РМ 1881 (ДО)

Причины гусситско-таборитскаго движенія *).

) Настоящая глаза представляетъ собою отрывокъ изъ большаго этюда «О гусситствѣ и таборитствѣ», который въ свою очередь составляетъ часть приготовляемаго къ печати изслѣдованія о «народныхъ движеніяхъ славянскаго племени».

Главное впечатлѣніе, которое выноситъ каждый, кто знакомится съ исторіей гусситско-таборитской войны, кто узнаётъ про эти безчисленныя битвы и сраженія, про эти сотни раззоренныхъ, обращенныхъ въ груду пепла и мусора городовъ, тысячи стертыхъ съ лица земли селъ и деревень, десятки тысячъ стоптанныхъ и сожженныхъ полей, сотни тысячъ убитыхъ людей, — главное впечатлѣніе, которое выносишь изъ этого моря крови и вообще изъ всей суммы произведеній сумятицы есть, безъ сомнѣнія, впечатлѣніе необыкновенной силы, необыкновенной интенсивности чешскаго движенія. И дѣйствительно, оно принадлежитъ къ самымъ сильнымъ, къ самымъ упорнымъ движеніямъ, какія только извѣстны за все время историческаго существованія человѣчества. Изъ войнъ, которыя когда-либо велись ново-европейскими народами, гусситскія — самыя упорныя. Страшна была столѣтняя война, истощившая Англію и Францію; но то были двѣ могущественныя націи, занимавшія первыя мѣста въ ряду европейскихъ народовъ. Продолжительна и ожесточенна была тридцатилѣтняя война, потому что вся Европа раздѣлилась на двѣ равныя враждующія стороны. Войны Людовика XIV, семилѣтніе походы Наполеона — все это можетъ-быть мало чѣмъ уступить гусситскимъ войнамъ; но вѣдь опять-таки дѣйствующими лицами въ нихъ являлись могущественнѣйшіе европейскіе народы, и притомъ очень рѣдко одни, а большею частію въ коалиціи. Одна только борьба революціонной Франціи противъ соединенныхъ монарховъ можетъ идти въ нѣкоторую параллель геройской оборонѣ малочисленнаго народа противъ полчищъ цѣлой Европы. Но не слѣдуетъ, однако же, забывать того, что революціонныя войны длились всего нѣсколько лѣтъ, а гусситскія — нѣсколько десятковъ лѣтъ. Притонъ же Франція много-много обширнѣе, богаче и населеннѣе небольшаго Чешскаго королевства.

Какъ же сильны и могущественны должны быть тѣ причины, которыя послужили источникомъ такой необыкновенной выдержки и нравственной бодрости?

Мы сказали — «сильны и могущественны». Сильныя должны были существовать причины, не зависѣвшія отъ чеховъ, сильнымъ долженъ быть гнетъ, вызвавшій противодѣйствіе, и могущественною должна быть высота нравственнаго чувства, нашедшаго въ самомъ себѣ такую несокрушимую опору.

Но, къ удивленію, изъ этихъ двухъ факторовъ всякаго народнаго движенія въ гусситско-таборитскомъ вы находите только второй. Если вы станете искать въ Чехіи XIV вѣка обычныя причины народнаго неудовольствія, вы ихъ не найдете. Конечно, до райскаго житья было очень далеко, но вѣдь припомните только объемъ протеста, — вспомните, что во всѣхъ народныхъ движеніяхъ дѣйствіе и противодѣйствіе всегда находятся между собою въ самой строгой гармоніи.

И дѣйствительно, мы видимъ, что изслѣдователи, мало обращающіе вниманіе на высоту нравственнаго чувства, какъ могущественнаго фактора въ жизни славянскихъ народовъ, становятся совершенно въ-тупикъ. Профессоръ Гёфлеръ — ученый, сдѣлавшій изъ гусситско-таборитской эпохи свою спеціальность — прямо говоритъ:

«Послѣ многолѣтнихъ занятій гусситствомъ я не могу себѣ дать никакого отчета, какимъ образомъ дѣло дошло до революціи, — до такой степени она мало проистекала изъ положенія вещей».

Недоумѣніе почтеннаго профессора объясняется тѣмъ, что дѣйствительно трудно подвести гусситско-таборитское движеніе подъ одинъ изъ обычныхъ видовъ народнаго протеста. Протестъ политическій, національный, экономическій и религіозный — вотъ типы, подъ которые можетъ быть подведено всякое народное движеніе. Бываетъ, конечно, и смѣшеніе всѣхъ этихъ элементовъ, но одинъ какой-нибудь преобладаетъ и даетъ окраску цѣлому. Жакеріи были протестомъ экономическимъ, хотя конечно и желаніе политической равноправности играло въ нихъ роль. Такой же характеръ носятъ крестьянскія войны въ Германіи, разиновщина, пугачовщина и гайдамачина у насъ. Революція 1789 года была преимущественно политическая, хотя она встрѣтила откликъ и въ экономически-у гнетенномъ крестьянствѣ. Реформація была протестомъ религіознымъ, хотя и въ ней нежеланіе откармливать католическое духовенство и желаніе князей захватить богатства духовенства играли не послѣднюю роль. Наконецъ, многочисленныя возстанія балканскихъ славянъ слѣдуетъ назвать національнымъ протестомъ, хотя и въ нихъ экономическое угнетеніе народа турецкими податями и поборами имѣло огромное значеніе.

Къ какой же категоріи слѣдуетъ причислить гусситовъ и таборитовъ?

Отвѣтъ на это намъ можетъ дать только картина внутреннихъ отношеній Чехіи XIV и начала XV вѣка. Картина эта покажетъ намъ, что гусситство и таборитство нельзя назвать экономическимъ протестомъ, потому что чешскому простому люду относительно жилось куда лучше, чѣмъ въ остальной Европѣ, — что чешское движеніе нельзя назвать политическимъ неудовольствіемъ, потому что въ Чехіи не было политическаго гнета, — что тутъ не примѣнимо понятіе религіознаго протеста, потому что подъ религіозными требованіями наиболѣе характерныхъ представителей движенія таборитовъ скрывалось совсѣмъ иное содержаніе, — что, наконецъ, было бы совершенно неосновательно приписывать гусситству преимущественно національный характеръ, хотя, несомнѣнно, вражда между чешской и нѣмецкою народностью подливала масла въ огонь.

Мало имѣя сходныхъ чертъ съ обычными видами народныхъ протестовъ, гусситство представляетъ собою крайне рѣдкій случай чисто-нравственнаго движенія. Противъ этого эпитета можно спорить, потому что во всякомъ протестѣ выражается стремленіе возстановить нарушенную правду и справедливость и, слѣдовательно, въ основѣ его лежитъ нравственная чуткость, готовность подкрѣпить слово дѣломъ. Но нельзя же не назвать болѣе нравственнымъ того, кто возстаетъ только во имя попранной неправды, чѣмъ того, кто возстаетъ потому, что эта неправда не даетъ ему свободно вздохнуть. Мы потому и называемъ гусситство чисто-нравственнымъ движеніемъ, что оно проистекло не отъ обилія чинимой чехамъ, а отъ обилія въ нихъ стремленія къ правдѣ.

I.

Какъ и всѣ славяне, чехи въ началѣ своего историческаго существованія отличались отъ другихъ народовъ большимъ развитіемъ демократическихъ чувствъ. Хотя новѣйшая сравнительная антропологія и доказываетъ, что всѣ народы проходятъ однѣ и тѣ же ступени развитія, она этимъ ничуть, однакоже, не желаетъ сказать, что всѣ народы одинаково долго пребываютъ на той или другой степени развитія и что всѣмъ народамъ та или другая степень развитія одинаково приходится по вкусу. Интенсивность прохожденія общихъ всѣмъ народамъ фазисовъ различна и это-то и создаетъ племенныя особенности. Нѣтъ никакого сомнѣнія, что и германцы, и галлы, и иберы, также какъ и славяне — на зарѣ своего историческаго существованія были болѣе демократичны, чѣмъ въ позднѣйшія времена, когда вмѣстѣ съ «культурой» явилось угнетеніе слабыхъ и неимущихъ. Но развѣ всѣ эти народы одинаково стойко отстояли свою первобытную свободу? Посмотрите, какъ быстро и прочно утвердилось въ Германіи крѣпостное право и какъ медленно, на протяженіи многихъ вѣковъ, можно даже сказать цѣлаго тысячелѣтія, оно прививалось славянскому праву. Вотъ почему мы ничуть не впадаемъ въ противорѣчіе съ новѣйшей антропологіей, когда говоримъ, что демократичность есть племенная особенность славянства. Не въ томъ смыслѣ она — славянская особенность, что у другихъ ея не было, а въ томъ, что славяне цѣпче другихъ народовъ ухватились за нее. Византійскіе писатели знали много первобытныхъ народовъ: и германцевъ, и гунновъ, и куманъ, и хазаръ, и множество другихъ. Всѣ эти народы были одинаково первобытны и однакоже демократичность (такъ-таки полнымъ аѳинскимъ терминомъ δεροκρατία) византійцы отмѣчаютъ только у славянъ.

Дальнѣйшія доказательства отвлекли бы насъ въ сторону, и потому ограничимся здѣсь однимъ, касающимся предмета статьи: сравнимъ чеховъ съ аборигенами Чехіи — кельтическимъ племенемъ боевъ. Это сравненіе покажетъ намъ, что далеко не всѣ народы, находясь на одной и той же ступени развитія, имѣютъ одни и тѣ же общественныя понятія и учрежденія.

О жизни самихъ боевъ не сохранилось особенно много указаній, но нѣтъ никакого основанія полагать, чтобъ она чѣмъ-нибудь отличалась отъ образа жизни кельтовъ Галліи и Италіи, о которыхъ осталось больше извѣстій.

Всякое кельтское племя «распадалось на множество самостоятельныхъ другъ отъ друга волостей, но народъ въ нихъ раздѣлялся на наслѣдственныя сословія съ весьма неравными правами. Жреческое сословіе друидовъ пользовалось огромнымъ вліяніемъ, благодаря своей іерархически-судейской власти и страху предъ религіознымъ проклятіемъ, предать которому зависѣло отъ него. Дворянство было сильно земельною собственностью и установившеюся въ средѣ низшихъ классовъ привычкою подыскивать себѣ дворянина-покровителя. Оно одно вело войну и скоро захватило, всю власть въ свои руки. Народъ хотя и былъ первоначально свободенъ, но не имѣлъ однакоже никакихъ средствъ заставить слушать себя, кромѣ вступленія въ число кліентовъ могущественныхъ дворянъ, которые за принятіе подъ свою защиту пользовались услугами защищаемыхъ».

Ничего подобнаго мы не встрѣчаемъ у чеховъ. Первыя слабыя проявленія сословныхъ перегородокъ появляются не раньше III вѣка. То-есть когда чехи стояли на неизмѣримо высшей ступени культуры, чѣмъ кельты первыхъ вѣковъ по Р. Х., когда у нихъ появилась уже литература и были такіе лѣтописцы, какъ Козьма Пражскій. Чрезвычайно характерна фраза, которую этотъ самый Козьма влагаетъ въ уста Премысла, перваго князя чешскаго. Изъ земледѣльца сдѣланный княземъ, Премыслъ обращается къ своимъ будущимъ преемникамъ и увѣщеваетъ ихъ не злоупотреблять властью.

«Пусть помнятъ наши потомки про свое происхожденіе, пусть не допустятъ себя до того, чтобъ угнетать своимъ тщеславіемъ людей, порученныхъ имъ Богомъ, потому что всѣ люди равны между собою отъ природы.

Такая фраза, конечно, сочинена самимъ лѣтописцемъ и характеризуетъ понятія того вѣка, въ которомъ онъ хилъ.

Все вообще преданіе о Премыслѣ чрезвычайно интересно для характеристики народныхъ чешскихъ идеаловъ. До Премысла высшею властью пользовался Крокъ. Народное преданіе не дѣлаетъ его сыномъ боговъ или знаменитымъ воиномъ, — нѣтъ, Крокъ достигъ высшей власти тѣмъ, что своимъ умомъ, справедливостью и заботой объ общемъ благѣ превосходилъ всѣхъ современниковъ. Когда онъ умеръ, править стала умная дочь его Любуша. Но она скоро вышла замужъ за Премысла, которому и передала власть. Премыслъ былъ простой крестьянинъ и народные послы, пришедшіе извѣстить его о выборѣ Любуши и о дарованіи ему княжеской власти, застали его на нивѣ, которую онъ вспахивалъ.

«Премыслъ женился на Любушѣ и возвелъ ее на престолъ. Престолъ этотъ былъ каменный и при возведеніи на него у чеховъ, какъ и у другихъ славянъ, былъ обычай, что восходящій на престолъ приходилъ къ нему въ бѣдной одеждѣ простаго человѣка, въ ознаменованіе того, что и онъ происходитъ изъ простаго народа, и уже взошедши на него одѣвался въ богатую княжескую одежду. Еще во времена Козьмы въ княжескомъ дворцѣ сохранялись лапти, которые надѣвали князья при торжественномъ коронованіи».

Любуша наслѣдовала своему отцу не потому только, что она была дочь его, — у Крова было три дочери и Любуша была младшая. Она стала правительницей не по старшинству, а по справедливости, потому что была самая умная изъ трехъ сестеръ. Даже въ болѣе позднія времена, когда верховная власть значительно окрѣпла, одного права наслѣдованія было мало, чтобъ укрѣпить права чешскихъ герцоговъ на престолѣ. Вошло въ обычай, что престолъ принадлежалъ дому Премысла, но кромѣ этого непремѣнно требовалось народное избраніе. Вотъ, напримѣръ, отвѣтъ Собѣслава I (1126 г.) въ спорѣ съ императоромъ Лотаромъ, не хотѣвшимъ признавать его богемскимъ герцогомъ:

«По старому праву выборъ герцога принадлежитъ только представителямъ народа».

Когда Владиславъ II назначилъ своимъ преемникомъ сына своего Фридриха, не спросивъ мнѣнія страны (1173 г.), въ Чехіи поднялось страшное неудовольствіе. Чехи жаловались императору Фридриху I и говорили, что безъ «свободнаго выбора» народа желаніе Владислава незаконно.

Самое устройство власти было очень своеобразное. Князь былъ княземъ не къ силу божественнаго права, не въ силу средневѣковаго взгляда, что страна есть собственность владѣльческаго рода, а въ силу того, что власть его нужна была для блага народа.

«Тѣмъ, чѣмъ былъ въ каждой семьѣ или въ отдѣльномъ племени старѣйшій (starosta или wlаdyka), тѣмъ же для всего народа былъ правительствующій князь. Оба повелѣваютъ почти неограниченно до тѣхъ поръ, пока они правятъ хорошо, то-есть до тѣхъ поръ, пока ими руководитъ общее благо, покамѣстъ старанія ихъ для достиженія этого мудры и удачны. Но оба они теряютъ всякую власть и значеніе, если рядомъ поступковъ докажутъ свою неспособность стоять во главѣ правленія».

Яркою иллюстраціей къ этой общей характеристикѣ верховной власти можетъ служить органическій законъ Чехіи, который свято сохранялся всѣми князьями и королями Чехіи даже тогда, когда королевская власть значительно увеличилась на счетъ народной. Этотъ законъ состоялъ въ томъ, что ни одинъ чехъ не былъ обязанъ нести военную службу внѣ предѣловъ страны. Если тотъ или другой король хотѣлъ прославиться завоевательными подвигами, онъ долженъ былъ изъ своихъ личныхъ доходовъ нанимать волонтеровъ. Такимъ образомъ клался предѣлъ самолюбивымъ стремленіямъ королей и проводилась рѣзвая граница между интересами народными и интересами династическими.

Отъ верховной власти перейдемъ къ другимъ частямъ государственнаго тѣла древнѣйшаго періода чешской исторіи.

Въ IX столѣтіи «всѣ члены государства были свободны и не было наслѣдственныхъ сословныхъ перегородокъ. Глава семейства былъ естественный судья и правитель своего потомства. Эти главы семействъ, называемые starosti (отъ starost — забота, starotise — стараться), изъ которыхъ нѣкоторые въ качествѣ и отправляли и жреческіе обязанности, совѣщались въ открытыхъ собраніяхъ и рѣшали вопросы большинствомъ голосовъ».

Внутренняя жизнь семействъ до очень поздняго времени была настроена на искони лавянскихъ общинныхъ началахъ.

«Владѣніе землею было основано на общности имуществъ всѣхъ родичей. Dedina (дѣдина), что равнозначуще bastin'ѣ (баштима отъ batsha = ded) или otcin'ѣ (отчина), составляетъ наслѣдственное общее имущество. Дѣдина кормитъ всѣхъ родичей, которымъ она принадлежитъ только въ качествѣ временнаго владѣнія и отъ нихъ безъ всякой особой передачи переходитъ къ слѣдующему поколѣнію. Доходы сообща орабатываемой дѣдины, состоящіе въ хлѣбѣ (zbozi) и скотѣ (statek, dobytek), представляютъ собою имущество общины. Къ дѣдинѣ, само собою разумѣется, принадлежала земля, на которой, были выведены деревенскіе постройки, откуда произошло то, что въ Моравіи еще до сихъ поръ деревня называется „дѣдина“. На общемъ землевладѣніи основано средневѣковое славянское наслѣдственное право (dedictvi)».

При такомъ, устройствѣ бѣдность являлась исключеніемъ. «Каждая семейная, община была настолько самостоятельна, что имѣла прямую, возможность удовлетворить обычные потребности, своихъ сочленовъ. Поэтому въ народѣ бѣдныхъ не было. Бѣднымъ и безъ состоянія могъ быть только тотъ, кого община исключила за пороки. Отсюда происходитъ, что слово chudy (худы), означающее теперь (по-чешски) „бѣдный“, когда-то, означало, „злой“ и что словомъ lichy одинаково обозначалось понятіе, „нехорошій“ и „оставленный, вытолкнутый“ (listi, lich = derelinquere)».

Такое равноправное семейное устройство, поддерживало идею политической равноправности и мы видимъ, что «до короля Оттокара II (конецъ XIII ст.) въ Чехіи не было сословій, какъ ихъ теперь, понимаютъ» и еще уже понимали во всей средневѣковой Европѣ.

Этой всеобщей равноправности, повидимому, противорѣчитъ то обстоятельство, что въ Чехіи, были рабы и крѣпостные. Но противорѣчіе тутъ совершенно мнимое, только на первый взглядъ, если не познакомиться ближе съ положеніемъ вещей. На самомъ дѣлѣ рабство и крѣпостное состояніе въ Чехіи были совсѣмъ отличны отъ этихъ же институтовъ въ общественномъ правѣ другихъ странъ Европы. Мы остановимся на этомъ предметѣ нѣсколько подробнѣе, такъ какъ для насъ чрезвычайно важно доказать, что оба эти вида несвободнаго состоянія не были факторами гусситско-таборитскаго движенія: мы покажемъ, что 1) рабство, и то въ очень мягкой, существовало въ Чехіи только съ IX столѣтія по XII; — слѣдовательно, къ началу XV о немъ осталось только отдаленное воспоминаніе, — и 2) что крѣпостное состояніе утверждается въ Чехіи не раньше XVI1 вѣка, т. е. послѣ Бѣлогорской битвы, когда волна австрійско-католической «культуры» смываетъ все національно-чешское и въ томъ числѣ старую славянскую свободу.

II.

Поговоримъ сначала о рабствѣ.

Рабство не было институтомъ славянскаго права. Въ то время, какъ другіе народы дѣлали всѣхъ своихъ военноплѣнныхъ рабами, славяне требовали отъ нихъ только извѣстнаго числа лѣтъ служенія. Послѣ этого они предоставляли имъ на выборъ: «или откупиться и возвратиться на родину, или остаться у нихъ въ качествѣ свободныхъ людей и друзей». Слова въ ковычкахъ принадлежатъ византійскому историку — императору Маврикію, котораго въ пристрастіи къ славянамъ упрекнуть довольно трудно. Поэтому они даютъ твердую почву для характеристики отношенія славянъ къ лишенію людей свободы, и притомъ почву тѣмъ болѣе твердую, что самъ же Маврикій подчеркиваетъ это отношеніе славянъ въ рабству и прямо говоритъ, что оно бы*о не такое, «ut apud gentes alias» (какъ у другихъ народовъ). Въ немъ значитъ было нѣчто чисто-славянское.

Съ теченіемъ времени отношенія мѣняются. «Именно тѣ, религія которыхъ клеймитъ рабство и крѣпостничество, то-есть христіане, научили славянъ, что ничего нѣтъ дурного въ томъ, чтобы торговать человѣческою свободой и продавать въ рабство свободныхъ людей вмѣстѣ съ ихъ женами и дѣтьми. Оттоны (германскіе) раздаривали славянскія семьи точно стада скота и впервые ввели крѣпостничество и рабство въ земли полабскихъ славянъ и по всей Помераніи. Отсюда рабство перешло въ Богемію, Польшу и Россію».

Произошло это никакъ не раньше IX столѣтія. Какъ институтъ чужеземный, противорѣчащій всему строю славянской жизни, рабство въ Чехіи было явленіемъ исключительнымъ. Рабами становились только плѣнники (plennici) и преступники.

«Рабство являлось въ Чехіи только въ видѣ наказанія и не представляло собою особаго сословія, какъ это было у нѣмцевъ. Чехамъ вообще было совершенно непонятно нѣмецкое раздѣленіе на множество общественныхъ ступеней и въ частности раздѣленіе рабовъ на множество разрядовъ различной цѣнности».

Рабство въ Чехіи не только не выдѣляло несвободныхъ людей въ отдѣльное сословіе, не только не было наслѣдственнымъ, но оно даже не было всегда пожизненнымъ. Рабъ пріобрѣталъ свободу, если "его принимали въ семейную общину, если его допускали къ общему очагу. Это ясно изъ значенія слова огнищанинъ (т. е. допущенный къ общему «огнищу»), встрѣчающагося въ Россіи и въ Чехіи. Въ «Mater Verborum» слово это прямо поясняется такъ: «cui post servitium accedit libertas» (человѣкъ, которому послѣ рабства возвращена свобода.

Но даже въ этомъ относительно легкомъ видѣ рабство просуществовало въ Чехіи не болѣе трехъ столѣтій. Народная совѣсть не могла съ нимъ помириться. Это видно изъ того, что въ легендахъ о высокочтимыхъ чешскихъ святыхъ, Св. Войтехѣ и Св. Вячеславѣ, преданіе заставляетъ ихъ выкупать рабовъ на свободу. Въ болѣе позднія времена, въ XII столѣтіи, польская королева Юдифь, родомъ чешская княжна, тоже прославилась своимъ сострадательнымъ отношеніемъ въ рабамъ. Наконецъ, въ 1124 году Владиславъ I издаетъ такой указъ, которымъ въ Чехіи рабство прекращается совершенно. Дѣло въ томъ, что главными владѣльцами рабовъ и единственными торговцами ими были евреи. И вотъ Владиславъ I издаетъ законъ, "чтобы ни одинъ христіанинъ не служилъ еврею. Этимъ самымъ рабство перестало существовать въ Чехіи. Характерно, что Козьма, говоря о законѣ Владислава, называетъ его лучшимъ поступкомъ герцога. Не слѣдуетъ думать, что тутъ играла роль ненависть христіанъ къ евреямъ, — такое заключеніе было бы совершенно невѣрно. Въ XII вѣкѣ евреямъ жилось чрезвычайно хорошо въ Чехіи, и когда первые крестоносцы по пути въ Святую землю хотѣли испытать свои силы на пражскихъ евреяхъ, епископъ пражскій не допустилъ ихъ до этого. Крестоносцы силою хотѣли окрестить евреевъ и несогласныхъ избивали. Такъ было въ Венгріи. Но въ Прагѣ епископъ поставилъ на видъ, что «вѣра Христова должна распространяться любовью, а не насиліемъ». Даже полтораста лѣтъ спустя, т. е. въ самый разгаръ преслѣдованія евреевъ, Оттокаръ II издалъ цѣлый рядъ постановленій, которымъ евреи были совершенно уравнены въ правахъ съ христіанами.

«Еврей и христіанинъ были равны предъ судомъ; еврейская присяга столько же значила, какъ и христіанская присяга; за убіеніе еврея такъ же наказывали, какъ и за убіеніе христіанина. Оттокаръ II подтвердилъ старыя привилегіи евреевъ и далъ имъ опредѣленное юридическое положеніе въ государствѣ, не насилуя ихъ убѣжденій».

Все это очень важно, чтобы показать, что законъ Владислава не заключалъ въ себѣ никакой вражды къ евреямъ и имѣлъ цѣлью отмѣнить въ странѣ рабство. И дѣйствительно, «въ XIII столѣтіи о классѣ лично и имущественно несвободныхъ людей осталось въ Чехіи и Моравіи одно воспоминаніе».

Такимъ образомъ мы видимъ что о рабствѣ, какъ объ одномъ изъ факторовъ гусситско-таборитскаго движенія, не можетъ бытъ и рѣчи: рабство и это движеніе раздѣлены между собою тремя столѣтіями.

Намъ остается разсмотрѣть крѣпостничество.

«Въ концѣ XII и въ особенности въ началѣ XIII столѣтія въ Чешско-Моравскомъ государствѣ исчезаетъ рабство въ тѣсномъ смыслѣ слова и появляется крѣпостное право въ чрезвычайно мягкой формѣ — подъ видомъ отдачи себя подъ опеку, подъ власть главы семейства. Оно проявляется въ неспособности самому представлять свою личность и въ невозможности самому заработывать хлѣбъ. Въ такое отношеніе часто добровольно становились ремесленники и другіе свободные люди. Одни это дѣлали изъ уваженія къ извѣстной личности, другіе — чтобы легче добыть средства къ жизни».

Болѣе подробныя свѣдѣнія находимъ мы въ трактатѣ д-ра Браунера: «lieber die Robot und Robot-Ablösung». Praga. 1848.

«Крѣпостное право (robot) возникло въ Богеміи слѣдующимъ образомъ. Владѣльцы большихъ земельныхъ помѣстій, не будучи въ состояніи обработывать свои поля при помощи однихъ своихъ слугъ, отдавали ихъ другимъ, неосѣдлымъ еще, людямъ въ вѣчную или наслѣдственную аренду, подъ извѣстнымъ обязательствомъ арендной платы. Арендная плата эта состояла: въ хлѣбѣ, деньгахъ, живности, яйцахъ и т. п., а затѣмъ въ личной работѣ (отсюда самое обозначеніе крѣпостнаго состоянія — которая нужна была владѣльцамъ для обработки своихъ собственныхъ полей и угодій, какъ-то: для посѣва, жатвы, выкорчеванія лѣсовъ, ловли рыбы и т. д. Такимъ образомъ произошло названіе для крестьянскихъ дворовъ «dwory kmetci» и ихъ владѣтелей «kmeti», что на языкѣ югославянъ еще и теперь значитъ то же самое, что на чешскомъ «sedlak» (селянинъ). Господскіе дворы назывались «dwory popluzni».

Возникновеніе крестьянскихъ дворовъ у древнихъ чеховъ тѣмъ отличалось отъ обычаевъ нѣмецкаго права, что чехи не платили помѣщику самой стоимости участковъ и дворовъ, а ограничивались тѣмъ, что вносили извѣстный оброкъ, соотвѣтствовавшій ежегодному доходу. И хотя чешскіе крестьянскіе дворы не покупались оброчными арендаторами, однако же пользованіе ими не было только пожизненныхъ, но переходило, какъ вѣчная аренда къ наслѣдникамъ. Если случалось, что такой, лично-свободный и состоявшій въ извѣстныхъ обязательствахъ къ помѣщику только по отношенію къ своему участку, крестьянинъ умиралъ и оставлялъ послѣ себя наслѣдниковъ или, съ согласія землевладѣльца, передавалъ обладаніе участкомъ другому, то преемникъ его вступалъ въ тѣ же самыя обязательства. Но если онъ умиралъ безъ наслѣдниковъ, то крестьянскій дворъ возвращался въ землевладѣльцу, который снова отдавалъ его кому-нибудь и, конечно, уже на другихъ условіяхъ, какія ему всего болѣе подходили.

При королѣ Премыслѣ-Оттокарѣ II, во второй половинѣ XIII столѣтія, въ Богемію начинаетъ проникать нѣмецкое право.,Это было причиной установленія новыхъ отношеній въ крестьянскомъ землевладѣніи. Многіе помѣщики перестаютъ уже отдавать свои земли въ вѣчную аренду, но продаютъ ихъ съ условіемъ вѣрнаго оброка, причемъ выговариваютъ себѣ барщину (robot) и другія повинности. Кто покупалъ землю на такихъ условіяхъ тотъ имѣлъ право продать ее другому. Возникшіе на такихъ основаніяхъ крестьянскіе участки назывались эмфитевтическими или окупленными.

Землевладѣлецъ не имѣлъ при этомъ никакихъ судебныхъ или административныхъ правъ надъ сельскимъ населеніемъ. Эти права принадлежали исключительно королю и осуществлялись при помощи особыхъ судебныхъ и административныхъ органовъ.

Изъ этого сжатаго очерка мы видимъ, что относительно очень мягкія формы крѣпостнаго права возникли въ Чехіи путемъ добровольнаго соглашенія и что даже въ этой мягкой формѣ оно не было явленіемъ общимъ для всей страны, а только спорадически существовало въ феодальныхъ помѣстьяхъ. Таковыхъ же при очень позднемъ водвореніи феодализма въ Чехіи (не раньше XIII в.) сравнительно было весьма немного.

Какъ мы дальше увидимъ, крѣпостное право было настолько спорадическимъ явленіемъ въ Чехіи, что чешскіе юристы начала XV вѣка не знаютъ его иначе, какъ институтъ чешскаго общественнаго права. Но, тѣмъ не менѣе, мы ничуть не намѣрены отрицать того, что незадолго до гусситскаго движенія, по мѣрѣ того, какъ короли для усиленія своей власти увеличиваютъ число своихъ ленниковъ, — по мѣрѣ того, слѣдовательно, какъ увеличивается число не столь уже свободныхъ, какъ встарину, земледѣльцевъ, — въ Чехіи подготовляется почва для экономическаго неудовольствія, появляется извѣстное экономическое стѣсненіе. Мы только настаиваемъ на своемъ правѣ мягко говорить объ «извѣстномъ стѣсненіи», такъ какъ сравнительный матеріалъ покажетъ намъ, какъ безконечно хуже было тѣмъ, напримѣръ, крестьянамъ, которые чрезъ сто лѣтъ послѣ таборитовъ подняли знамя соціальнаго возстанія въ Германіи. Въ напечатанномъ уже нами очеркѣ болгарскаго богомильства (1879 г., кн. 4) мы провели параллель между соціально-экономическимъ положеніемъ болгарскаго крестьянства и французскаго и показали, что уровень благосостоянія болгарскаго крестьянина былъ относительно сносенъ, между тѣмъ какъ французскій Жакъ Бономъ, подобно безсловесному скоту, работалъ исключительно для обогащенія своего господина. Это сопоставленіе и дало намъ основаніе назвать жакеріи чисто-экономическимъ протестомъ, а въ богомильствѣ видѣть главнымъ образомъ стремленіе свободнаго духа возстановить попранную правду и справедливость.

Точно также и теперь мы сравненіемъ экономическаго положенія чешскаго народа и сосѣдняго нѣмецкаго постараемся показать, что гусситско-таборитское движеніе и крестьянскія войны ни въ какомъ случаѣ не могутъ быть подведены подъ одну категорію. Въ Германіи больше десяти вѣковъ неслыханнаго угнетенія привели во взрыву, въ Чехіи же сто лѣтъ несравненно меньшаго стѣсненія привели въ еще болѣе сильному протесту. Вотъ почему протестъ этотъ нельзя назвать экономическимъ. Быстрота его и сила показываютъ, какъ сильно было въ чешскомъ народѣ развито чувство равенства и справедливости, какъ сильно было стремленіе жить при порядкахъ, которые ничѣмъ не оскорбляли бы чувства человѣческаго достоинства. Тутъ, слѣдовательно, на первомъ планѣ не то, что чешскому народу, какъ нѣмецкому, затянули горло, такъ что протестъ былъ явленіемъ неизбѣжнымъ и почти рефлективнымъ. Объ этомъ въ Чехіи, по единодушному отзыву изслѣдователей всѣхъ оттѣнковъ, не было и рѣчи. Вотъ почему мы и въ правѣ сказать, что окраску гусситско-таборитскому движенію даетъ не слабое экономическое неудовольствіе, но совсѣмъ другія движенія народной души. Несомнѣнно, что важнѣйшую часть таборитскаго ученія составляютъ его экономическія требованія, его протестъ противъ всякаго экономическаго порабощенія. Но, выдвигая эти принципы, табориты исходили не изъ существующихъ фактовъ, а изъ чисто-нравственнаго требованія, чтобы всѣ люди были братья между собою.

Подтвердимъ свое увѣреніе еще нѣкоторыми фактами.

Насколько слабо было экономическое стѣсненіе, насколько вновѣ было въ Чехіи крѣпостное право около времени гусситскихъ войнъ, видно изъ той робости, съ которою оно практиковалось. Основнымъ признакомъ понятія о крѣпостномъ правѣ является несомнѣнно запрещеніе покидать обрабатываемую землю. У насъ въ Россіи крѣпостное право считается съ того дня, когда Борисъ Годуновъ издалъ такой указъ. Въ Чехіи не только не было издано такого указа, но, напротивъ того, существовалъ спеціальный законъ Варла IV-го, изданный нѣсколько десятковъ лѣтъ до начала гусситскихъ войнъ, которымъ всякому крестьянину дозволялось оставлять землю, имъ обрабатываемую. Стѣсненіе же заключалось въ томъ, что были установлены извѣстныя формальности, которыя нѣсколько затрудняли свободный переходъ. Такъ, наприм., въ 1380 г. въ Моравіи былъ изданъ законъ, запрещавшій давать пріютъ тѣмъ крестьянамъ, у которыхъ не было полнаго разсчетнаго листа съ землевладѣльцемъ. Такимъ образомъ мы видимъ, что усилившаяся власть господъ не осмѣливается открыто выступить противъ народа и старается обдѣлывать свои дѣла съ помощью мелкихъ, незамѣтныхъ, придирокъ. Поэтому нѣтъ ничего удивительнаго, что современники, сравнивая чешскій народъ съ другими, считаютъ его вполнѣ свободнымъ. Такъ, напримѣръ, одинъ чешскій писатель XIV столѣтія утверждаетъ, что несвободные люди извѣстны въ Чехіи только изъ исторіи (намекъ на уничтоженное Владиславомъ I рабство). Знаменитый чешскій философъ XIV ст., Ѳома Штитный, съ удареніемъ говоритъ: «Swobodit' jsu lidéjestlit' pané dêdina, clovêkt' jest Bozi. (Всѣ люди свободны, если помѣстья и принадлежатъ господамъ, то человѣкъ все-таки принадлежитъ одному Богу.)

Наконецъ сохранилось еще одно въ высшей степени важное свидѣтельство о положеніи чешскихъ „крѣпостныхъ“, которое, пожалуй, дѣлаетъ излишнимъ весь рядъ приведенныхъ выше фактовъ.

Въ 1383 году нѣкій заграничный схоластикъ Ранконисъ де-Ерицино, получившій свое юридическое образованіе внѣ Чехіи, выступилъ въ Прагѣ съ трактатомъ, въ которомъ, въ цѣляхъ увеличенія церковныхъ богатствъ, доказывалъ, что чешскіе крестьяне — крѣпостные и имѣютъ только пользованіе землею (rustici sunt riboldi et servi, solum midum usum habentes). Но онъ былъ блистательно побитъ пражскимъ генеральнымъ викаріемъ Вунешомъ, отличнымъ знатокомъ каноническаго и туземнаго права, который на строгой почвѣ фактовъ доказалъ всю несостоятельность утвержденія иностраннаго юриста, воспитаннаго на общеевропейскихъ понятіяхъ и потому смотрѣвшаго на чешскихъ крестьянъ тоже съ общеевропейской точки зрѣнія. Въ началѣ отвѣта Вунешъ (или Кунзо, какъ онъ зоветъ себя по-латыни) старается убѣдить Ранкониса общенравственными соображеніями. Онъ доказываетъ схоластику, что его утвержденіе „жестоко и дико“, что оно противорѣчитъ естественному» и что, наконецъ, оно идетъ «наперекоръ евангельскому благочестію». Затѣмъ Кунешъ переходитъ на практическую почву туземнаго права и между прочимъ ссылается на «общественное сознаніе» (ехреrientia publica) въ доказательство того, что «въ Богемскомъ королевствѣ крестьяне свободны, а не рабы». Много еще разъ подчеркиваетъ виварій, что «крестьяне нашей» свободны, и наконецъ въ заключеніе энергически говоритъ: «Итакъ, крестьяне платятъ только оброкъ, но они не крѣпостные и не временно только имѣютъ пользованіе землею: они полные обладатели своего имущества и своихъ» («Sunt ergo incolae rustici emphyteutici et censitae — et non sunt servi vel usuarii, sed rerum suarum et jurium veri domini».

Насъ въ данномъ случаѣ не столько интересуетъ самая побѣда Бунеша, сколько одна возможность спора. Во Франціи мы Германіи на Ранкониса посмотрѣли бы какъ на человѣка, доказывающаго, что дважды два четыре, а на Кунеша — какъ на сумасшедшаго. Хорошъ бы онъ, въ самомъ дѣлѣ, былъ, еслибы съ людьми общественнаго строя, основаннаго на крайнемъ неравенствѣ, вдругъ заговорилъ о какомъ-то равенствѣ«.

Чтобы дорисовать условія народнаго быта въ эпоху непосредственнаго возникновенія гусситсво-таборитскаго движенія, прибавимъ, что извѣстная хроника Далимила указываетъ намъ на то, что еще въ XIV столѣтіи населеніе каждой деревни состояло только изъ людей связанныхъ кровнымъ родствомъ.»

Въ XVII столѣтіи, послѣ 30-ти лѣтней войны, въ Чехіи дѣйствительно установилось нѣмецкое крѣпостное право со всѣми своими тягостями. Но народъ не протестовалъ и безропотно сносилъ дотолѣ неизвѣстное угнетеніе. А сносилъ онъ его потому, что былъ сломленъ духъ его, — тотъ самый духъ, который нѣкогда затопилъ кровью поля Чехіи за несравненно менѣе значительныя уклоненія отъ народныхъ идеаловъ добра и справедливости.

Приведемъ въ заключеніе цитаты изъ Шерра и Маурера, которыя покажутъ намъ, что мнѣніе объ отсутствіи въ Чехіи крѣпостнаго права, въ европейскомъ смыслѣ, основано на добросовѣстномъ сравненіи, что даже недоумѣніе профес. Гёфлера, мѣряющаго нѣмецкою мѣркой и потому считающаго гусситско-таборитское движеніе безпричиннымъ, вполнѣ понятно.

Сравненіе это важно не только въ виду только-что указанной цѣли, но и для того, чтобы показать стойкость нравственныхъ идеаловъ чешскаго народа, его способность отличать золото отъ мишуры, его умѣнье пользоваться хорошими сторонами цивилизаціи, отбрасывая при этомъ тѣ, которыя притиворѣчатъ народнымъ понятіямъ о правдѣ и справедливости.

Дѣло въ томъ, что Чехія до Карла IV, то-есть до половины XIV столѣтія, была въ извѣстной вассальной зависимости отъ Германіи. Какъ по этой причинѣ, такъ еще и по многимъ другимъ, она находилась съ нею въ самыхъ оживленныхъ сношеніяхъ государственныхъ, умственныхъ, торговыхъ. Такое близкое соприкосновеніе двухъ народностей не могло не повести къ сближенію чешскихъ и нѣмецкихъ нравовъ. И дѣйствительно, во многихъ отношеніяхъ Чехія и Германія представляли какъ бы одну страну. Дворъ, духовенство, высшее городское сословіе — все это въ обѣихъ странахъ имѣетъ одну и ту же нравственную или, вѣрнѣе, безнравственную физіономію. Но народной жизни это растлѣніе не коснулось: охотно заимствуя отъ нѣмцевъ просвѣщеніе, выдвигая изъ своей среды множество умственныхъ работниковъ, народная жизнь совершенно не желаетъ подчиниться другимъ сторонамъ нѣмецкой «культуры». Къ развращенному двору и къ забывшему свое назначеніе духовенству чешскій народъ относится съ отвращеніемъ, а въ своей средѣ продолжаетъ соблюдать старую чистоту нравовъ. Еще стойче онъ стоитъ за свои общественные идеалы, и нужно было очень крѣпко за нихъ держаться, чтобы такъ удачно въ продолженіе столькихъ столѣтій сопротивляться ослѣпляющему блеску «цивилизаціи», обыкновенно такъ побѣдоносно подчиняющей себѣ цивилизуемые народы. И только благодаря такой замѣчательной стойкости, цивилизаціи гнета и неравенства не удается развернуть въ Чехіи этихъ своихъ качествъ.

За то они развертываются пышнымъ цвѣтомъ въ Германіи.

Начнемъ сравненіе съ древнихъ временъ.

Въ Чехію рабство переходитъ изъ Германіи въ IX столѣтіи. Въ Германіи же оно извѣстно уже въ первыхъ вѣкахъ христіанской эры.

«Были въ Германіи свободные люди, но рабовъ было еще гораздо больше. Весь народъ распадался прежде всего на два большія сословія: на свободныхъ или привилегированныхъ — и на несвободныхъ или безправныхъ. Послѣдніе были значительно многочисленнѣе первыхъ. Сословіе свободныхъ и сословіе рабовъ подраздѣлились впослѣдствіи каждое на два разряда, именно: первое — на благородныхъ свободныхъ (Adalinge, Edelinge, въ старыхъ законахъ nobiles) и простыхъ свободныхъ (Gemeinfreie, ingenui или liberi), а второе — на крѣпостныхъ, обязанныхъ служить или платить оброкъ (Liten, liti) и на собственныхъ рабовъ (Schalke, servi). Рабы положительно становятся древними законами на одну доску съ животными. Нѣмецкій рабъ былъ вещью, товаромъ, орудіемъ мѣны: господинъ могъ бить его, увѣчить, убивать, потому что по древне-германскимъ судебнымъ уставамъ только свободные люди находились подъ покровительствомъ законовъ. Крѣпостные, или литы, отличались отъ шальковъ тѣмъ, что имъ были предоставлены отъ господъ участки земли для обработки и для пользованія за извѣстныя услуги и уплату оброка и что они могли продаваться только вмѣстѣ съ тою землею, на которой они были поселены. Крѣпостному, конечно, было лучше, чѣмъ настоящему рабу, собственно въ томъ отношеніи, что ему представлялась возможность зарабатывать, наживаться и такимъ образомъ выкупаться впослѣдствіи изъ рабства, причемъ однако надо замѣтить, что потомки вольноотпущеннаго лита только въ третьемъ поколѣніи начинали пользоваться всѣми правами свободныхъ людей. Пока онъ былъ крѣпостнымъ, онъ, подобно рабу, не имѣлъ права жаловаться и появляться лично въ судѣ, а долженъ былъ выбирать себѣ представителя изъ свободныхъ людей. Какъ жестоко поступали съ рабами, видно уже изъ той статьи закона, что рабу, уличающему господина въ преступленіи, не слѣдуетъ давать вѣры. Чѣмъ больше безправность несвободныхъ, тѣмъ больше привилегіи свободныхъ: одни свободные имѣли право носить оружіе; они одни имѣли мѣсто и голосъ въ народномъ собраніи (въ Чехіи судебные порядки были одни и тѣ же для всего населенія); они одни могли быть обвинителями, свидѣтелями и судьями; они одни могли исполнять обязанности жрецовъ. Танимъ образомъ богослуженіе, законодательство, администрація и судебная власть находились исключительно въ ихъ рукахъ. О демократической струѣ, проходящей черезъ древнегерманскую жизнь, можно поэтому говорить только въ томъ случаѣ, если ограничивать понятія народъ меньшинствомъ привилегированныхъ, господъ, свободныхъ. Собственно же для народа древне-нѣмецкая свобода состояла въ тяжелыхъ работахъ и лишеніяхъ, въ большихъ оброкахъ, въ барщинѣ и въ палочныхъ ударахъ. Его участь — участь крѣпостныхъ и рабовъ — была очень печальна. Онъ долженъ былъ работать для праздныхъ господъ и за каждый проступокъ подвергаться жестокимъ наказаніямъ. Безправный въ этой жизни, народъ не имѣлъ также надежды и на загробное блаженство: только свободнымъ людямъ былъ открытъ доступъ въ Валгаллу Одина».