологическихъ. Координація эта непрестанно колеблется между двумя крайними точками: между совершеннымъ единствомъ и абсолютною дискординаціей; но даже и въ нормальномъ состояніи сознанія она бываетъ нерѣдко весьма недостаточна и представляетъ нѣсколько сосуществующихъ рядовъ, то прерывающихся, то переходящихъ одинъ въ другой. Во всѣхъ же случаяхъ неизмѣнно consensus сознанія остается подчиненнымъ consensus’у организма. Множественность органической индивидуальности, являющаяся, такимъ образомъ, въ связи съ процессомъ эволюціи, упрощаетъ основную психологическую задачу, устраняетъ изъ нея все мистическое и незакономѣрное и сводитъ всю психическую жизнь къ доступнымъ наукѣ фактамъ.

Имѣя передъ собой, вмѣсто идеи абсолютнаго единства какой-то трансцендентной субстанціи, аггрегатъ психическихъ состояній, координацію извѣстныхъ моментовъ психической жизни, подвижное и условное единство органическихъ функцій, мы должны представить себѣ теперь, какъ consensus элементовъ этого текучаго, измѣнчиваго, колеблющагося, множественнаго нѣчто переливается подобно игрѣ цвѣтовъ морской поверхности и ежемгновенно отражаетъ на себѣ вліяніе многоразличныхъ внутреннихъ и внѣшнихъ условій; связь, гармонія его элементовъ то укрѣпляется, то слабѣетъ, то нарушается отчасти или вполнѣ, то получаетъ высочайшую степень интензивности, то падаетъ до нудя. Эти безчисленные градаціи и оттѣнки, эти то рѣзкія, то едва уловимыя колебанія и пертурбаціи сложныхъ и многочисленныхъ элементовъ личности, будучи систематизированы и классифицированы, даютъ нѣсколько общихъ типическихъ картинъ и, прежде всего, представляютъ противуположеніе координаціи уравновѣшенной и устойчивой и координаціи шаткой и нестойкой, между которыми затѣмъ и располагаются уже группы или полосы всѣхъ остальныхъ промежуточныхъ оттѣнковъ. О пограничной чертѣ двухъ крайнихъ, противуположныхъ типовъ не можетъ быть, конечно, и рѣчи. Такой черты, какъ то и было тысячу разъ повторяемо на всѣ лады, нѣтъ и быть не можетъ. «Естественныя группы обозначаются всегда только одними своими ядрами (nuclei), но не имѣютъ очертаній (outlines); онѣ со всѣхъ сторонъ сливаются съ другими системами чуждаго имъ характера. Натуралистъ, при изображеніи природы, долженъ держаться того самаго принципа, котораго придерживается граверъ, — Начинать со свѣтлыхъ пятенъ, какъ исходныхъ точекъ, и мало-по-малу сгущать точки, пока не заполнятся промежуточныя пространства».

Психіатры теперь такъ и поступаютъ. Начнемъ съ извѣстнаго Крафтъ-Эбинга, который твердо установляетъ положеніе, что психопатическіе процессы не могутъ кореннымъ образомъ отличаться отъ процессовъ физіологической жизни, такъ какъ болѣзнь есть жизненный процессъ при ненормальныхъ условіяхъ и здоровье по отношенію къ ней не представляется абсолютною противуположностью. Между нормальнымъ и анормальнымъ состояніемъ организма существуютъ аналогіи и переходныя ступени. Элементы, изъ которыхъ строится психическая жизнь, остаются въ томъ и другомъ случаѣ одни и тѣ же, измѣняются только условія ихъ координаціи. Характеристическая черта болѣзненныхъ процессовъ заключается въ томъ, что они возникаютъ независимо отъ внѣшнихъ раздраженій, вслѣдствіе чего и нарушаютъ гармонію между сознаніемъ и явленіями окружающаго міра. Какая разница между человѣкомъ, погруженнымъ въ глубокую скорбь вслѣдствіе тяжкихъ утратъ, и человѣкомъ, унывающимъ безъ всякаго внѣшняго повода, скорбящимъ объ утратахъ воображаемыхъ? Въ сопоставленіи душевнаго состоянія обоихъ этихъ людей намъ представляется весьма ярко выраженная аналогія. Обыденная жизнь представляетъ множество такихъ аналогій и, благодаря имъ, становится невозможнымъ провести рѣзкую пограничную черту между физіологическимъ и патологическимъ состояніемъ. Въ большинствѣ случаевъ психическая болѣзнь начинается не разстройствомъ познавательныхъ способностей, а болѣзненными душевными движеніями, т.-е. разстройствами чувствъ: недостаточно мотивированными или вовсе не мотивированными настроеніями духа, душевными волненіями и явленіями ненормальной раздражительности характера. Всѣ эти состоянія аналогичны съ извѣстными состояніями вполнѣ здороваго1 человѣка. При внимательномъ разсмотрѣніи отдѣльныхъ случаевъ нельзя провести никакой раздѣлительной черты между душевными волненіями, еще не выходящими изъ области нормальнаго, и нѣкоторыми душевными движеніями, мотивированными хотя и въ слабой степени, но, судя по ихъ напряженности, продолжительности и временной потерѣ самосознанія, уже явно патологическими, какъ это мы наблюдаемъ въ извѣстныхъ случаяхъ болѣзненной мозговой организаціи и при нѣкоторыхъ нервныхъ болѣзняхъ.

Общая характеристика пониженія психической дѣятельности отъ уровня; нормальнаго къ анормальному или патологическому, очерченная въ предшествовавшихъ строкахъ, могла бы, если бы то было нужно для нашихъ цѣлей, распасться на спеціальныя разсмотрѣнія отдѣльныхъ рядовъ психическихъ моментовъ, смѣняющихъ здоровое состояніе личности съ болѣзненнымъ. Такіе ряды представляли бы, по удачному выраженію французскаго психіатра Глея, линіи наименьшаго сопротивленія каждаго отдѣльнаго типа психическому заболѣванію. Такъ, напримѣръ, печальное: настроеніе указывало бы на линію наименьшаго сопротивленія по отношенію къ меланхоліи, веселое — по отношенію къ маніи, мизантропія обозначала бы тяготѣніе къ нравственному помѣшательству, извѣстнаго пошиба фривольность — къ эротоманіи и т. д. Такая спеціализація, необходимая только для изученія частныхъ типовъ или случаевъ, не всегда прослѣживаемая даже и психіатрами въ курсахъ общей патологіи помѣшательства, для насъ была бы безполезна и удлинила бы только наше изложеніе. Мы остановимся далѣе на ближайшемъ разсмотрѣніи двухъ такихъ рядовъ, а теперь ограничимся общею характеристикою промежуточной между здоровьемъ и болѣзнью инстанціи, находимою въ сочиненіяхъ извѣстныхъ психіатровъ, и начнемъ съ Маудсли, который указываетъ на значительное число лицъ, безпрестанно встрѣчающихся въ обществѣ, которыя «отличаются эксцентричностью мысли, чувствованій и поведенія я которыя, не будучи положительно помѣшанными, обращаютъ, однако же, на себя вниманіе и крайне затрудняютъ рѣшеніе вопроса о ихъ нравственной и юридической отвѣтственности. Они до такой степени отличаются отъ обыкновенныхъ людей своими чувствованіями и мыслями, они совершаютъ такія странности, что всегда можно предположить въ нихъ крупицу помѣшательства; имъ присущъ тотъ темпераментъ, который можно назвать темпераментомъ сумасшедшихъ, т.-е. неустойчивостью или несостоятельностью ихъ нервныхъ элементовъ, обнаруживающеюся внезапными выходками, странными и импульсивными мыслями, чувствованіями и поведеніемъ. Такое состояніе, коренящееся очень часто въ наслѣдственной надорванности, можетъ быть названо спазмодическимъ неврозомъ». Такого же рода личностей описываетъ и Ломброзо, придавая имъ названіе маттоидовъ (отъ итальянскаго слова matto — сумасшедшій); онъ набрасываетъ бѣглый очеркъ характера маттоидовъ, руководствуясь, главнымъ образомъ, наблюденіями Раджи, который описалъ больныхъ этой категоріи подъ общимъ названіемъ «невропатовъ». Хорошую характеристику этихъ же лицъ даетъ проф. Бехтеревъ, называя ихъ «психопатами» и соединяя въ общую картину отдѣльныя черты, разбросанныя у разныхъ писателей по психіатріи, и дополняя эти данныя собственными наблюденіями. Общую же и весьма яркую картину всѣхъ этихъ представителей «наслѣдственнаго невроза» находимъ мы еще и у Шюле, который изображаетъ этого рода субъектовъ съ дѣтства хилыми и болѣзненными, то чувствительными къ чужому горю, то равнодушными тамъ, гдѣ другіе выказываютъ состраданіе, впадающими въ малѣйшее раздраженіе, доходящее иногда до судорогъ, и составляющими истинное мученіе для воспитателей. «Многіе изъ нихъ, — говоритъ Шюле, — остаются загадками для всѣхъ, такъ какъ рядомъ съ этимъ неисправимымъ темпераментомъ у нихъ часто обнаруживаются богатыя умственныя способности, а иногда даже по-истинѣ замѣчательная даровитость. Но и этотъ одинокій плодъ рѣдко вызрѣваетъ на наслѣдственной почвѣ: вскорѣ начинаютъ проступать эксцентрическія направленія ума, любовь къ пустякамъ, поразительная неровность логическаго развитія, широта взгляда въ одномъ случаѣ, узкость въ другомъ, — и все это безъ доступности воздѣйствіямъ, вѣчное, ходячее противорѣчіе, будто отдѣльныя душевныя направленія, обыкновенно стремящіяся къ одному общему центру тяжести, дѣйствуютъ всѣ только за свой счетъ. Такимъ образомъ, въ глазахъ внимательнаго наблюдателя усиливающаяся, по мѣрѣ дальнѣйшаго развитія, дисгармонія душевной, жизни — второй характеристическій признакъ описываемой формы — очень скоро подрываетъ обманчивыя надежды. Въ другихъ случаяхъ даже нѣтъ и обмана, такъ какъ уже съ самаго начала обнаруживается tardes ingenium. Часто около этого времени наслѣдственныя клейма начинаютъ выступать съ еще большею осязательностью. Является перемежаемость умственнаго развитія: вялость и безучастность смѣняются порывистою жаждой труда, безпричинное охлажденіе — горячею энергіей. Нѣтъ также недостатка въ болѣе серьезныхъ проявленіяхъ дефекта нравственной сферы, несмотря на нѣжный возрастъ: наклонность къ лжи и воровству, злорадство и жестокость, своимъ мрачнымъ свѣтомъ уже теперь освѣщаютъ передъ нами картину будущаго». Въ зрѣломъ возрастѣ душевный разладъ у такого рода личностей выступаетъ въ еще болѣе поразительной наготѣ. «Что бы ни начинали эти больные, все это они чрезъ нѣкоторое время снова бросаютъ; внутренняя неудовлетворенность, неугомонная страсть къ перемѣнамъ ради перемѣны, безъ всякихъ причинъ, обращаетъ въ ничто большую часть ихъ начинаній. Но вотъ, послѣ долгихъ метаній, найденъ настоящій путь, цѣль достигнута, и что же? — совершенно неожиданно появляется остановка въ развитіи, охота и интересъ къ излюбленному занятію, на которое потрачено такъ много труда и усердія, пропадаютъ, больной самъ не знаетъ почему, — и пропадаютъ, чтобы больше не воскреснуть. Это и есть преждевременное слабоуміе многихъ изъ такихъ наслѣдственныхъ существованій: взобравшись со стремительною быстротой на извѣстную высоту развитія, они завядаютъ, какъ лишенное соковъ дерево; ихъ наслѣдственное приданое было слишкомъ скудно и слишкомъ быстро растрачено». Тутъ, очевидно, немного уже надо сгустить краски, чтобы дойти до картины полнаго помѣшательства, до совершеннаго крушенія «логическаго отношенія» человѣка къ внѣшнему міру вообще и соціальной средѣ въ особенности. Очерченная же стадія, охватывающая преимущественно людей, не настолько еще нарушившихъ это логическое отношеніе, чтобы попасть подъ опеку или въ больницу, имѣетъ то особенно важное общественное значеніе, что опредѣляетъ нравственную цѣнность того немалаго количества людей, которые, вращаясь среди насъ и подчасъ вліяя на тѣ или другія дѣла, нечувствительно и незамѣтно, то тамъ, то сямъ, вносятъ свой духъ, коверкаютъ условія жизни по своему разумѣнію и подвергаютъ своему психопатическому вліянію здоровый ростъ той или иной личности, той или иной отрасли дѣятельности.

II.

Въ дополненіе общаго очерка психической дегенераціи, представленнаго въ предшествующей главѣ, остановимся еще только на двухъ спеціальныхъ рядахъ психическихъ явленій и покажемъ нисхожденіе ихъ отъ нормальнаго уровня до патологическаго. Я имѣю въ виду, во-первыхъ, иллюзіи и галлюцинаціи и, во-вторыхъ, ту особенную форму невропатическаго разстройства, которую нѣмцы называютъ «die Grübelsacht» и которую, пожалуй, можно назвать метафизическимъ помѣшательствомъ.

Джемсъ Сёлди, посвятившій цѣлую монографію изслѣдованію иллюзій и галлюцинацій, особенно налегаетъ на опроверженіи того обычнаго предразсудка, который, какъ видно, такъ же. силенъ въ Англіи, какъ и у насъ, будто между здравымъ и умственнымъ состояніемъ и такимъ, которое способно подвергаться иллюзіямъ и галлюцинаціямъ, проходитъ рѣзвая разграничительная черта. Обыденное мышленіе, — говоритъ Сёлди, — не разумѣющее такихъ различій, исключаетъ изъ числа здравомыслящихъ тѣхъ, которые подвержены иллюзіямъ и галлюцинаціямъ, а, между тѣмъ, нѣтъ ничего болѣе ошибочнаго, какъ такое мнѣніе. Сёлли доказываетъ, что если пассивныя и активныя иллюзіи (галлюцинаціи) и изучались до сихъ поръ, главнымъ образомъ, психіатрами, то это происходило оттого, что психіатры имѣли передъ глазами самыя рѣзкіе и опредѣленные случаи такого рода разстройствъ; въ особой же степени иллюзіи и галлюцинаціи встрѣчаются у людей здоровыхъ и должны быть разсматриваемы какъ естественныя условія человѣческой жизни вообще. Изучившему эти явленія извѣстно, что иллюзіи и галлюцинаціи въ нормальной и патологической сферѣ переходятъ однѣ въ другія съ такою нечувствительною постепенностью, что изученіе ихъ нельзя не вести совмѣстно. Научное изслѣдованіе иллюзій должно, такимъ образомъ, сдѣлаться выходомъ не только въ науку о психическихъ разстройствахъ, но и въ психологію и теорію познанія. Оно, кромѣ того, должно пролить много свѣта на нѣкоторыя важныя историческія личности и событія, которыя внѣ этого свѣта остаются или совершенно непонятными, или извращенными ложнымъ толкованіемъ. Психіатрія входитъ тутъ въ самую близкую связь съ этикой и соціологіей, такъ какъ она, по мѣткому выраженію Гуичарди, разсматриваетъ человѣческій мозгъ какъ «органъ исторіи». Мы имѣли случай указать въ нашемъ этюдѣ «о буддійскомъ нравственномъ тинѣ» важное значеніе теоріи галлюцинацій на измѣненіе мистическихъ движеній и добавимъ теперь, что въ исторіи буддизма, также какъ и въ исторіи другихъ аналогическихъ явленій соціально-патологическаго характера, можно прослѣдить цѣлый рядъ ступеней, ведущихъ отъ нормальнаго или близкаго къ нормальному состоянію до совершенно типичнаго галлюцинаторнаго помѣшательства.

Переходя теперь къ «метафизическому помѣшательству», мы, прежде всего, замѣтимъ, что линіею наименьшаго сопротивленія, по которой всякая, предающаяся метафизическому паренію, личность можетъ низойти до психическаго разстройства, слѣдуетъ считать болѣе или менѣе присущій всякому истинному метафизику поэтическій даръ или — соотносительно — приложеніе всякимъ метафизикомъ присущаго ему поэтическаго дара къ изслѣдованію отвлеченныхъ вопросовъ.

Положеніе это требуетъ нѣсколько пространнаго разъясненія.

Англійскій психіатръ Тривзъ — въ статьѣ, о которой мы когда-нибудь поговоримъ подробно — путемъ обстоятельнаго и тщательнаго анализа доказываетъ, что основное свойство поэтическаго ума заключается въ неспособности точно отражать внѣшнія условія и положенія. Поэтому, утверждаетъ Тривзъ, поэты должны считаться людьми ненормальными, и отъ нихъ можно ожидать аномалій не въ однихъ только проявленіяхъ ихъ поэтическаго творчества, а и во многихъ другихъ отношеніяхъ. И въ самомъ дѣлѣ, жизнеописанія извѣстныхъ поэтовъ показываютъ, что они были крайне неспособны относиться нормально къ дѣйствовавшимъ на нихъ стимуламъ и всегда проявляли массу эксцентричностей и массу несообразностей въ интеллектуальномъ, моральномъ и соціальномъ отношеніяхъ. Исключенія, конечно, всегда были, но здѣсь идетъ рѣчь не объ исключеніяхъ, а о тѣхъ лишь явленіяхъ, которыя могутъ считаться общими. Подмѣчая несообразности поэтовъ, можно прослѣдитъ незамѣтный переходъ отъ поэтическаго настроенія къ помѣшательству. Нерѣдко понтовъ считаютъ помѣшанными, и, въ свою очередь, въ нерѣдкихъ случаяхъ помѣшательства на первый планъ выступаетъ полная неспособность правильно усвоивать и упорядочивать впечатлѣнія. Значеніе этихъ впечатлѣній очень часто преувеличивается и вообще обнаруживается если не поэтическая способность, то, по крайней мѣрѣ, преобладаніе воображенія. Фантастическія представленія, иллюзіи и галлюцинаціи сумасшедшихъ бываютъ иногда поразительны, и если въ нихъ нерѣдно отсутствуютъ изящество и красота, то это происходитъ оттого, что психически-больные часто бываютъ лишены того регулятива, который всегда есть у истиннаго поэта и который ставитъ его въ возможность отличать прекрасное отъ безобразнаго.

Если мы остановимъ наше вниманіе на томъ, не разъ уже указываемомъ, фактѣ что непосредственно къ поэтамъ примыкаютъ метафизики, то намъ не трудно будетъ расширить приложеніе мысли Тривза. Что такое метафизики, какъ не своего рода поэты? Метафизики — это такія творческія натуры, умъ которыхъ не принимаетъ замѣчаемыхъ ими событій и фактовъ просто и опредѣленно, не изслѣдуетъ при свѣтѣ знанія, пріобрѣтеннаго ранѣе, не сравниваетъ съ другими дѣйствительно однородными событіями и фактами, не провѣряетъ ихъ неизмѣнно опредѣленными пріемами и способами, но реагируетъ на эти событія и факты подобно уму поэтическому, т.-е., какъ то выяснилъ Тривзъ, сводитъ ихъ къ чему-то новому, къ продукту своего собственнаго творчества. Вся разница между метафизикомъ и поэтомъ только и заключается въ томъ, что мысль поэта устремляется въ міръ образовъ, въ міръ представленій, а мысль метафизика — въ міръ абстракцій, въ міръ понятій. И метафизикъ, какъ поэтъ, не можетъ справляться съ дѣйствующими на него стимулами, а принимаетъ ихъ на почву зыбкую и подвижную своего воображенія и тотчасъ же уносится за предѣлы возможнаго опыта, въ міръ, существующій только въ его мысли. По этой причинѣ метафизики, какъ и поэты, проявляютъ массу эксцентричностей и несообразностей, и затѣмъ, по этой наклонной плоскости, легко спускаются до того умственнаго состоянія, въ которомъ исчезаетъ возможность правильно усвоивать и упорядочивать впечатлѣнія. «Уже давно замѣчено, что метафизиковъ слѣдуетъ считать поэтами, не угадавшими своего призванія», — говоритъ Рибо. И, развивая свою мысль, онъ проводитъ остроумную параллель между поэтами и метафизиками, показывая, какъ тѣсно примыкаютъ одни къ другимъ и какъ даже вовсе сливается высокая поэзія и метафизика, напримѣръ, въ третьей части великой поэмы Данте. Рибо сближаетъ картезіанизмъ съ трезвою и размѣренною поэзіей XVII вѣка и логику Гегеля съ великою поэмой Гёте. Онъ припоминаетъ изреченіе Гегеля: «одни мистики только умѣли философствовать» и спрашиваетъ по этому поводу: «не значитъ ли это, что метафизика считается тѣмъ болѣе возвышенною, чѣмъ она болѣе походитъ на мечты и грезы?» «Намъ пришлось бы прослѣдить всю исторію метафизики, — говоритъ онъ, — для того, чтобы вполнѣ уяснить все сходство ея съ поэзіей». Противупоставляя пріемъ науки пріемамъ метафизики, Рибо дѣлаетъ еще одно замѣчаніе, которое какъ нельзя лучше указываетъ на ту наклонную плоскость или ту линію наименьшаго сопротивленія, которая является фатальною для метафизическихъ умовъ. Допуская для примѣра, что математику стали разрабатывать метафизики, Рибо говоритъ, это они, несомнѣнно, задались бы, прежде всего, изысканіемъ принциповъ, а потому ихъ работа заключалась бы въ разсмотрѣніи аксіомъ, обсужденіи законности метода, рѣшеніи вопросовъ о томъ, что такое — количество, мѣра, время, пространство; и они никогда не сознали бы въ себѣ рѣшимости приняться за самое дѣло. Они могли бы даже потеряться въ странныхъ системахъ чиселъ, подобно Пиѳагору и Платону. Выходитъ, однимъ словомъ, что мечтательство погубило бы ихъ дѣло. Тщетно напрягаясь силою творчества найти начало всѣхъ началъ, они не только не дождались бы результата всѣхъ результатовъ, но не дождались бы ровно ничего. Злополучіе метафизиковъ — всегда тянуть свою нить не иначе, какъ изъ-за надзвѣздныхъ сферъ, и никогда не дотягивать ее до земли — сказалось бы и въ этомъ случаѣ, какъ и въ тысячѣ другихъ.

Метафизики, впрочемъ, ставятъ себѣ выспренность эту въ заслугу, и каждый изъ нихъ готовъ, конечно, повторить вслѣдъ за бездарнымъ, но искреннимъ поэтомъ:

«Вспылалъ мой умъ ужасной жаждой!

И, какъ растопленный металъ,

Огнемъ бѣжитъ по мысли каждой

Зловѣщій грохотъ всѣхъ началъ!»

Но всецѣло отдаваясь «грохоту всѣхъ началъ», метафизикъ не знаетъ, что его, какъ Данте, заблудившагося въ темномъ лѣсу, ждутъ на пути страшилища, появленіе которыхъ предвидѣлъ ученый и свойство и значеніе которыхъ онъ описалъ. Джемъ Сёлли, въ сочиненіи, на которое мы уже ссылались, удѣлилъ нѣсколько страницъ и тѣмъ иллюзіямъ, которыя возникаютъ «изъ преувеличенія значенія сознанія», или — какъ, по-моему, точнѣе выразилась бы та же мысль — изъ смѣшенія сознанія и знанія. Нѣкоторые философы, говоритъ Сёлли, предполагаютъ, что, вопрошая свое сознаніе, они отстраняютъ отъ себя всякій рискъ заблужденія. Свидѣтельство сознанія представляется для этого рода мыслителей запечатлѣннымъ высшею авторитетностью, не подлежащею сомнѣнію. И они, въ самомъ дѣлѣ, всегда ссылаются на свое сознаніе, какъ на послѣднюю инстанцію во всѣхъ философскихъ спорахъ. А, между тѣмъ, тутъ легко и оказывается иллюзія, вмѣсто истины. Такъ, напримѣръ, при рѣшеніи вопроса о простѣйшихъ неразложимыхъ состояніяхъ сознанія, философу, довѣряющему одному внутреннему наблюденію или свидѣтельству сознанія, всегда можно поставить на видъ слабость его вниманія или другой недостатокъ его метода и усомниться въ вѣрности его выводовъ. Точно также, если философы этого пошиба утверждаютъ, что понятіе пространства не заключаетъ въ себѣ мускульнаго чувства, — иллюзія ихъ легко можетъ происходить отъ несовершенства внутренняго анализа. Самимъ психологическимъ явленіямъ присуща извѣстная сложность и запутанность, поощряющая заблужденія самонаблюденія. Такъ, напримѣръ, когда представители извѣстныхъ философскихъ направленій заявляютъ о своей пресловутой способности познавать интуитивно самый фактъ того самопобудительнаго (спонтанейнаго) самоопредѣленія нашей дѣятельности, которое стоитъ выше вліянія мотивовъ и заправляетъ этимъ вліяніемъ, то мы можемъ усмотрѣть, что это представленіе возникаетъ частью изъ смѣшенія фактовъ настоящаго момента самосознанія съ выводами, изъ него дѣлаемыми, частью изъ естественнаго предрасположенія нашего «я» облекаться высшею мощью абсолютной самобытности.

Такимъ же путемъ ошибочнаго самонаблюденія возникаютъ и другія философскія иллюзіи, которыя отчасти представляются, впрочемъ, переживаніями (survivais) грубѣйшихъ иллюзій обыденнаго мышленія, смягчившихъ только свои формы.

Можетъ случиться, однако же, что «грохотъ всѣхъ началъ», получивъ въ иллюзіяхъ всякаго рода только укрѣпляющее его питаніе и, лишась послѣдняго регулятива, «вскипаетъ такой ужасной жаждой», утоленіемъ которой можетъ быть только одинъ бредъ. Такъ и совершится постепенное нисхожденіе отъ нормальнаго состоянія къ патологическому. Катастрофа эта, само собою разумѣется, можетъ совершиться и при другихъ условіяхъ и иными путями; но, такъ или иначе, а намъ представится, бредъ чисто-метафизическаго характера. Съ однимъ изъ обращиковъ этого бреда мы теперь и ознакомимся.

«Что за странное слово „Mensch“ (человѣкъ), — говоритъ больной д-ра Бергера. — Въ началѣ буква ы, въ концѣ — шипящая; и зачѣмъ же именно такъ звучитъ это слово? Я произношу его громко нѣсколько разъ и прихожу, наконецъ, къ сомнѣнію, въ самомъ ли дѣлѣ произношу я то именно слово, которое соотвѣтствуетъ понятію „человѣкъ“? Быть можетъ, я произношу слово, означающее совсѣмъ иной предметъ, — почему я непремѣнно долженъ былъ попасть на правильное выраженіе? Да и существуетъ ли основаніе для того, чтобъ извѣстное слово, за исключеніемъ звукоподражательныхъ, непремѣнно выражало такое-то опредѣленное понятіе? Не одинаково ли владѣютъ даромъ слова нѣмцы и французы, напримѣръ, и почему у однихъ говорится „l’homme“, у другихъ — „Mensch“? И такъ, нѣтъ разумныхъ основаній для того или иного выраженія. Значитъ, произволъ, — произволъ, внѣ насъ существующій, — предустановляетъ даже рѣчь людей, которые, однако же, если не что другое, то свою рѣчь должны бы были установить на разумныхъ основаніяхъ, такъ, чтобы народъ, имѣющій значеніе въ духовномъ отношеніи, могъ дать всякой вещи соотвѣтствующее ей наименованіе; но нѣтъ, все это уже предустановлено… Человѣкъ движется вообще по предопредѣленнымъ путямъ, и если ему удается открыть что-либо, какъ ему кажется, своимъ разумомъ и своими усиліями, если ими онъ объясняетъ какое-нибудь явленіе, то онъ становится, вѣдь, только орудіемъ, которое осуществляетъ то, что должно было осуществиться. И эти люди хотятъ еще утверждать, что они сами открыли истину! И они же подымаютъ еще объ этомъ споръ и стараются убѣдить другъ друга! И всякій требуетъ признанія, что онъ де, въ силу своей изъ ряду вонъ выходящей проницательности и наблюдательности, двигался впередъ и осчастливилъ міръ извѣстною дозой прогресса!… И такъ, предустановленный произволъ предопредѣляетъ прогрессъ, онъ вынуждаетъ изобрѣтенія и поступательное знаніе законовъ природы. Если бы творящая сила пожелала устроить природу иначе, могла ли бы она это совершить? И тогда естествоиспытатели съ тою же логичностью доказывали бы, что такъ именно все должно быть и иначе быть не можетъ, а пасторы съ тѣмъ же благоговѣніемъ восхваляли бы мудрость, проявляющуюся даже и въ мелочахъ».

Этотъ философствующій больной никогда не могъ угомонить своего усугубленія въ мысляхъ о всякаго рода предметахъ. Какъ истинный метафизикъ, онъ, погружаясь въ пучины глубокомыслія, не оставлялъ въ покоѣ и самыя обыденнѣйшія явленія, и по поводу ихъ тотчасъ же начиналъ философствовать.

«Почему, — спрашивалъ онъ, — у стула четыре ножки? Почему не одна? Если мы отвѣтимъ, что стулъ, имѣющій только одну ножку, долженъ, согласно законамъ природы, упасть, то моя мысль не можетъ удовлетвориться такимъ отвѣтомъ, и я снова спрашиваю: зачѣмъ этотъ законъ природы именно таковъ? Зачѣмъ не существуетъ, напримѣръ, такого, въ силу котораго стулъ могъ бы, повинуясь особеннаго рода притяженію, держаться на одной ножкѣ, и лишь только вмѣсто нея устраивалось бы двѣ или болѣе, — тотчасъ же, подъ вліяніемъ силы, подобной электричеству, вслѣдствіе образованія особаго рода электрической цѣпи, отъ соприкосновенія двухъ ножекъ съ поломъ, возникало бы проявленіе не притягательной, а отталкивающей силы, и внезапно лишнія ножки стула отбрасывались бы и стулъ падалъ?».

Мнѣ остается сказать въ заключеніе этой главы, что психическая дегенерація, выражающаяся въ разнаго рода психическихъ болѣзняхъ, классификаціи которыхъ можно найти въ курсахъ психіатріи, всегда почти имѣетъ и внѣшнее выраженіе или, какъ говоритъ Морель, свой «типическій отпечатокъ». Отпечатокъ этотъ можетъ бросаться въ глаза даже и тогда, когда мы только просмотримъ атласъ рисунковъ знаменитаго сочиненія Мореля. Но замѣтимъ при этомъ случаѣ, что основою психическаго вырожденія все же таки остается строеніе мозга и его функціи, а потому внѣшнее проявленіе иногда можетъ быть и обманчиво для глаза обыкновеннаго наблюдателя. Д-ръ Флоринскій обращаетъ вниманіе на то, что дегенеративныя формы, не гармонирующія съ физіологическими отправленіями органовъ, не указываютъ на улучшеніе народа даже въ физическомъ отношеніи. Если искусственная форма разнаго рода животныхъ и цѣнится хозяевами, то не надо забывать, что формы эти всегда идутъ въ ущербъ общему здоровью и крѣпости этихъ животныхъ и нужны человѣку для извѣстныхъ спеціальныхъ цѣлей. Вслѣдствіе этого, свинья, до безобразія заплывшая жиромъ, или изнѣженный рысакъ, пригодный только для удовольствія и тщеславія его хозяина, считаются лучше обыкновенной свиньи и здоровой, крѣпкой лошади. Въ человѣческомъ же родѣ такихъ спеціальныхъ цѣлей для усовершенствованія и, слѣдовательно, исключительной заботы о своемъ породистомъ носѣ, рукахъ, ногахъ и пр. существовать не должно. Граціозныя формы и тонкія черты могутъ считаться совершенствомъ въ такомъ только случаѣ, когда онѣ составляютъ не исключительную задачу улучшенія породы, когда развитіе ихъ не идетъ въ ущербъ физіологическому отправленію и гармоническому развитію болѣе существенныхъ и важныхъ органовъ. «Развивать однѣ внѣшнія формы чисто съ эстетическою цѣлью значитъ содѣйствовать вырожденію породы, точно такъ же, какъ подобное вырожденіе мы должны признать въ зоологическомъ смыслѣ и за вышеупомянутыми животными, хотя они и считаются въ хозяйственномъ отношеніи усовершенствованными».

III.

Выше было замѣчено, что «естественныя группы обозначаются только двоими ядрами, но не имѣютъ очертаній и со всѣхъ сторонъ сливаются съ другими системами чуждаго имъ характера». Согласно этому основному положенію, ряды психическихъ состояній, идущіе отъ нормальныхъ типовъ къ патологическимъ, предполагаются какъ бы представляющими крайнее постепенное и едва замѣтное сгущеніе красокъ, но оба конечные пункта этихъ родовъ, ядра или соотвѣтствующіе имъ въ данномъ случаѣ типы, предполагаются опредѣленными, постоянными и безусловными. Эта опредѣленность, постоянство и безусловность могутъ быть допускаемы, однако же, только до тѣхъ поръ, пока мы разсматриваемъ изучаемый комплексъ явленій въ одномъ лишь исключительномъ, психологическомъ отношеніи, пока мы беремъ его безотносительно ко времени и мѣсту. Мы искусственно создаемъ опредѣленность и постоянство нашихъ конечныхъ пунктовъ, мы умышленно, такъ сказать, обусловливаемъ ихъ для уясненія нашего тезиса; но немедленно затѣмъ мы должны признать, что, относя конечные пункты нашихъ рядовъ или ядра противуполагаемыхъ естественныхъ группъ къ опредѣленной эпохѣ или опредѣленной странѣ, мы и ихъ самихъ дѣлаемъ неопредѣленными, непостоянными и условными. Такимъ образомъ, наше основное положеніе о постепенности перехода нормальнаго состоянія въ патологическое должно получать въ каждомъ данномъ случаѣ свое конкретно-индивидуальное значеніе, подвергаясь во времени и въ пространствѣ безчисленнымъ передвиженіямъ и колебаніямъ.

Возьмемъ для примѣра такъ называемое «импульсивное помѣшательство»; въ настоящее время оно считается совершенно опредѣленною формой психическаго разстройства и во всякомъ курсѣ психіатріи можно найти его описаніе, и, однако же, не всегда это было такъ. Шюле говоритъ, что импульсивное помѣшательство открывается или сразу, какимъ-нибудь внезапнымъ насиліемъ, или же предварительно хранится въ сознаніи больнаго въ видѣ темнаго влеченія. Въ первомъ случаѣ больнаго толкаетъ какая-то невѣдомая сила, о которой онъ не въ состояніи дать себѣ никакого отчета; во второмъ импульсъ принимаетъ какой-нибудь болѣе или менѣе опредѣленный складъ: чей-то голосъ повелѣваетъ больному совершить какой-нибудь чудовищный поступокъ и т. п. Вообще импульсивный больной предается своему роковому влеченію въ припадкѣ внезапнаго замѣшательства, часто влекомый какъ бы темною силой, но онъ при этомъ сохраняетъ самосознаніе, хотя и теряетъ самообладаніе. Иной разъ онъ совершаетъ поступокъ совершенно равнодушно, но всегда при сознаніи чего-то роковаго, чего-то допускающаго одно слѣпое повиновеніе. Д-ръ Ле-Бонъ, характеризуя импульсивныхъ субъектовъ, говоритъ, что они, подобно дикарямъ, женщинамъ и дѣтямъ, руководствуются однимъ только моментальнымъ побужденіемъ. Разсудокъ не играетъ у нихъ роли посредствующей инстанціи между побужденіемъ и поступкомъ, какъ у людей сравнительно высшаго развитія. Смотря по возбуждающимъ ихъ мотивамъ, для нихъ и порокъ, и добродѣтель могутъ быть одинаковы доступны. Съ одинаковою ясностью совершая дѣянія героическія и самыя черныя преступленія, они готовы или броситься въ пламя для спасенія незнакомца, или убить того, кто навлечетъ на себя ихъ ненависть. Цѣлые народы обладали такимъ импульсивнымъ характеромъ. Итальянцы среднихъ вѣковъ и эпохи Возрожденія представляютъ одинъ изъ совершеннѣйшихъ образцовъ. Остановимся для примѣра на фактахъ, которые даютъ намъ мемуары извѣстнаго Бенвенуто Челлини. Онъ разсказываетъ, какъ его братъ, узнавъ, что одинъ изъ его друзей былъ убитъ караульными солдатами, «разражается такими криками бѣшенства, что было слышно за десять миль», и затѣмъ, найдя убійцу, онъ тотчасъ же бросается на него и вонзаетъ ему шпагу въ животъ. Товарищи павшаго въ свою очередь накидываются на нападающаго и ранятъ его смертельно. Челлини желаетъ немедленно же отомстить за смерть брата, но ему препятствуютъ, тогда онъ подстерегаетъ врага, наконецъ, настигаетъ его и пытается отрубить ему голову ударомъ ножа. Противникъ, опасно раненый, старается скрыться, но Челлини догоняетъ и вонзаетъ ему кинжалъ въ спину съ такою силой, что не можетъ вытащить его назадъ. Папа узнаетъ о случившемся, но такъ какъ онъ находится въ хорошемъ расположеніи духа въ этотъ день, то и не придаетъ происшествію никакого значенія.

Папѣ этому былъ, впрочемъ, свойственъ такой же импульсивный характеръ, какъ и всѣмъ его современникамъ. Возникаетъ новое происшествіе: Бенвенуто Челлини встрѣчаетъ на улицѣ пріятеля своего Бенедетто, который завязываетъ съ нимъ ссору; Челлини тотчасъ хе бросаетъ ему въ физіономію первые попавшіеся подъ руку камни и ранитъ противника, но не серьезно, такъ что раненый можетъ въ тотъ хе день приняться за свои обычныя занятія. О приключеніи этомъ разсказываютъ папѣ. Первосвященникъ, находящійся этотъ разъ въ дурномъ настроеніи, немедленно же отдаетъ приказъ губернатору арестовать Челлини и немедленно же повѣсить, прибавляя, что губернаторъ не долженъ являться къ нему на глаза ранѣе, чѣмъ не исполнитъ этого приказанія. Челлини удается скрыться, и тотъ же папа, который утромъ хотѣлъ повѣсить великаго художника, объявляетъ вечеромъ, что «ни за что на свѣтѣ не желаетъ погубить его». Всѣ эти личности повинуются инстинктивнымъ импульсамъ, такъ же мало колеблясь, какъ мало колеблется кошка, бросаясь на попадающуюся ей на глаза мышь.