РМ 1881 (ДО)

МІРСКАЯ ДУША.

(Очерки народнаго быта).

I.

Въ глубинѣ лощины, по обоимъ берегамъ рѣчки Таловки, въ два порядка раскинулось сельцо Липовка. Плотина барской мельницы, попавшей какъ разъ въ средину села, образуетъ довольно большой прудъ. На одной сторонѣ пруда стоятъ рядомъ два кабака: мірской и барскій. По другую сторону пруда, на пригоркѣ красуется большая, пяти-стѣнная, крытая «старновкой» изба, съ надписью, гласящей: «липовское волостное правленіе 5-го мироваго участка N—скаго уѣзда,.Саратовской губерніи». Въ Липовкѣ, по послѣдней ревизіи, числилось 580 душъ мужск. пола и 612 женскаго; число дворовъ 150. До 1866 года крестьяне были барскіе, за мѣстнымъ помѣщикомъ Василіемъ Ивановичемъ Толстогубовымъ, а съ этого приснопамятнаго года стали именоваться «собственниками», хотя вся собственность состояла въ надѣльной десятинѣ съ «четью». Почти вся пресловутая «десятина съ четью» находилась подъ усадьбой. Лишь 15 десятинъ лежало подъ выгономъ, на высокомъ солонцеватомъ берегу Таловки, да около 30 десятинъ подъ «поемными лугами», какъ иронически прозвали липовцы тонкое болото на низкомъ берегу Таловки, поросшее осокой.

Вотъ и все земельное богатство липовскихъ «землевладѣльцевъ-собственниковъ». Не даромъ и сельцо ихъ прозвали «Голявкой».

Кустарныхъ промысловъ въ Голявкѣ нѣтъ. Крестьяне изстари занимались исключительно однимъ «хлѣбопашествомъ». Отхожіе промыслы въ послѣднее время упали. 15—:20 лѣтъ тому назадъ липовцы занимались извозомъ. По санному пути ходили на Донъ и Волгу, въ Саратовъ, Царицынъ, Ростовъ и Астрахань. Наложатъ свѣжаго судака, линя, окуня, тарани, а кто побогаче — сазана, севрюги, стерляди; въ масляницѣ вернутся домой и въ 3—4 дня всю рыбу «размотаютъ» на базарѣ въ сосѣднемъ торговомъ селѣ Разуваевѣ.

Въ былые годы и гурты гоняли, мясомъ торговали. По осени, послѣ уборки хлѣба «ходили въ казаки»; на ярмаркахъ по Дону овечьи гурты скупали. А были и такіе, что на «линію» шли за крупной рогатой скотиной. Пригонятъ скотину по осени, снимутъ чуть не задаромъ барскую отаву и пустятъ гурты. Отгуляется скотина, — въ Москву, или въ губернію гонятъ мясникамъ, а то и сами колютъ, да въ чаны солить кладутъ. Чановъ въ то время въ рѣдкомъ дворѣ не было.

— Лежалыхъ-то денегъ хошь и не было, вспоминали старики доброе старое время, да хозяйство исправное, — скотина была. Опять и народъ былъ твердый. Скажетъ слово, что олово. Ну, и вѣрили, на тыщи вѣрили. Иной на линіи отродясь не бывалъ, пристанетъ къ Ивану Матвѣичу Дылдѣ, вмѣстѣ идетъ. А Дылду на линіи всякій знаетъ. Придетъ онъ съ товарищемъ, облюбуетъ скотинку, хозяину скажетъ: «Вотъ! молъ, новаго купца твоей милости привелъ!… Изъ нашихъ, изъ голявскихъ.... вѣрный человѣкъ!» «Вѣрный, такъ и ладно», хозяинъ и радъ. Стортуется въ цѣнѣ съ новымъ-то купцомъ, ударятъ по рукамъ.... Задатокъ получитъ рублей пятьдесятъ, а то и всѣ 20, коли денегъ не богато. Разопьютъ могарычи. Ну, скажетъ, получай товаръ изъ полы въ полу! Дай Богъ разжиться съ легкой руки, да смотри, на тотъ годъ должокъ приноси, а, оборони Богъ, въ добрый часъ молвить, въ худой промолчать, смерть придетъ, брату накажи! И отпуститъ это новому купцу товару тыщи на три. А на счетъ документа, али чего, слова не скажетъ. Рази для памяти, коли письмённый человѣкъ подъ руку подвернется, на клочкѣ какомъ росписку напишутъ. Ну, да гдѣ тамъ! днемъ съ огнемъ грамотѣевъ не сыщешь. Вотъ, какъ бывало, вѣрили, а нонѣ что? Измотался народъ, хозяйство въ раззоръ пошло. Хорошій человѣкъ на полтину не довѣритъ, не то што на тыщи."

И дѣйствительно, въ какіе-нибудь 10—15 лѣтъ, все хозяйство липовцевъ пошло прахомъ. Прежде чуть-ли не въ каждомъ дворѣ былъ пчельникъ, по 100—150 колодъ стояло, а теперь, лишь въ 5—6 дворахъ колодокъ по 20—30 стоитъ. Бывало, на задворкахъ 20—30 одоньевъ по годамъ стояло, а нынѣ до Рождества весь хлѣбъ перемолотъ, проданъ и въ казначейство пошелъ за мужицкую душу ревизскую, да за надѣльную десятину съ четью. Прошла «маслина», пришелъ великій постъ и «собственники» толкутся въ господскихъ и купецкихъ конторахъ, «условья подъ работу берутъ», получая кто 2, кто 3 четверти на прокормъ семьѣ, да на сѣмена.

Когда вотчинная контора Василія Ивановича Толстогубова передавала въ началѣ шестидесятыхъ годовъ запасный хлѣбъ волостному правленію, въ обоихъ магазинахъ значилось озимаго хлѣба 2300 четв. и яроваго — 1250 четв. Теперь же въ обоихъ магазинахъ хоть шаромъ покати. Правда, волостной писарь, готовя два раза въ годъ «вѣдомость о запасныхъ хлѣбныхъ магазинахъ липовской волости», всегда противъ Липовки, въ графѣ: «состоитъ на лицо», старательно выводитъ: озимаго 580 четв. и яроваго 290, т. е. ровно столько, сколько требовалось послѣднимъ циркуляромъ министра внутреннихъ дѣлъ, по 1 четверти озимаго и пол-четверти яроваго на ревизскую душу, но врядъ-ли самъ авторъ вѣдомости довѣрялъ этимъ, цифрамъ

Не болѣе пяти лѣтъ тому назадъ, за липовской волостью не числилось «ни чети копѣйки недоимки», а теперь за одной только Липовкой состоитъ болѣе трехъ тысячъ, и недоимка все ростетъ и ростетъ, и Богъ знаетъ, когда будетъ положенъ предѣлъ этому росту. Въ первый годъ злосчастнаго пятилѣтія, «по случаю опустошительнаго пожара», какъ объясняло правленіе въ вѣдомости г. исправнику о взысканіи платежей, «поступленіе уѣзднаго земскаго сбора было малоуспѣшно». Впрочемъ, «приняты самыя энергическія мѣры ко взысканію недоимки», утѣшало оно далѣе строгаго начальника. Однако, не смотря на энергическія мѣры, недоимка земскаго сбора на слѣдующій годъ возросла, да еще оказался значительный недоборъ страховато сбора, «за неурожаемъ озимаго и скуднымъ урожаемъ яроваго хлѣбовъ», какъ поясняло волостное начальство.

Въ тотъ годъ, о которомъ идетъ рѣчь, при всѣхъ усиліяхъ уѣзднаго, волостнаго и сельскаго начальствъ, могли собрать лишь подушную подать, часть выкупныхъ платежей, да мірской сборъ, а земскаго и страховаго сборовъ, такъ ни копѣйки и не собрали.

Въ жаркое утро іюля 187* г., подъ соломеннымъ навѣсомъ, оберегавшимъ отъ дождей и непогодъ неприхотливый «пожарный струментъ» сельца Линовки, собрался сельскій сходъ. День былъ воскресный, и какъ церкви въ Липовкѣ не было, то иные охотники покалякать собрались на сходъ съ ранняго утра. Пришелъ, наконецъ, и староста Абрамъ Романычъ.

— Съ праздникомъ, старики! здоровался староста, снимая новый, только-что купленный картузъ.

— Съ праздникомъ, Абрамъ Романычъ! въ одинъ голосъ отвѣчали старики.

— Всѣ-ли въ сборѣ?… Никакъ Иванъ Михайлова нѣтъ… да и Мирона тоже?…

— He-то что Мирона.... почитай, всего конца нѣту!

— Какъ-такъ? Павлычъ! обратился староста къ подходившему маленькому, обутому въ новые лапотки, хромому старину — «добросовѣстному», — я тебѣ вечеръ наказывалъ свой конецъ оповѣстить!

— Да я, Абрамъ Романычъ, вечёръ у кума на менинахъ былъ, а нонѣ по хозяйству ходилъ.... Думалъ, сталъ-быть, не скоро.... сходъ-то.... такъ вотъ навѣдаться дошелъ.

— По хозяйству?! ухмылялись старики, поди безъ заднихъ ногъ отъ кума-то лежалъ?

— Ахъ, ты, старая карга!… До сѣдыхъ волосъ дожилъ, не знаетъ, когда сходъ собрать.... Бѣги живѣй!.... булгачь стариковъ! крикнулъ сердито староста.

Павлычъ схватилъ «подошёкъ» и, отчаянно махая свободной рукой, поспѣшно заковылялъ «булгачить свой конецъ».

— Ну, дѣло на ладъ пошло.... зубоскалили старики. Вишь ты, какъ Павлычъ-то заковылялъ.... ровно утица подстрѣленная.... Къ обѣду, гляди, всѣхъ соберетъ.

Староста посмотрѣлъ, въ слѣдъ ковылявшаго Павлыча, глянулъ на солнышко, солнышко было высоко.

— Митрій, обратился онъ къ молодому парню, тоже отправлявшему должность «добросовѣстнаго», ступай къ Павлычу на подмогу, а то и впрямь ево до обѣда не дождешься!

— Абрамъ Романычъ! Я свой конецъ оповѣстилъ.... Мнѣ чево за другихъ стараться?… За чужую вину я не виноватъ, отлынивалъ Митрій.

— Я тебѣ дамъ свой конецъ! сердито ворчалъ староста.

— Ступай, ступай, Митрій! Чего околачиваться-то? Не до обѣда же и впрямь ждать будемъ! — подтвердили старики.

Митрій всталъ и побѣжалъ догонять Павлыча. Наконецъ, собрался и «Павлычевъ конецъ.»

— Всѣ-ли въ сборѣ? снова спросилъ староста.

— Всѣ, знать.... Да, вотъ, никакъ Ромашкина нѣту?

— Ну, его къ лѣшему! сказалъ кто-то, горластъ добре, слова молвить не даетъ.

— Вотъ и Дылды нѣту!…

— Здѣсь, здѣсь! Кто Дылду поминаетъ? Чтобъ ему не легко было! весело подшучивая и здороваясь, подходилъ къ мірянамъ высокій, поджарый, но осанистый мужикъ въ новой суконной поддевкѣ.

— Ну, сказывай, Абрамъ Романычъ, для какихъ такихъ дѣловъ насъ согналъ? обратились міряне къ старостѣ.

— Да, вотъ, старики, на счетъ Абрамихи! Чево мы съ ней дѣлать будемъ? спросилъ староста.

— Какъ чево?… Живетъ у Лагуткина.... ну, и пущай живетъ… — недоумѣвали старики.

— Нѣтъ ужъ, православные, ослобоните! взмолился Лагуткинъ: измаялся я съ бабой-то своей! Сами знаете, — пора теперь рабочая. Вся семья — самъ другъ съ бабою, — дѣвчонка съ ребенкомъ.... А бабка со всѣмъ полоумная; за ней уходъ нуженъ. Надысь со жнитва вернулись....хватились, — нѣтъ Абрамихи, — дѣвчонка не знаетъ. Искалъ я, искалъ.... и въ банѣ, и въ ригѣ, — нѣтъ нигдѣ! Побѣжалъ по селу....по задворкамъ хожу, «не видали-ли, молъ, Абрамихи»? нѣтъ, говорятъ, не видали. Спасибо, Лаврентья встрѣтилъ… Изъ Разуваева ѣхалъ, съ базару.... «Видѣлъ, говоритъ, подъ „безпутнымъ кустомъ“, на лужку старуха сидитъ, не разобралъ только, — чья. Окликнулъ, — отвѣта не дала. Жутко мнѣ стало! Хлеснулъ лошадей, мимо проѣхалъ. Шутъ знаетъ, думаю, что за „шишига“ тутъ ночью сидитъ.» Екнуло серче-то!… Она! думаю. Запрегъ савраса, поѣхалъ подъ «безпутный». Легко сказать, семь верстъ, взадъ-впередъ — четырнадцать!… Пріѣхалъ.... она и есть! на корточкахъ, ровно векша, сидитъ.... Ослобоните, міряне!… раззоръ!… Гдѣ бы робить, анъ тутъ за Абрамихой!…

За Лагуткинымъ просунулась баба и пуще мужа начала голосить.

— Да, кака-така Абрамиха? Сёмъ-ка мы поглядимъ ее, — предложилъ кто то изъ мірянъ: поди, не всѣ видали!…

— Митрей! крикнулъ староста, сбѣгай за Абрамихой!

Митрей побѣжалъ.

Абрамиха была бобылка, бездѣтная вдова. Мужъ ея, Николай Степановъ, жилъ вмѣстѣ со старшимъ братомъ Иваномъ и такъ и померъ, не отдѣлившись отъ него. Иванъ, не задолго до смерти, раздѣлилъ трехъ своихъ сыновей. При этомъ дѣлежѣ Абрамиху обидѣли: подъ предлогомъ, что она бобылка, «хозяйство, молъ, ей не вести», Абрамихѣ не дали ни лошадей, ни пчелы, ни строенья. Абрамиха пожелала жить у Иванова зятя — Лагуткина, часть, какую ей выдѣлили, тоже перешла къ нему. У Лагуткина прожила она 15 лѣтъ, потомъ почему-то житье ей не понравилось, и она ушла, неизвѣстно куда. Такъ проживала Абрамиха около десяти лѣтъ по чужимъ людямъ. Послѣдніе четыре года, какъ узнали сельчане, она жила въ нянькахъ у священника, верстахъ въ тридцати отъ Липовки. У священника Абрамиха состарилась, обезсилѣла, ей уже было подъ семьдесять лѣтъ, — и сошла съ ума. Священникъ, видя, что Абрамиха не только въ няньки не годится, но за ней самой нужно няньку приставить, отвезъ ее на родину, къ Лагуткину, гдѣ она и жила уже вторую недѣлю до того достопамятнаго дня, когда годявскіе міряне рѣшили ея судьбу.

Привели Абрамиху. Растрепанная, простоволосая старуха безумно поводила своими безцвѣтными стеклянными глазами въ кругу мірянъ.

— Къ кому, бабка, хошь идти? спросилъ кто-то Абрамиху.

Старуха безсильно замотала головой, она была глуха.

— Къ кому, молъ, идти жить хочешь? прокричалъ ей староста подъ самое ухо.

— Вотъ къ нему! беззвучно прошепелявила Абрамиха, поводя безсмысленно рукой и глазами по всѣмъ мірянамъ.

— Къ кому, къ нему?

— Во! Во! шамкала старуха, указывая то на одного, то на другаго старика. Видимое дѣло, она не узнавала никого.

— Ну, чего съ ней калякать? Вишь, совсѣмъ полоумная.... А вотъ, къ кому мы ее опредѣлимъ? спросилъ низенькій, пузатенькій мужикъ съ цыганской физіономіей.

— Да, чего лучше — къ Фадѣй Иванову? Мужикъ богатый, семья большая: есть кому присмотрѣть.... Опять же и родня ей близкая.

— Гдѣ онъ тамъ.... Фадѣй-то? предложилъ кто-то.

Фадѣй Ивановъ, единственный оставшійся въ живыхъ изъ трехъ сыновей Ивана Степанова, мужикъ съ добрымъ, жирнымъ лицомъ и окладистой съ просѣдью бородой притаился, не подалъ голоса, думая про себя:

— Кой тамъ лѣшій меня поминаетъ? Авось, Господь Богъ грозу пронесетъ!…

Но видно, Господь Богъ не очень-то мирволилъ Фадѣю Иванову. Лагуткинъ давно уже насторожилъ уши, чтобы не проронить ни одною предложенія мірянъ. Онъ и самъ мѣтилъ на Фадѣя Иванова, да только не рѣшался первый начать, ждалъ, что скажутъ старики, и потому радъ былъ ухватиться за такое предложеніе.

— И впрямь, къ Фадѣю Иванову, — началъ Лагуткинъ, онъ и ближе ей, нечѣмъ я… Я-то что ей?.. Такъ… съ боку припёка, сёмая вода на киселѣ, а онъ племянникомъ доводится. Пятнадцать годовъ я съ ней манешился, пущай онъ хошь годокъ попробуетъ....

«Прорвалось!» мелькнуло въ головѣ Фадѣя Иванова. Онъ заранѣе былъ увѣренъ, что какъ ни какъ, а вопрутъ ему Абрамиху. Живо представилось Фадѣю Иванову, какъ это жена встрѣтитъ его попреками. «Ишь, скажетъ, несытая утроба! Все бы по сходамъ шататься, — не поднесутъ-ли, молъ, мірскаго шкалика?… Ну, что? Поднесли, — дождался?… Глоты, вы, окаянные!… Міроѣды, пьяницы!… Ну, вотъ! нанимай теперь работницу… няньку за барыней-то твоей ходить… за Абрамихой!.. Чтобъ пусто ей было!....» — и пошла, и пошла. Какъ снохи будутъ ворчать да браниться, бѣгая за Абрамихой, какъ Абрамиха сквернословить, срамничать будетъ при «хорошихъ гостяхъ», — словомъ, сколько горя, стыда и хлопотъ принесетъ въ домѣ Абрамиха, — все это вдругъ, какъ бы по наитію свыше, осѣнило Фадѣя Иванова, давило бѣдный мозгъ, приводило его въ ярость, негодованіе. Съ багровымъ лицомъ, налитыми кровью глазами, нахлобучивши на глаза свою шапку, Фадѣй Ивановъ стремительно поднялся изъ своего убѣжища, схватилъ «бодикъ» и бросился къ Лагуткину.

— Манешился! кто? Ты, безстыжая морда? манешился! три жилы 15 годовъ старуху тянули, а теперь за ворота: не гожа, а?.. Нѣтъ… стой!… продолжалъ Фадѣй Ивановъ, неистово тряся Лагуткина за плечо. — Нѣтъ, ты скажи, это по Божьи?… Міряне!.. Православные!.. отчаяннымъ голосомъ взывалъ Фадѣй Ивановъ, но тщетно: его никто не слушалъ.

Негодованіе Фадѣя Иванова было какой-то электрической искрой, которая мгновенно подожгла мірянъ. Молчаливые, задумчивые, не то дремавшіе, не то слушавшіе внимательно до того старики, вдругъ оживились, выскочили изъ-подъ навѣса, съ пожарныхъ дрогъ и заваленки, разбились на кучки по три, пяти и по десяти человѣкъ и подняли неописанный шумъ, крикъ и гомонъ.

— Въ больницу ее отправить.... въ больницу земскую!… кричалъ въ одной кучкѣ старикъ.

— Что? Въ больницу? А кто платить будетъ, а?.. Ты? — неистово вопрошалъ худой мужиченка, съ клинообразной бородкой и лукавой физіономіей, перебѣгая изъ другой группы и подергивая на ходу спустившіеся порты.

— Ты!.. Чай, не я одинъ, знамо обчество.

— Обчество, а?… Обчество? На-ка, выкуси!… кричалъ худой мужиченко, просовывая большой палецъ между среднимъ и указательнымъ и поднося такую фигуру въ самому носу старика: — 10 годовъ отъ міру отбилась, все обчество плати!… Въ больницу.... Барыней будетъ, въ пуховикахъ валяться, а ты на соломѣ… ежедёнъ говядину ѣсть, а ты пустые щи хлѣбать, а?… Али міру много послужила, аль подушныхъ мало, добавить надоть? У-у-у! старый ты хрычъ, право!…

— Вѣдь она ему, мошеннику, принесла съ собой десять одоньевъ ржи, да пять овса, да четверыхъ овецъ, да… вопилъ неистово въ другой кучкѣ Фадѣй Ивановъ.

— Стой!.. Стой!.. Кто на дѣлютствѣ былъ? — прервалъ вдругъ кто-то Фадѣй Иванова.

— Да, да… Кто на дѣлютствѣ былъ? — подхватили міряне.

— Кто?.. Да… какъ бишь?.. Да, Иванъ Михѣевъ… такъ, такъ, Иванъ Михѣевъ! радостно восклицалъ Фадѣй Ивановъ.

— Иванъ Михѣевъ?.. Дурова голова, ты чево мертвыхъ поминаешь? Ты живыхъ…

— Живыхъ, живыхъ подавай! — подхватили старики.

— Постой… дай Богъ памяти… Стой!.. Такъ, такъ, Дылда былъ, Дылда…

— Дылда, Дылда!.. Гдѣ Дылда?

— Здѣсь, отозвался Дылда.

— Былъ на дѣлютствѣ, а? У Иванъ Степанова былъ? — вопрошали старики, обступая Дылду.

— Быть-то былъ, да…

— Такъ ты чево молчишь, сова пучеглазая, а? — приступали старики.

— Да, признаться, давненько было, 25 годовъ назадъ… Такъ вотъ запамятовалъ, — оправдывался Дылда.

— Ну, ну, скорѣй припоминай! поторапливали міряне. Около Дылды образовался кружокъ человѣкъ въ 20.

— Постой, не торопи!.. Тише ѣдешь, дальше будешь!

— Молчите, старики! Дылда про дѣлютство, — унимали другъ друга міряне.

Староста замахалъ рукой.

— Нишкните, старики! Дылду про дѣлютство послухаемъ!

Міръ вдругъ смолкъ. Всѣ столпились около Дылды.

— Вотъ какъ дѣло было, — началъ Дылда разсказъ: какъ померъ Николай Степановъ, годовъ эдакъ черезъ пятокъ и дѣлютство это было… Въ тѣ поры у Иванъ Степанова одоньевъ сорокъ ржи стояло… да овса — пятнадцать… Пчелы живой съ медомъ семьдесятъ колодокъ… Овецъ двѣнадцать, коровы двѣ съ телкомъ… кобыла, три мерина… жеребецъ трехъ-годовалый, да сосунокъ. — На трехъ сыновъ дѣлилъ, да на Абрамиху. Кажному по девять одоньевъ ржи, по четыре овса… Пчелы по 23 колодки… по двѣ овцы. Митрею корову, Ларивону замѣсто коровы жеребца, а Фадѣю стараго мерина. Фадѣю кобылу съ коняшкой, а Митрею да Ларивону по мерину… Муки тамъ въ закромахъ… ржаной шесть пятериковъ, да проса… четыре девятки… Старикъ-то раздѣлилъ по семь пудовъ муки, по девяткѣ проса… Избу пополамъ Фадѣю да Митрею, а Ларивону ригу да мшанникъ… Баня мѣстельная… Ну, а на счетъ мелочи энтой.... сбруи, да одежи не припомню… Абрамихѣ пошло: десять ржаныхъ одоньевъ… три одонья овса… шесть овецъ… корову съ тёлкомъ… изъ одежи… старухино платье отдалъ, что было.... Ну, и свое да мужнино Абрамиха взяла… муки девять пудовъ, да проса девятку…

Во все время разсказа Дылды про дѣлютство Лагуткинъ не спускалъ съ него глазъ и, казалось, ловилъ каждое слово на лету, точно боясь, что оно проскочитъ мимо. Когда Дылда пріостанавливался, чтобы перевести духъ, или заикался, Лагуткинъ безпокойно ёрзалъ ногами, хлопалъ себя по ляшкамъ, подтягивалъ порты, лазилъ рукой за пазуху, — словно онъ потерялъ что и никакъ не могъ припомнить, куда дѣлъ. Не успѣлъ окончить Дылда, какъ Лагуткинъ налетѣлъ на него и на Фадѣй Иванова.

— Што, мошенники?.. Я говорилъ, а? Четыре овцы за 23 колодки да за лошадь, а?.. А за ригу-то што, за избу, а? Ограбили старуху… ограбили… Ты дѣлилъ, ты, аспидъ? — набросился онъ на Дылду.

— Чево лаешься?.. Старикъ дѣлилъ, не я… Я свидѣтелемъ былъ…

— Ты свидѣтелемъ, а? Это по Божьи, по христіански?… Она съ мужемъ што?… въ домъ, али изъ дому несла?… Нѣтъ, ты скажи: въ домъ, али изъ дому Абрамиха несла? Ейный мужъ-отъ кто? братъ — Иванъ Степанова? Ей какая часть-то должна? половина, а?… Говори, идолъ!… половина? {Примѣчаніе. Заявленіе Лагуткина, что Абрамихѣ слѣдовала «половина» всего имущества, было не совсѣмъ основательно. По липовскимъ обычаямъ Абрамиха могла получить вмѣстѣ съ мужемъ Николаемъ половину, если бы ея мужъ при жизни отдѣлился отъ брата Ивана. Но дѣлежа въ то время не послѣдовало, а когда онъ произошелъ, экономическіе трудовые элементы семьи измѣнились. У Ивана Степанова выросли и поженились три сына, на долю которыхъ выпало три душевыхъ пая земли и податей. Семья Ивана Степанова, представляла, такимъ образомъ, почти четыре, если считать старика, трудовыя и податныя единицы («душъ» было 4), которыя «несли въ домъ», т. е. пріумножали общее хозяйство.

Абрамиха же не могла въ то время составлять полнаго пая: она хотя и работала, но безъ мужа бабья работа не слишкомъ высоко цѣнится. Во всякомъ случаѣ, вдова, если она не выходитъ замужъ по смерти перваго мужа, имѣетъ право на пай.

Дѣвки никогда не могутъ претендовать на участіе въ общемъ имуществѣ, если только не обрекли себя на дѣвственность и не работаютъ на ряду съ мужиками. Дѣвка — «отрѣзанный ломоть»", она «глядитъ изъ дому», не въ домъ, а «изъ дому несетъ». Дѣвчонку пои, корми и одѣвай, а выросла — ушла, не окупивши часто тѣхъ расходовъ, которые истратила на нее семья. Отсюда взглядъ на выдачу дѣвки, какъ на потерю трудовой единицы. «Калымъ», «выкупъ», «на столъ» — служатъ вознагражденіемъ за такую потерю.

Но «дѣвка-незамужница» и вдова, участвуя своимъ трудомъ въ приращеніи имущества, тѣмъ самымъ пріобрѣтаютъ право на пай. Размѣръ этого пая, по крайней мѣрѣ въ липовскомъ и многихъ другихъ обществахъ, которыя намъ приходилось наблюдать, не представляетъ постоянной величины, а зависитъ отъ конкретныхъ условій каждаго даннаго случая, которыя, будучи хорошо извѣстны односельцамъ, опредѣляютъ значеніе трудоваго элемента бабы, по сравненію съ другими трудовыми единицами семьи. Во всякомъ случаѣ, caeteris paribus, вдова и дѣвка-незамужница не могутъ претендовать на полный (тягловой) пай, такъ какъ безъ мужика онѣ не составляютъ полной сельскохозяйственной трудовой единицы (тягла), какъ не представляетъ такой единицы въ земледѣльческихъ мѣстностяхъ и холостой или вдовый — бездѣтный мужикъ: «безъ бабы мужикъ не хозяинъ». Поэтому холостые и бездѣтные вдовцы обыкновенно въ отдѣлъ не идутъ, а живутъ въ семьѣ.

Съ такой точки зрѣнія, Абрамиха и не могла претендовать на полный пай. Но здѣсь были еще другія условія, которыя могли вліять на увеличеніе ея доли. Домохозяйство Ивана Степанова было не «наживное», а отцовское, т. е. отецъ «предоставилъ» Ивану и Николаю благоустроенное домохозяйство, которое съ той поры почти не улучшалось. Дѣти Ивана Степанова не могли много «принести» въ семью въ теченіи короткаго періода времени отъ возмужалости до раздѣла. Абрамиха «работала» 12 лѣтъ вмѣстѣ съ мужемъ и лишь послѣднія пять лѣтъ одна. Эти-то конкретныя условія и могли служить основаніемъ требовать полнаго пая, чего Абрамиха не сдѣлала и была обижена. Поэтому сходъ безусловно констатировалъ фактъ «обиды» и только не признавалъ уже возможнымъ возстановить нарушенную правду.

По положенію 1861 года, дѣла о семейныхъ раздѣлахъ подлежатъ вѣдѣнію сельскаго схода. Въ дѣйствительности же раздѣлъ производитъ «большакъ», дѣдъ, или отецъ, или старшій братъ, но всегда въ присутствіи «свидѣтелей», человѣкъ 5—6, обыкновенно «шабровъ», которые слѣдятъ за тѣмъ, чтобы «дѣлютство» шло «по закону», т. е. «по дѣдовскому обычаю». Часто на дѣлютство приглашаются старики, пользующіеся среди мірянъ авторитетомъ правдивыхъ и неподкупныхъ знатоковъ дѣдовскихъ обычаевъ. Если «дѣлютствомъ» не всѣ остались довольны, то обиженные обращаются къ старостѣ, прося передать дѣло «на стариковъ», т. е. «на полный сельскій сходъ». Такимъ образомъ, сельскій сходъ представляетъ высшую аппелляціонную инстанцію, куда обращаются лишь въ томъ случаѣ, когда «большакъ и шабры не по правдѣ дѣлятъ».

Къ крайнему сожалѣнію, въ послѣднее время, въ семейные раздѣлы сталъ вмѣшиваться волостной судъ, и здѣсь уже писарь тщится за приличное воздаяніе рѣшать раздѣлы на основаніи тоже «закона», но уже не крестьянскаго, не обычнаго, а изложеннаго въ X томѣ свода законовъ.

И вотъ крестьянинъ знакомится съ. «завѣщательнымъ правомъ»; узнаетъ какія-то тамъ «седьмыя» и «четырнадцатыя» доли, которыя «по закону» принадлежатъ женѣ, снохамъ и т. д., открываетъ неслыханное дотолѣ право лишить по своему усмотрѣнію непокорныхъ дѣтей наслѣдства и т. под. Рѣшеніе волостнаго суда «по закону», понятно, возбуждаетъ негодованіе среди мірянъ. Въ крестьянское присутствіе градомъ сыплются жалобы на неправильныя рѣшенія суда, не согласныя съ дѣйствующимъ обычнымъ правомъ.

Малограмотные сельскіе писаря такъ плохо излагаютъ содержаніе жалобы, что крестьянское присутствіе изъ жалобы уразумѣть мѣстныхъ обычаевъ не въ силахъ. Было бы наивно думать, что непремѣнный членъ самъ поѣдетъ знакомиться съ мѣстными обычаями, но если бы даже и поѣхалъ, то ловкій писарь, поддерживаемый старшиной и «Разуваевыми», въ тысячу разъ больше непремѣннаго члена знающія законы, казуистику и бюрократическій порядокъ, такіе обычаи отыщетъ, что непремѣнный членъ только руками разведетъ. Но обыкновенно и этого не бываетъ. «Препровождая при семъ жалобу крестьянина», имя-рекъ, крестьянское присутствіе шлетъ только запросъ въ волостное правленіе, требуя «подробныхъ объясненій, — какіе существуютъ мѣстные обычая при раздѣлѣ», или же еще лаконичнѣе: «объясненій по содержанію оной», сирѣчъ жалобы.

Волостной писарь, насквозь пропитанный духомъ «Московскихъ Вѣдомостей», объясняетъ, что «обычаевъ у крестьянъ села (имя рекъ) на счетъ семейныхъ раздѣловъ никакихъ не имѣется, а на сходѣ только одинъ безпорядокъ: кто больше вина поднесетъ, въ пользу того и рѣшаютъ». Поэтому, молъ, «лучшіе, обстоятельные крестьяне обращаются къ волостному суду», гдѣ семейные раздѣлы вершатъ «по закону», при чемъ писарь и ссылку на соотвѣтствующую статью X тома сдѣлаетъ. Присутствіе становится въ тупикъ. Часто замѣчая, что писарь ужъ слишкомъ нахально заврался на счетъ «безпорядковъ», оно отмѣняетъ рѣшеніе и передаетъ дѣло о семейномъ раздѣлѣ суду другой волости, гдѣ повторяется та же грустная исторія. На нашихъ глазахъ такіе семейные раздѣлы тянулись по 5—6 годовъ, восходили до сената, Пока, наконецъ, «лучшіе крестьяне», въ конецъ раззорившясь «отъ воздаяній за розысканіе закона», не бросали дѣла, проклиная и писаря, и крестьянское присутствіе.

Еще чаще, впрочемъ, присутствіе удовлетворяется отвѣтомъ писаря, его ссылкой на X тонъ и утверждаетъ рѣшеніе суда, «за отсутствіемъ кассаціонныхъ поводовъ къ отмѣнѣ онаго».

А между тѣмъ, присутствія совершенно упускаютъ изъ виду, что семейные раздѣлы, какъ и передѣлы земли, скидкѣ и накидка тяголъ и т. п., и по буквѣ, и по духу положенія 1861 года, вѣдѣнію волостного суда не подлежатъ, а должны быть окончательно рѣшаемы сельскимъ сходомъ, и, слѣдовательно, всѣ рѣшенія волостнаго суда по этимъ вопросамъ должны быть безусловно отвергнуты, какъ не подлежащія его компетенціи, а не перерѣшаться вновь судомъ другой волости.

Впрочемъ, отъ крестьянскаго присутствія я ждать больше нечего: къ бюрократическому мертворожденному дѣтищу 70 годовъ вполнѣ приложимы извѣстные стихи:

«Не разцвѣлъ и отцвѣлъ

Въ утрѣ пасмурныхъ дней».

Ужъ лучше бы крестьянское присутствіе слить въ одно учрежденіе съ уѣзднымъ полицейскимъ управленіемъ, тогда, по крайней мѣрѣ, расходовъ было бы меньше.}.

— Чать, безъ мужа она… бабья-то работа какая?… чево не дѣло болташь!…

— Безъ мужа! а сколь долго безъ мужа?… пять годовъ, а съ мужемъ двѣнадцать, — это какъ?

— Пять да двѣнадцать.... двѣнадцать да пять. Подь, возьми счеты да выкладай, сколь наробила Абрамиха съ мужемъ-то. Прямой пустомеля! крикнулъ подъ самое ухо Лагуткину вывернувшійся откуда-то маленькій, пузатенькій, черною, какъ смоль, бородою мужичекъ и, не дожидаясь отвѣта, перешелъ къ другой группѣ.

— Къ Фадѣй Иванову опредѣляй!.. Чево богачей-то жалѣть, и такъ міръ-отъ заѣли.... Какая обчеству отъ нихъ корысть? — кричалъ высокій, худощавый мужикъ Рытовъ.

— А отъ кого корысть-то міру? отъ васъ, сквалыжниковъ, што-ль? — подступилъ къ Рытову Дылда. Ты што-ль обчества радѣтель, сорока долгохвостая? Лѣтось міръ-отъ Василь Григоричу кто продалъ? Ты, Іуда, аль другой кто, а? Говори, Христопродавецъ! вспоминалъ Дылда какіе-то грѣхи Рытова.

— Самъ ты Іуда! огрызался Рытовъ. Надысь Васька, братенокъ-то твой.... знашь, что сдѣлалъ? У Палугинскаго, у Матвѣй Ларивонова расписку разорвалъ.... Это што: міру, аль свому карману порадѣлъ? Гуртъ согналъ, а деньги — погоди, видно.... на томъ свѣтѣ сочтемся. Теперь голявской-то и носу не показывай въ Палугино, воромъ облаютъ, грязью закидаютъ…

— Лагуткина пожалѣть надоть галдѣли въ другомъ мѣстѣ, — мужикъ изъ силовъ выбивается: достатки малые.... недоимка за нимъ водится.... А Фадѣй Ивановъ мужикъ богатый.... Опять и семья большая, есть кому присмотрѣть за бабкой!....

— Лагуткина пожалѣть, а меня нѣтъ? вымолвилъ вдругъ Фадѣй Ивановъ: а ты знаешь, кака-така Абрамиха? Ко мнѣ какіе люди ѣздятъ! Начальники, купцы… А она, прости Господи, подолъ заворотитъ, алибо середь горницы напакоститъ, а? Ты знаешь, кака срамница Абрамиха, аль нѣтъ?

— Знамо, Фадѣй-то Иванову зазорно, толковалъ осанистый мужикъ, владѣлецъ кирпичнаго сарая. Народъ чистый къ нему ѣздитъ, опять же дѣвки — невѣсты.... А Лагуткину што? у него сроду хорошій человѣкъ въ избѣ не бывалъ.

— Дѣвки!… А каки-таки дѣвки у Фадѣя? монашки, аль царевны китайскія? ерепенился сухопарый, беззубый старикашка: небось, Абрамиху поучатъ.... почище ее слово-то скажетъ.

— Ты думаешь, всѣ дѣвки на селѣ-то твоимъ подъ масть? язвилъ осанистый мужикъ.

— Подъ масть.... А каки у меня дѣвки, а?

— Каки? Самъ знаешь каки! Гулящи....

— Гулящи? съ кѣмъ гуляли-то? Ты скажи, башка порожняя, съ кѣмъ мои дѣвки гуляли? съ тобой што-ль, просукъ немытый?

— Ты, ты, вампиръ, ограбилъ Абрамиху! Отъ тебя и съ ума сошла....подскочилъ вдругъ Лагуткинъ въ Фадѣй Иванову, ко мнѣ хошь на шею камень, а?… Нѣтъ, погоди.... Пчелу подай, лошадь.... избу подай.... На чьи деньги-то разжирѣлъ? на сиротскія? Я бѣденъ, да честенъ, а ты богатъ, да вороватъ. Подай ейную часть.... всю подай, — возьму Абрамиху, сечасъ возьму.

— Да, што я тебѣ ейную часть со дна моря достану? Ну, ты скажи, веретено, откель я достану? У сиротъ братниныхъ отымать, што-ли?

Надъ всѣмъ этимъ народнымъ митингомъ; стоялъ: такой гомонъ, что только человѣкъ, привыкшій въ народной жизни, успѣвшій въ теченіе довольно продолжительнаго срока оовоиться съ мѣстными обычаями, лично знакомый со всѣми этими Фадѣй Ивановыми, Лагуткиными и другими народными ораторами и разъ полсотни видавшій на своемъ вѣку наши сельскія вѣча, — могъ до извѣстной степени уловить, о чемъ и какъ шла рѣчь, и въ какому рѣшенію приходилъ міръ. Для свѣжаго городскаго человѣка это было какое-то буйное скопище дикарей, видъ котораго привелъ бы его въ недоумѣніе, а, пожалуй, и въ ужасъ, что вотъ, вотъ.... эти воинственные, яростные пейзаны бросятся на него и растерзаютъ на куски.

Все время голявскаго митинга, заложивши руки за спину и прислонившись къ сараю, спокойно стоялъ высокій старикъ, не принимая рѣшительно никакого участія въ мірскомъ гомонѣ. Это былъ Иванъ Михайловичъ Голубцовъ, лѣтъ 60 слишкомъ, но еще бодрый старикъ, высокаго роста, худощавый, немного сутуловатый, какъ и всѣ старики, съ длинною, какъ лунь, сѣдою бородой. Зубовъ у Ивана Михайловича было немного, при разговорѣ онъ нѣсколько шамкалъ и пришепетывалъ. Живые, въ глубокихъ впадинахъ сидѣвшіе глаза старика добродушно и привѣтливомъ легкимъ оттѣнкомъ лукавства, смотрѣли въ разговорѣ «съ хорошимъ человѣкомъ», за то крайне недовѣрчиво и строго глядѣли на каждаго новаго человѣка, съ которымъ Ивану Михайловичу приходилось сталкиваться. Иванъ Михайловичъ былъ «говорокъ»; онъ уснащалъ рѣчь пословицами, образными выраженіями, иногда по два раза повторялъ съ особымъ удареніемъ, тѣ поговорки, которыя ему особенно нравились. Рѣчь его обыкновенно лилась медленно и плавно, точно онъ взвѣшивалъ каждое слово прежде, чѣмъ сказать, причемъ сохранялъ полное величавое спокойствіе: только брови его приподымались, когда онъ произносилъ любимую поговорку. Сидѣть при серьезномъ разговорѣ старикъ не любилъ, а всегда стоялъ, заложивши руки за спину и прислонившись къ стѣнѣ.

Когда Иванъ Михайловичъ, замѣчалъ, что затѣвается «непутевое дѣло», онъ обрывалъ на полусловѣ сваю рѣчь и начиналъ вслушиваться очень долго, иногда, цѣлый часъ, изрѣдка развѣ вставляя, свое замѣчаніе или предлагая вопросъ. Если его подозрѣніе оправдывалось, онъ вдругъ прерывалъ разговоръ крайне рѣзкимъ замѣчаніемъ или особенно характерной, ѣдкой и обидной остротой, такъ что разговоръ моментально обрывался, все съ недоумѣніемъ обращались къ старику. Иванъ Михайловичъ приходилъ въ волненіе, отрывался отъ стѣнки, размахивалъ руками; на блѣдномъ лицѣ его выступала краска, рѣзкая, негодующая рѣчь порывисто лилась изъ устъ старика.

Только когда «непутевое дѣло» затѣвали волостные начальники или вліятельные кулаки-односельцы, съ которыми Ивану Михайловичу приходилось ежедневно сталкиваться, — онъ находилъ невыгоднымъ вступать съ ними въ открытую вражду. Старикъ упорно молчалъ и, если спрашивали его мнѣніе, поддакивалъ, даже съ усмѣшкой поддерживалъ подчасъ мошенническое предложеніе, только при этомъ, вопреки своему обыкновенію, никогда не смотрѣлъ собесѣднику въ глаза, а блуждалъ ими съ угла на уголъ.

За то послѣ Иванъ Михайловичъ всегда находилъ «вѣрныхъ людей», объяснялъ, какое «непутевое дѣло» затѣвали «волостные»"; подбивалъ вѣрныхъ людей разстроить «непутевое дѣло», указывалъ, какъ поступать, а самъ по прежнему оставался въ сторонѣ. Впрочемъ, если Иванъk Михайловичъ заранѣе былъ увѣренъ, что никакая агитація непутеваго дѣла разстроить не въ силахъ, тогда онъ ничего не предпринималъ и своихъ догадокъ никому не высказывалъ.

За тридцать лѣтъ «хожденія» Ивана Михайловича по мірскимъ дѣламъ, кулаки успѣли приглядѣться къ нему и не слишкомъ-то довѣряли его дружбѣ; въ его компаніи они чувствовали себя въ такомъ же непріятномъ, напряженномъ положеніи, въ кикомъ чувствуетъ себя мышь въ присутствіи кошки. Но, какъ человѣка весьма вліятельнаго въ обществѣ, опытнаго и бывалаго, кулаки боялись Ивана Михайловича и волей-неволей оказывали ему наружное уваженіе, подчасъ заискивали передъ нимъ.

Иванъ Михайловичъ когда-то «безпорочно» прослужилъ шесть лѣтъ старостой, а въ послѣднія семь лѣтъ имѣлъ на рукахъ «мірскую кассу», которая скопилась отъ взноса ежегодной арендной платы (200—300 рублей) за общественный кабакъ. За все это время крайне недовѣрчивое общество ни разу его не учитывало и было право: Иванъ Михайловичъ ни при какихъ обстоятельствахъ не растратилъ бы мірской копѣйки.

И такъ, Иванъ Михайловичъ не принималъ, видимо, участія на сходѣ. Лишь послѣ разсказа Дылды про дѣлютство, весьма внимательно выслушаннаго старикомъ, онъ сталъ неторопливо, переходить отъ одного кружка къ другому, выслушивая всевозможныя мнѣнія, которыя тамъ предлагались, изрѣдка вставляя какое-либо замѣчаніе въ той группѣ, гдѣ разговоръ шелъ болѣе спокойно. Обойдя, такимъ образомъ, всѣ группы, Иванъ Михайловичъ опять отошелъ къ стѣнкѣ. Мнѣніе Ивана Михайловича всегда было лишь точно формулированнымъ взглядомъ мірянъ, совпадало съ господствующимъ направленіемъ и потому всегда вызывало одобреніе.

Если приходилось затѣвать такое дѣло, которое было не совсѣмъ по плечу умственному кругозору мірянъ, то Иванъ Михайловичъ, еще задолго до схода, въ спокойной частной бесѣдѣ, старался пріобрѣсти себѣ прозелитовъ и выступалъ на сходѣ съ извѣстнымъ предложеніемъ, имѣя за собой солидную партію единомышленниковъ.

Настоящій вопросъ, который обсуждался на сходѣ, былъ слишкомъ ординаренъ, чтобы требовать предварительнаго обсужденія. Когда міряне, повидимому, вдосталь наговорились, и у многихъ уже поохрипло горло, Иванъ Михайловичъ вдругъ поднялъ брови — ясный знакъ, что онъ хочетъ что-то сказать. Стоявшіе около міряне тотчасъ, же прекратили разговоръ и воззрились на Ивана Михайловича.

— Въ міру жить, — хлѣбъ-соль водить.... началъ старикъ.