ОЗ 1881 (ДО)

I. Отчего въ деревенской школѣ выросла бурса?

«Деревенская бурса» есть дитя горя и нужды и тѣхъ невозможныхъ, диковинныхъ условій, которыми обставлена жизнь деревенской школы.

Первою причиною появленія на свѣтъ Божій деревенской бурсы, мнѣ кажется, слѣдуетъ признать малолюдность селеній и ихъ разбросанность на значительномъ пространствѣ другъ отъ друга. На сѣверѣ, сѣверо-западѣ и въ средней полосѣ Россіи бурса явленіе почти повсемѣстное, она встрѣчается чуть ли не при каждой школѣ въ томъ или другомъ видѣ. Чѣмъ ближе къ югу, тѣмъ селенія обширнѣе и многолюднѣе, и тѣмъ рѣже встрѣчается бурса въ деревенской школѣ. Въ южныхъ казацкихъ степяхъ, въ Новороссіи, въ Малороссіи, гдѣ села иногда равняются или даже превышаютъ многіе уѣздные города Россіи по населенности, бурса явленіе исключительное, можетъ быть, даже вовсе не существующее.

Въ появленіи на свѣтъ Божій «отдѣленій народныхъ школъ» малолюдность и разбросанность деревень играли очень важную роль, какъ я уже указывалъ прежде, а въ зарожденіи и развитіи бурсы онѣ представляютъ причину еще болѣе рѣшительную.

Завести школу и даже отдѣленіе народной школы при каждой деревнюшкѣ, напримѣръ, въ двухъизбушечной или трехъизбушечной, немыслимо; бѣгать ежедневно въ школу за нѣсколько верстъ, а иногда даже за десятки, при нашей деревенской безпутицѣ, при нашихъ вьюгахъ, холодахъ, короткихъ зимнихъ дняхъ и при деревенской наготѣ и голодѣ тоже невозможно. Отвозить дѣтей ежедневно въ школу родители-крестьяне ни за что не согласятся, такъ какъ и согласиться на такое дѣло они не въ силахъ. И такъ, чтобы выучить граматѣ своихъ дѣтей, для нашего крестьянина средней и сѣверной полосы Россіи остаются двѣ возможности: первая — помѣстить учащихся на квартирахъ въ тѣхъ деревняхъ, гдѣ имѣются школы; вторая — оставлять дѣтей при самой школѣ на рукахъ учителя, т. е. завести на деревнѣ бурсу.

Для того, чтобы помѣстить всѣхъ учащихся непремѣнно въ деревнѣ, требуется устраивать школы все-таки при сравнительно крупномъ селеніи, что въ вышеуказанной полосѣ Россіи встрѣчается крайне рѣдко, да при томъ такое селеніе всегда наполнитъ школу одними своими дѣтьми. Затѣмъ необходимо, чтобы родители учащихся не затруднялись платой за постой своихъ дѣтей въ чужой семьѣ; а, наконецъ, требуется, чтобы всѣ крестьяне пришкольной деревни имѣли охоту держать при своей семьѣ школьниковъ, и чтобы каждый школьникъ непремѣнно нашелъ себѣ въ такой деревнѣ хозяина, что допустить тоже не особенно легко.

Сверхъ того, не слѣдуетъ забывать, что капризъ людей, въ значительномъ большинствѣ случаевъ, соединилъ школу съ волостнымъ правленіемъ и, вмѣстѣ съ послѣднимъ, изгналъ ее далеко за предѣлы селъ и деревень, въ глубь полей и даже въ глушь лѣсовъ. Заправители школьнымъ дѣломъ на Руси — мировые посредники, земскіе дѣятели, инспекторы народныхъ училищъ, законоучители сельской школы — хлопотали объ осуществленіи своихъ сомнительныхъ идеаловъ, а главное, о собственныхъ удобствахъ. И вотъ, въ результатѣ всѣхъ этихъ условій является бурса.

Но есть и еще двѣ причины, вліяющія на развитіе бурсацкой жизни при деревенской школѣ. Приходится иногда встрѣчать родителей, желающихъ отдѣлаться отъ своихъ дѣтей, засадивъ ихъ на зиму подъ крылышко учителя. Случается это, понятно, рѣдко, но все-таки въ каждой школѣ случается. Кто здѣсь виноватъ, родители или дѣти — трудно разобрать; всего вѣрнѣе — горе, нужда и темнота. При опросѣ же родителей получаешь всегда такіе отвѣты:

— Да какъ сказать? Тѣсно и безъ него у насъ… Авось посвободнѣе безъ него станетъ!

Или:

— Коли правду-то говорить, такъ ужь баловникъ онъ несусвѣтимый, вздыху не даетъ… Вотъ сократить къ тебѣ его и привели. Не жалѣй ты его, выучи ради Христа.

Былъ у меня и такой случай. Приходитъ разъ мать съ сыномъ. Спрашиваю: что нужно? Мальчику 8 лѣтъ; отца не имѣетъ; учится въ старшемъ отдѣленіи.

— Уйми парнишку, Христа-ради!.. возьми ты его къ себѣ и выпори хорошенько.

— Я не имѣю такого обычая.

— На то ты и учитель! Ему восемь лѣтъ, а онъ бабамъ проходу не даетъ… Нѣтъ, какъ хошь, а уйми…

Былъ случай и еще интереснѣе и характернѣе. Старикъ-отецъ приводитъ ко мнѣ 18—19-лѣтняго сына, здоровеннаго малаго, и проситъ взять къ себѣ въ школу. Малый смотритъ изъ-подлобья. Спрашиваю отца: что такъ поздно надумался?

— Отъ рукъ отбился, вотъ тебѣ и сказъ весь! отвѣчаетъ старикъ.

— Что такъ?

— Да что… дѣло извѣстное… Вотъ ему приходится на будущую зиму въ солдаты идти; семья большая… тройники… Спозналъ онъ это и задурилъ! Что хошь, то и дѣлай! Работать — и пальцемъ шевельнуть не хочетъ; всяко я ужь его… не беретъ!

— Что же я-то съ нимъ сдѣлаю? Здѣсь учатся граматѣ… Не маленькій онъ, не захочетъ — не выучишь.

— Ну-ну! она ему тоже пригодится. Не дома на печи лежать, а въ солдаты идти!

— А ты будешь учиться? спрашиваю я взрослаго уже парня.

— Чего не учиться, буду…

Есть и такіе родители, которые отдаютъ на руки учителю своихъ дѣтей, въ виду болѣе успѣшныхъ занятій. Они разсуждаютъ такъ: «учитель за дѣтьми будетъ постоянно присматривать, шалить не дастъ и въ свободное отъ общихъ занятій время заставитъ призаняться; смотришь, въ зиму-то онъ уйдетъ дальше другихъ». Разсужденіе довольно правильное и въ дѣйствительности почти всегда оправдывающееся.

Замѣтнѣй всего составъ бурсаковъ тамъ, гдѣ школа устроена въ надлежащемъ мѣстѣ, т. е. не въ пустомъ полѣ или лѣсу, а въ большомъ селеніи. Въ такихъ школахъ бурса всегда въ зачаточномъ состояніи, т. е. крайне малочисленна. Наоборотъ, въ школахъ, устроенныхъ, благодаря энергіи и усердію администраціи, не среди полей и лѣсовъ дремучихъ, усердствующіе въ ученіи совсѣмъ пропадаютъ въ массѣ невольниковъ горя и нужды.

И такъ, разбросанность, малолюдность селъ и деревень, отдаленность школы отъ селеній, нищета крестьянская и, наконецъ, желаніе родителей отдать своихъ дѣтей на руки учителю, то ради исправленія ихъ, а то и ради пущихъ успѣховъ въ обученіи — вотъ причины, породившія въ деревенской школѣ бурсу.

II. Бурса № 1.

Деревенская бурса, какъ я уже сказалъ, дитя тѣхъ диковинныхъ условій, въ которыя была поставлена наша начальная деревенская школа. Но не во всякой деревенской школѣ условія школьной жизни вполнѣ одинаковы, а потому и бурсацкая жизнь имѣетъ свои степени развитія. Бурса, въ тѣхъ школахъ, гдѣ давленіе извѣстныхъ, мною уже отмѣченныхъ условій было не особенно сильно, встрѣчается въ малоразвитомъ состояніи. Гдѣ же неблагопріятныя обстоятельства давали себя чувствовать школѣ съ большею силою, тамъ и бурсацкая жизнь развилась полнѣе. Хуже всего приходилось тѣмъ школамъ, гдѣ къ гнету естественныхъ неблагопріятныхъ обстоятельствъ присоединился еще гнетъ искуственныхъ, т. е. гдѣ сказался полнѣе всего капризъ администраціи и иныхъ заправителей школьнымъ дѣломъ.

Деревенскую бурсу и въ ея зародышѣ, и въ ея первичномъ развитіи мнѣ привелось наблюдать у себя, въ той школѣ, въ которую впервые меня забросила судьба въ чинѣ учителя. Какъ и слѣдовало ожидать, бурса выросла у меня на глазахъ совсѣмъ неожиданно, сложилась какъ-то сама собой. Новичекъ въ школьномъ дѣлѣ, ничего не разумѣя въ тѣхъ пружинахъ, которыми движется школьная жизнь, я непремѣнно долженъ былъ многое просмотрѣть въ самомъ началѣ.

Нужно сказать, что школа, въ которую я поступилъ, была только что открыта. Стало быть, школьныхъ традицій здѣсь еще не было; новичекъ учитель, новички ученики, мы, казалось, должны были, если не во всемъ, то во многомъ стать на особую дорогу, проторить нѣсколько своеобразный путь къ граматѣ и школьной жизни. Притомъ же насъ никто не руководилъ въ устроеніи внутреннихъ порядковъ, никто не стѣснялъ. Правда, дѣтей въ школу почти сплошь пригнали силой, но въ стѣнахъ школы насилія уже не было: здѣсь, казалось намъ, мы идемъ по тому пути, который представлялся самымъ разумнымъ при данныхъ условіяхъ. И все-таки мы пришли и къ бурсѣ, и ко многому другому, что практикуется во множествѣ другихъ деревенскихъ начальныхъ школъ.

Когда я пріѣхалъ въ назначенное мнѣ село для исполненія учительской обязанности, въ волости поднялся шумъ и гвалтъ. Оказалось, что волость не желаетъ учителя и школы, что для школы нѣтъ ни мѣста, ни необходимыхъ принадлежностей, то есть ни мебели, ни учебныхъ пособій, ни денегъ; оказалось, что посредникъ открылъ школу безъ воли, согласія и даже безъ предувѣдомленія волости. Но посредникъ — великая сила, и строптивая волость подчинилась. Отвели мнѣ классную комнату и комнату для моего жилища — «холодную», «карцеръ», «кутузку», при волостномъ правленіи. Въ классную комнату и въ комнату-кутузку ходы шли черезъ присутственную комнату волостного правленія. Ни сторожа, ни кухни не полагалось. Казалось, гдѣ бы тутъ развиться бурсѣ? А развилась…

Въ школу мною принято было всего 27 человѣкъ, больше посадить было некуда, потому что классная комната была всего въ одно окно и вмѣщала только пять не особенно большихъ классныхъ столовъ. Изъ 27 человѣкъ учащихся, человѣкъ 10—12 какимъ-то образомъ очутились у меня на рукахъ при волостномъ правленіи; остальные же или бѣгали домой — одни на село, «на мѣстечко» по мѣстному выраженію — что было въ полуверстѣ за рѣкой, или размѣщались по ближайшимъ деревнямъ, въ двухъ-трехъ верстахъ отъ школы. Стало быть, условія для развитія бурсацкой жизни были не особенно благопріятны. Мѣста при школѣ для учащихся почти совсѣмъ не было, рядомъ находилось большое село-мѣстечко и невдалекѣ нѣсколько деревень, гдѣ всѣ учащіеся могли бы найти себѣ жилище.

Изъ какого же контингента учащихся образовалась бурса? Прежде всего у меня явился непрошенный сторожъ, ученикъ лѣтъ 18—19, молодой, взрослый хлопецъ, почти единственный доброволецъ моей школы. Появленіе взрослаго молодца среди малютокъ учащихся меня нѣсколько удивило.

— Что, и васъ пригнали учиться? спрашиваю я въ недоумѣніи.

— Нѣ… меня не пригнали… я самъ пришелъ, отвѣчаетъ мнѣ, улыбаясь во весь ротъ, юноша.

— Что же это вы такъ поздно надумали учиться?

— Да такъ, не пришлось; негдѣ было и не на что…

— А теперь есть на что?

— Maбыть, будетъ. Въ солдаты пойду, ну такъ и даютъ.

— Кто даетъ?

— Братья!

— А прежде не давали?

— Нѣ. Вотъ какъ подросъ, да въ солдаты гожусь, ну такъ и даютъ.

— Гдѣ же вы жить будете?

— Тутъ…

— Гдѣ? переспрашиваю я съ удивленіемъ.

— Тутъ и буду, невозмутимо отвѣчаетъ хлопецъ.

— Гдѣ же это тутъ? Я не понимаю.

— Панъ старшина сказалъ: ходи за научителемъ, самоваръ ставь, сапоги чисти, мети полъ, печь топи, будь замѣсто сторожа; ну, и пущу, говоритъ, тебя въ волисть жить.

— А кормить васъ кто-жь станетъ?

— Самъ буду.

— Какъ это самъ?

— Я бульбы съ собой захватилъ: буду печь. Хлѣбъ у меня есть.

— Гдѣ-жь вы будете картофель печь?

— А какъ буду печи топить, такъ и печь стану.

— Ну, а когда выйдетъ весь хлѣбъ и картофель, тогда что станете дѣлать?

— Привезутъ; пріѣдутъ братья и привезутъ.

— Кромѣ картофеля и хлѣба, вы, стало быть, и ѣсть ничего не будете.

— Нѣ… а кто его знаетъ, мабыть, и стану. Братья обѣщали, когда что… Да тутъ вотъ и еще будутъ жить, такъ съ ними устроюсь.

— Еще станутъ жить? Кто же еще?

— Да другіе два хлопца изъ нашей же вёски. И изъ другихъ, я слыхалъ, вёсокъ тоже придутъ. Всѣ вмѣстѣ и будемъ жить. Старшина пускаетъ: только, говоритъ, тихо живите. Изъ нашей-то вёски богатырь (богатый) пріѣдетъ. Отецъ-то вотъ и проситъ меня, чтобы я приглядѣлъ за его сыномъ; кашу, капусту, что другое варить буду, бульбу печь. И горшки привезетъ. Послѣ Калядъ колбасы жарить стану, а то и ранѣ, на дѣды привезутъ… Вотъ погодите, и васъ угостимъ!

— Спасибо! Только я все-таки не понимаю, какъ вы здѣсь устроитесь. Тутъ жить негдѣ.

— Эва! Мѣста сколь, а жить негдѣ. Въ одной канцеряліи сколько человѣкъ умѣстится, да вотъ здѣсь, въ училищѣ… Всѣмъ мѣсто будетъ, вотъ увидите.

— Ну, хорошо, вы умѣститесь сами, а кухни-то у васъ все-таки нѣтъ?

— На что намъ кухня? Намъ и этой галанки будетъ, и въ ней все сготовимъ.

Открылись классы. Учащіеся, мало-по-малу, собрались въ школу. И вотъ, въ одинъ вечеръ я вижу, что въ сборной и присутственной комнатѣ правленія около печи на корточкахъ сидитъ и печетъ картофель не одинъ мой сторожъ-ученикъ, а цѣлая пятерка маленькихъ хлопцевъ, а черезъ день или черезъ два набралась и дюжина. Послѣднимъ прибылъ тотъ 18—19-лѣтній малый, готовящійся въ солдаты, съ которымъ не могли сладить дома родители.

Изъ дюжины жившихъ со мною въ правленіи дѣтей, человѣкъ 6 было неимущихъ. Имъ нечѣмъ было платить за квартиру хозяевамъ, нечѣмъ отплатить за хлопоты и безпокойство. Не пусти ихъ жить въ правленіе, упрись старшина — ихъ и въ школѣ не было бы. Деревни ихъ отстояли далеко, такъ что объ ежедневномъ путешествіи въ школу и думать было невозможно. А два-три мальчика изъ дюжины отданы были отцами въ правленіе, чтобы вертѣлись постоянно на глазахъ учителя. Отцы ихъ говорили мнѣ обыкновенно слѣдующее:

— Мы, значитъ, вамъ ихъ на руки оставимъ; авось на вашихъ глазахъ поменьше баловства будетъ. Ну, вы ихъ, гдѣ слѣдствуетъ, и пугните, я вамъ свою руку даю; какъ моей рукой, пугните. Мальчишка у меня шустрый, учиться долженъ, то есть и вотъ какъ. Посмотрите-ка, какъ онъ казака отдергиваетъ! пойдетъ въ присядку и ногъ не замѣтишь… Что ему не учиться! А вы его, ужь не въ примѣръ другимъ… приглядите! Тамъ коли что… мы васъ и сами не оставимъ. Тоже вы холостой, вамъ и яичко надоть, и поросеночка, колбаску — сами знаете.

Остальные человѣка три были оглашенные, изгнанные изъ семьи за невозможностью держать ихъ дома и въ надеждѣ, что школа и учитель укротятъ буяновъ. Одинъ, какъ я уже упоминалъ, задурилъ отъ предстоящей ему солдатчины, но въ школѣ онъ, впрочемъ, много смирился и не доставилъ мнѣ особенныхъ хлопотъ. Второй, хлопецъ лѣтъ десяти-двѣнадцати, избалованный малый, живой, подвижной, не дающій покоя никому изъ окружающихъ, ни роднымъ, ни чужимъ. Среди школьниковъ и онъ стихъ. Третій мальчуганъ лѣтъ восьми, сынъ священника, ребенокъ талантливый, но, благодаря семейной неурядицѣ, сдѣлавшійся скрытнымъ, злымъ. Однако, школа и на этого ребенка подѣйствовала спасительно.

И такъ, шесть невольниковъ нужды и бѣдности и шесть невольниковъ иного горя поселились вмѣстѣ со мною подъ одною кровлею и составили то, что я называю деревенскою бурсою въ зародышѣ, въ первой стадіи ея развитія.

Съ понятнымъ любопытствомъ я слѣдилъ за жизнью моей своеобразной семьи. Дюжина юныхъ, отъ 8 до 12 лѣтъ, человѣкъ, случайно брошенныхъ въ одну хату, принуждены были существовать по своему усмотрѣнію, самостоятельно установить правила общежитія, заботиться, хлопотать о своемъ обѣдѣ и ужинѣ, о чистотѣ и опрятности. Положимъ, среди дѣтей были два совершенно взрослыхъ хлопца, которые въ случаѣ нужды могли бы для неопытныхъ замѣнить руководителей; но девятилѣтніе молодцы и сами по себѣ оказались достаточно подготовленными для самостоятельной жизни въ чужой хатѣ и деревнѣ. Они могли обойтись нетолько безъ руководителя, но и безъ стряпухи-кухарки. Руководительство же болѣе взрослыхъ товарищей ихъ тяготило, и при внимательномъ наблюденіи это стало мнѣ скоро понятнымъ. Взрослые хлопцы немножко эксплоатировали своихъ юныхъ товарищей и въ трудѣ, и въ харчахъ. Замѣтивъ или почувствовавъ не совсѣмъ добросовѣстное поведеніе старшихъ, младшіе энергично отказались отъ поддержки ихъ и принялись жить исключительно своимъ умомъ.

Жить своимъ умомъ и своими руками питаться — дѣло далеко не легкое для ребенка; но для нашего деревенскаго парнишки это оказывается возможнымъ и не труднымъ. Съ самыхъ малыхъ лѣтъ, съ трехъ, съ четырехъ, онъ уже учится ходить на своихъ ногахъ, и родители, отцы деревни, такъ привыкли къ самостоятельной жизни своихъ дѣтей, что удивились бы, еслибы имъ сказали, что такъ жить трудно и опасно.

— Э, отстань-ка пустое болтать! отвѣтитъ крестьянинъ тому, кто вздумаетъ подойти къ нему съ соболѣзнованіемъ объ участи его дѣтей. — У насъ съ поконъ вѣковъ такъ дѣется, съ измалечества мелюзга живетъ промежъ ногъ да промежъ рукъ на своей волѣ. Урветъ, ухватитъ что отъ матки, ну и дышитъ… А то забота! Гдѣ намъ заботу на эту мелюзгу класть, до нея-ли бываетъ! Въ ину пору, какъ угорѣлый, изо дня въ день живешь, и въ домъ-то не заглянешь… Вотъ сѣнокосъ къ примѣру: тутъ, братъ, съ недѣлю и дома не бываешь! самому дышать нечѣмъ, самъ себѣ смерти просишь, а про мелюзгу денно и нощно Господа просишь: прибери-де Ты ихъ поскорѣе! Матки — тѣ жалостливѣе насъ мужиковъ; а и тѣ рвутся-рвутся да головами коровѣ подъ хвостъ и уткнутся.

И привыкли крестьянскіе малолѣтки ухаживать сами за собой, т. е. жить съ Богомъ и подъ Богомъ. Лѣтомъ они питаются гдѣ ни попало и чѣмъ ни попало; ѣдятъ «жильникъ», «галанку», рѣпу, горохъ, морковь, земляные орѣхи, рыбу, почти сырую, раковъ, грибы, картофель, всевозможныя ягоды и плоды, не исключая и отвратительно-гадкихъ по вкусу, какъ, напримѣръ, крушина, калина, волчьи ягоды и т. п. Заберутся въ поле, особенно, когда гурьбой пасутъ скотъ, въ лѣсъ, на рѣку, разведутъ огонекъ, и пошла самодѣльная стряпня всевозможныхъ яствъ. Провизія является на мѣсто дѣйствія чрезвычайно быстро и пріобрѣтается то законнымъ образомъ на охотѣ въ лѣсу и въ рѣкѣ, то воровствомъ въ поляхъ и огородахъ и даже въ чуланахъ и кладовыхъ своихъ родителей. И какая удивительная сноровка и находчивость развивается въ крестьянскихъ дѣтяхъ при ихъ ежедневной охотѣ! Безъ снастей у нихъ ловятся и раки, и рыба, и звѣрьё малое, и птицы. Раннимъ утромъ выхватитъ у матери краюху хлѣба, хлѣбнетъ молока или чего-нибудь худшаго и пропалъ на весь день до поздняго вечера, а иногда и на нѣсколько дней.

Зимой деревенскія дѣти больше дома водятся; оно и понятно, — лѣсъ, поле, луга зимой закрыты ребенку, осталась на его долю одна улица. Но и тутъ привычка къ самостоятельной жизни не перестаетъ развиваться въ ребенкѣ. Изъ подъ рукъ и ногъ матери рветъ онъ большіе сапоги, рукавицы, шапку или платокъ, кушакъ и шубнякъ, такъ какъ своего у него по большей части не имѣется, и летитъ на улицу устраивать себѣ ледянку, салазки, гору и т. п. Отморозитъ носъ, руки, уши, щеки, — снѣгъ близко, три снѣгомъ отмороженное мѣсто! Отморозитъ ноги — домой на печь, и суй въ чашку съ холодной водой ноющія ступни. Это пустяки, что отецъ и мать бранятъ, — это они такъ, ради показу, что исполняютъ родительскія обязанности, — въ сущности, это не ихъ дѣло, а твое дѣтское дѣло распоряжаться своей дѣтской судьбой и какъ разъ до той поры, пока твои силы не подростутъ, не погодятся отцу или матери въ помогу.

Привыкши жить самостоятельною жизнью у себя дома, крестьянскія дѣти переносятъ свое умѣнье и въ деревенскую бурсу. Смѣшно и любо смотрѣть на ребенка, лѣтъ 8—10—12, съ серьёзной миной снующаго рано по утру или поздно по вечеру около печи, съ напряженнымъ вниманіемъ наблюдающаго за своимъ варевомъ или печеньемъ, а еще смѣшнѣе видѣть, какъ онъ приготовляетъ въ печь горшокъ съ капустой, крупой, свинымъ саломъ, картофелемъ и т. п. снадобьями. Странная жизнь у насъ: съ одной стороны, вы видите взрослыхъ, не умѣющихъ и пальцемъ шевельнуть, а съ другой — малолѣтнихъ дѣтей, живущихъ самостоятельно, умѣющихъ сдѣлать почти все и около себя, и около другихъ.

Въ одной изъ школъ, гдѣ я былъ учителемъ, жилъ 12-лѣтній мальчуганъ Шафаровичъ. Деревня его отстояла отъ школы за 80 верстъ. Рано осенью отецъ привезъ его въ школу и сдалъ ему на руки всю провизію на полгода впередъ: живи и распоряжайся, какъ хочешь и какъ умѣешь. Нужно замѣтить, что провизія была не въ особенно достаточномъ количествѣ; распорядись мальчуганъ неумѣло, и онъ насидѣлся бы голодомъ, такъ какъ отецъ не посѣщалъ его совсѣмъ всю зиму и даже не справлялся. Но Шафаровичъ вышелъ съ честью изъ труднаго опыта. Другой случай на моихъ глазахъ былъ еще интереснѣе. Десятилѣтній ученикъ Карповичъ, во время двухнедѣльнаго отсутствія кухарки и сторожа, отправлялъ у меня ту и другую должность и отправлялъ съ замѣчательнымъ для его лѣтъ искуствомъ. Допустивъ его, согласно его просьбѣ, къ исполненію должности только на день или на два, я убѣдился, что работа ему по силамъ, если не тянуть её долго, и рѣшилъ продолжить опытъ до конца. Признаюсь, я не могъ не любоваться малолѣткомъ рабочимъ. Игривая, подвижная его фигурка вдругъ стала неимовѣрно дѣловитою и серьёзною; день тому назадъ первый шалунъ изо всей школы, задира, полководецъ, не могущій никоимъ образомъ спуститься до роли простого солдата, онъ сразу осѣлъ по своей волѣ, бросилъ всѣ игры, смотрѣлъ на шалуновъ какъ на помѣху серьёзному дѣлу и работалъ съ ранняго утра до поздней ночи. Разумѣется, я предоставилъ моему повару и сторожу полную свободу распоряжаться по его усмотрѣнію моимъ и школьнымъ хозяйствомъ и рѣшился придти къ нему на помощь только въ крайнемъ случаѣ. Но такого случая, сколько мнѣ помнится, не представилось. Бывая очень часто у меня ранѣе, проводя даже нерѣдко дни и ночи, онъ зналъ и порядки моего небольшого холостого хозяйства, и распорядки школы, а потому могъ командовать самостоятельно. Поднимаясь раннимъ утромъ, онъ шелъ на рынокъ и закупалъ въ лавочкѣ мясо и хлѣбъ, потомъ топилъ печи и приметалъ въ квартирѣ. Къ 8-ми часамъ онъ шелъ вмѣстѣ со всѣми на урокъ. Въ 12 часовъ, т. е. по окончаніи уроковъ, онъ принимался за стряпню и т. д. Словомъ, въ продолженіи двухъ недѣль Карповичъ командовалъ, какъ слуга и хозяинъ, всѣмъ довольно большимъ домомъ. При сдачѣ своихъ должностей, онъ получилъ благодарность и заслужилъ даже великое уваженіе кухарки-сторожа, — но я замѣтилъ, что сдача ему пришлась не совсѣмъ по-нутру: онъ какъ будто почувствовалъ себя разжалованнымъ въ солдаты.

Для большей наглядности сравните, читатель, Карповича съ нашими интеллигентными дѣтьми-барчуками. Положимъ, бурса, съ которой я познакомилъ читателя, состояла не вся изъ Карповичей, — Карповичъ ребенокъ очень талантливый, выдающійся, — но тѣмъ не менѣе изъ дѣтей, не во многомъ отличающихся отъ нихъ. Помню, съ какимъ интересомъ и удовольствіемъ я слѣдилъ за жизнью моей семьи, какъ я удивлялся крестьянскому ребенку, отличающемуся отъ своихъ отцовъ почти единственно недоразвитіемъ своихъ физическихъ силъ.

Утро, часовъ шесть, а иногда и пять; темно еще такъ, что хоть глазъ выколи. Сонъ долитъ меня съ непреодолимою силою, но и сквозь сонъ я слышу, что въ сосѣдней комнатѣ, за стѣной, уже поднимается возня, сначала легкая, едва замѣтная, но постепенно усиливающаяся. Это дѣти начинаютъ подниматься. Спали они всѣ на полу, на легкихъ подстилкахъ, кто изъ войлока, кто изъ соломенника, а больше всего изъ своего или отцовскаго верхняго платья, въ родѣ армяка, кафтана, тулупа и т. п. Постели стлались въ рядъ и плотно одна къ другой, чтобы было теплѣе спящимъ въ холодной обширной комнатѣ волостного правленія. Поднимается всегда кто-нибудь одинъ изъ спящихъ, по возможности тихо и незамѣтно для другихъ, и прямо къ печкѣ. Здѣсь уже припасены съ вечера дрова, стоитъ только ихъ наложить въ печь и затопить. И вотъ, проснувшійся мальчуганъ принимается за дѣло. Слышу, у меня подъ ухомъ гремятъ вьюшки. Проходитъ нѣсколько минутъ въ полнѣйшей тишинѣ, только изрѣдка сквозь сонъ доносится до меня усиленное раздуванье слабо горящихъ дровъ. Но вотъ, должно быть, огонь веселѣе принялся за дѣло и освѣтилъ темную комнату правленія, такъ какъ я слышу уже голоса дѣтей. Живой огонекъ пробудилъ и поднялъ на ноги понемногу всѣхъ.

Каждый поднявшійся прежде всего устремляется къ веселому огоньку, потягивается, опускается на корточки и, слегка прикрывая глаза, начинаетъ дремать. Но вмѣстѣ съ развитіемъ жара въ печи развивается жаркая дѣятельность и около нея, — и горе задремавшему вплотную! Вотъ чья-то рука, крадучись, приближается ко лбу «сони» и даетъ сильный толчокъ, — мальчуганъ «соня» теряетъ равновѣсіе и падаетъ на полъ, возбуждая смѣхъ товарищей. Иногда продѣлываются и иныя шутки, менѣе безобиднаго свойства, напримѣръ, поджигаютъ углемъ волоса «сонѣ», хватаютъ его смаху за плечи и показываютъ видъ, что толкаютъ его въ горящую печь. Чтобы избѣжать продѣлокъ товарищей, мальчуганы стараются не поддаваться соблазну дремоты, а торопятся скорѣе выбѣжать на дворъ и здѣсь умыться ледяной водой, а то и просто снѣгомъ. Послѣ такой операціи сонъ какъ рукой сниметъ.

Разъ большинство бурсаковъ поднялось, меньшинству спать уже не приходится. Упорный «сонуля» подвергается всевозможнымъ воздѣйствіямъ бодрствующихъ товарищей до тѣхъ поръ, пока не вскочитъ, какъ ужаленный, отъ чьего-нибудь усерднаго щелчка или отъ лишенія одѣяла, подушки, подстилки. Когда всѣ поднялись и умылись, принимаются за уборку постели. Каждый свертываетъ свое добро и относитъ въ холодныя сѣни. Постель убрана, очередной мететъ полъ, а другіе принимаются за приготовленіе обѣда и завтрака. Припасы, изъ которыхъ приготовляется завтракъ, обѣдъ и ужинъ, находятся въ тѣхъ же сѣняхъ, гдѣ хранится и постель — разумѣется, для нихъ не приготовлено ни шкафа, ни иного хранилища. Кто изъ учащихся захватилъ съ собою сундучекъ, тотъ въ него и прячетъ свое имущество, а у кого сундучка не оказывалось, тотъ хранилъ свою благостыню въ «торбочкѣ», т. е. въ мѣшечкѣ. Сундучекъ можно было запереть, торбочку не запрешь, — но, сколько мнѣ помнится, воровство не было распространено. Разъ или два упомянутый уже сынъ священника пробовалъ стащить кусокъ хлѣба у своихъ товарищей, — но, кажется, иныхъ случаевъ «проявленія злой воли» не было. Впрочемъ, и таскать изъ сундучковъ и торбочекъ было нечего. «Бѣлый хлѣбъ», т. е. ржаной, но безъ примѣси мякины, «бульба», «бульбяникъ», т. е. картофельный хлѣбъ, иногда еще крупа гречневая и овсяная, соль, нѣсколько яицъ, масло, капуста кислая, молоко, преимущественно творогъ, да на верху полотенце, шапка, рукавички или варежки, — вотъ и все имущество школьника-бурсака. Ни бумаги, ни книгъ, ни чернильницъ, ни перьевъ, ни карандашей у большинства учащихся не водится, — все это дается безплатно школой и только для школьныхъ занятій. Если же появится у мальчугана пара копеекъ, перочинный ножикъ, карандашъ, перо стальное, то онъ считаетъ своею обязанностію хранить такую святыню лично при себѣ, въ карманѣ, за пазухой, въ кошелькѣ и т. п.

Такъ какъ въ правленіи печь топилась всегда два или три раза въ сутки, и такъ такъ печь была «голанка», очень небольшая и тѣсная, то дѣти раздѣлялись на двѣ равныя половины: готовящихъ себѣ обѣдъ утромъ и готовящихъ вечеромъ, т. е. послѣ уроковъ. Впрочемъ, такое дѣленіе относилось только къ дѣтямъ, готовящимъ настоящій обѣдъ изъ хлёбова; тѣ же, которыя набивали животы въ «сухомятку», такого дѣленія не признавали. Картофель же имъ удавалось испечь и утромъ, и вечеромъ, и въ полдень, а хлѣбъ привозился изъ дома печенымъ на недѣлю.

Прежде всего выступали на сцену люди заправскаго обѣда. Едва печь достаточно разгорѣлась, мальчуганы принимаются за мытье, заполосканье своихъ глиняныхъ «горшечковъ», «кашничковъ» и т. п. Выполоскавши посудину, стремятся къ своимъ сундучкамъ и мѣшечкамъ и здѣсь договариваются — что сегодня варить и какъ варить. Въ компаніи и удобнѣе, и спорѣе, и веселѣе готовить.

Компаніи на обѣдъ и ужинъ составляются по большей части добровольно, по взаимному соглашенію самихъ дѣтей. Изрѣдка отцы навязываютъ своему сыну компаньоновъ, то ради родственныхъ связей, то изъ хозяйственныхъ видовъ. Богатый отецъ ищетъ сыну богатаго товарища, чтобы компанія вышла ровнѣе, сподручнѣе, чтобы «какимъ случаемъ» бѣдный не объѣлъ богатаго; бѣднякъ ищетъ бѣдняка, чтобы не тянуться за богатымъ, и не тратиться на сына «сверхъ мочи». Иногда, компаніи составляются ради руководительства: неопытнаго ребенка связываютъ съ другимъ болѣе опытнымъ и взрослымъ товарищемъ. Случается и нерѣдко, что компаніи, связанныя стороннею силою, идутъ дурно; но компаніи, основанныя на добровольномъ соглашеніи самихъ бурсаковъ, идутъ всегда прочнѣе.

Компаніи бываютъ разныя. Однѣ составляются на неопредѣленное время — пока любится, или пока нужда не разгонитъ участниковъ противъ ихъ воли по разнымъ угламъ. Другія — составляются на опредѣленное время, чаще всего на одинъ обѣдъ, ужинъ, завтракъ. Тѣ и другія встрѣчаются одинаково часто. Замѣтно, что компаніи перваго типа чаще всего устраиваются лицами болѣе состоятельными; компаніи второго типа — бѣдняками. Состоятельные хозяева могутъ давать своимъ дѣтямъ приварокъ почти постоянно и, во всякомъ случаѣ, гораздо правильнѣе и постояннѣе, чѣмъ бѣдняки; стало быть, и дѣти состоятельныхъ родителей имѣютъ возможность организовать болѣе прочную и продолжительную ассоціацію. У бѣдняковъ чаще всего обѣдъ состоитъ изъ «сухомятки»; поэтому, и входить въ ассоціацію съ другими при подобныхъ же условіяхъ рѣдко требуется. Но случается, что и бѣдняку выпадаетъ счастье. Вдругъ родители, ни съ того, ни съ сего, пришлютъ сынишкѣ масла, крупы, молока, капусты, свиного сальца или чего-нибудь подобнаго; разумѣется, счастливецъ ищетъ себѣ компаньона осуществить свое счастье — и вотъ, является компанія на день, на два и много-много на недѣлю.

Нужно замѣтить, что компаніи того и другого типа устраиваются только для уничтоженія «варева», «.хлебова», а хлѣбъ всегда составляетъ «особь статью»: хлѣбъ у каждаго ученика свой и только для себя. Кто помнитъ, что для крестьянъ хлѣбъ самая дорогая и существенная пища, что часто онъ однимъ хлѣбомъ только и сытъ, кто помнитъ это, тотъ пойметъ, почему дѣти придерживаются смысла пословицы: «хлѣбъ, соль вмѣстѣ, а табачекъ врознь». Присмотритесь къ хлѣбу учащихся, и васъ поразитъ разность въ достоинствѣ его. У одного ребенка хлѣбъ чистый, «бѣлый», безъ подмѣси и хорошо просѣянный; у другого чистота въ хлѣбѣ уже сомнительнаго достоинства; у третьяго, подмѣсь настолько рѣзко бросается въ глаза, что вы въ состояніи сразу опредѣлить, какая она и сколько ея пущено въ ржаную муку; у четвертаго, наконецъ, подмѣсь ячменя, картофеля, овса или даже мякины является уже и не подмѣсью, а главною составною частію хлѣба. При такихъ обстоятельствахъ, обмѣнъ хлѣбомъ, натурально, не выгоденъ для нѣкоторыхъ.

Число лицъ, участвующихъ въ компаніи, рѣдко превышаетъ два-три человѣка. Въ школахъ, гдѣ бурса развилась полнѣе, встрѣчаются компаніи и изъ четырехъ-пяти лицъ; но въ большинствѣ случаевъ, если я не ошибаюсь, и тамъ норма два-три человѣка для столовой ассоціаціи. Чѣмъ меньше лицъ для устройства ассоціаціи, тѣмъ легче составляется и самая ассоціація.

Но вотъ небольшая печь биткомъ набита горшечками и «кашничками» и кое-гдѣ между ними прячется картошка, брошенная какимъ-то нетерпѣливымъ мальчуганомъ до поры до времени. Кругомъ печи, съ раскраснѣвшимися отъ жара лицами, на полу сидятъ повара, кто на корточкахъ, кто «по-турецки»; нѣкоторые не сидятъ, а лежатъ на животѣ, подперши голову обѣими руками и уставившись глазами прямо въ огонь. Раннее утро, а потому лица поваровъ еще нѣсколько хмуры, рѣчей мало, а басней и совсѣмъ не слыхать. Вотъ начинаютъ въ печи горшки шумѣть, а на лицахъ дѣтей появляется легкая тѣнь волненія. Одинъ изъ бурсаковъ придвигается ближе къ печи и старается унять шумящіе горшки, отодвинувъ ихъ подальше отъ огня. Орудіе, при помощи котораго приходится расправляться съ горшками, простая палка; ухвата не заведено, несмотря на всѣ мои старанія и хлопоты передъ старшиной, замѣняющимъ у насъ попечителя школы. Пламя въ печи становится спокойнѣе, дрова по немногу превращаются въ крупные огненные угли, и между дѣтьми-поварами замѣчается усиленное движеніе.

Минутъ черезъ двадцать или черезъ полчаса, печь тухнетъ и закрывается; въ комнатѣ начинаетъ свѣтать, и при слабомъ свѣтѣ утреннихъ сумерекъ дѣти прибираются въ классной комнатѣ и въ правленіи. Чрезъ полчаса или чрезъ часъ откроется ученіе и учащіеся соберутся въ школу. Изъ дальнихъ домовъ дѣти уже и подбѣжали.

Начался и кончился первый урокъ, и бурсакъ-поваръ бѣжитъ къ печи «понюхать свое варево». Въ рукахъ его откуда-то мигомъ явилась тряпка и ложка — тряпка за тѣмъ, чтобы вынуть горшокъ и не ожечь рукъ, а ложка — чтобы помѣшать щи, кашу или похлебку и попробовать — уварилась ли она. Если «варево» готово, то поваръ отставляетъ его къ устью и уже не возвращается къ нему до обѣда; если же не готово, то въ слѣдующую перемѣну новая справка.

Въ двѣнадцать часовъ наступаетъ время настоящаго обѣда. Всѣ дѣти — и бурсаки, и приходящіе — принимаются за ѣду, кто и чѣмъ богатъ. Приходящіе издалека приносятъ съ собой обѣдъ, который обыкновенно состоитъ изъ одного хлѣба, иногда съ прибавкой картофеля; приходящіе изъ сосѣднихъ къ школѣ домовъ или расположенныхъ невдалекѣ отъ нея бѣгаютъ обѣдать по домамъ. Бурсаки-бѣдняки ѣдятъ хлѣбъ съ солью да картошку; бурсаки состоятельные или счастливые принимаются за щи, кашу, похлебку и т. п.

Тотчасъ вслѣдъ за послѣобѣденными занятіями, бурсаки отправляются на улицу, въ поле, на часъ, на два погулять, побѣгать, поиграть въ снѣжки или проводить своихъ приходящихъ товарищей. Очень часто и я съ ними принималъ участіе въ прогулкахъ и играхъ, чему дѣти всегда были чрезвычайно рады. Но еще чаще, почти ежедневно, я проводилъ вечера вмѣстѣ съ дѣтьми, съ сумерекъ до ночи, т. е. часовъ до 10, до 11.

Возвращаются съ прогулки дѣти всегда живыя, веселыя, хотя нерѣдко промерзшія до костей, и сейчасъ же принимаются за топку печей и за приготовленіе себѣ «вечери», т. е. ужина. Въ комнатѣ полумракъ, такъ какъ она освѣщается лишь пламенемъ печи. Бурсаки всѣ сгруппировались около свѣта и тепла, какъ

и раннимъ утромъ, но уже не съ хмурыми и сонными лицами, а съ веселымъ огонькомъ въ глазахъ, съ задорнымъ выраженіемъ всего лица. То и дѣло раздается крикъ и хохотъ, слышится быстрый трескъ пощечины, толчки такъ и сыплются во всѣ стороны, одинъ успѣлъ надрать за уши своего пріятеля за какую-то необъяснимую провинность, другой «нашелъ» свою руку въ волосахъ своего сосѣда и никакъ не въ состояніи объяснить, какимъ образомъ она забралась въ непоказанное мѣсто…