ОЗ 1881 (ДО)

МИРАЖИ.

ПОВѢСТЬ.

I.

Въ концѣ длиннаго, узкаго корридора ..ской духовной академіи, на окнѣ сидѣло двое юношей. Одинъ изъ нихъ былъ стройный блондинъ съ большими, свѣтлыми, ласкающими голубыми глазами, открытымъ высокимъ лбомъ и тонкимъ носомъ: шелковистые блестящіе волосы его были тщательно причесаны; небольшая окладистая бородка красиво окаймляла его нѣжное, лоснящееся, овальное лицо. Одѣтъ онъ былъ настолько прилично, что отъ него вовсе не отдавало неуклюжей, подрядной казенщиной. На немъ ловко сидѣла коричневая визитка и чуть не съ иголочки брюки; изъ рамки открытаго жилета высматривало недорогое, но чистое и не помятое бѣлье, по которому спускались широкіе концы легкаго цвѣтного шарфика. Этотъ господинъ былъ Николай Алексѣевичъ Роковъ. Другой былъ брюнетъ, съ маленькими, постоянно мигающими карими глазками, съ широкимъ лбомъ, полузакрытымъ крупными, сухими, нечесанными волосами, съ смуглою, круглою физіономіею, короткимъ, широкимъ носомъ и едва замѣтнымъ пушкомъ на верхней губѣ. На немъ былъ широкій парусинный, помятый и запачканный костюмъ; на груди пузыремъ вздувалась довольно грязная рубашка, застегнутая далеко не на всѣ пуговицы; на шеѣ повязана была тоненькая черная ленточка, бантъ которой приходился какъ-разъ противъ уха ея хозяина. Этого господина звали Викторъ Ивановичъ Славскій.

Роковъ и Славскій были товарищи и закадычные друзья. Дружба ихъ казалась другимъ товарищамъ нѣсколько странною, такъ какъ слишкомъ замѣтна была разность въ характерѣ того и другого. Роковъ былъ мягокъ до нѣжности, въ обращеніи вѣжливъ и деликатенъ; Славскій былъ грубоватъ и мало отзывчивъ на тонкія впечатлѣнія; въ отношеніяхъ своихъ къ остальнымъ товарищамъ онъ былъ крайне рѣзокъ: оборвать, изругать каждаго по самому ничтожному поводу ему ничего не стоило. Роковъ былъ хотя однимъ изъ даровитыхъ и развитыхъ студентовъ, но о своихъ достоинствахъ думалъ весьма скромно; споры онъ рѣдко съ кѣмъ заводилъ, и каждый разъ, когда споръ сильно разгорался, первый старался прекратить его, хотя бы и не соглашался со своимъ противникомъ. «Ну, да перестанемъ объ этомъ толковать, обыкновенно говорилъ онъ въ такихъ случаяхъ. — Я вообще терпѣть не могу споровъ, особенно нашихъ споровъ: въ нихъ никогда не замѣтно спокойнаго, объективнаго отношенія къ предмету; каждый изъ всѣхъ силъ старается навязать другому свое мнѣніе и не столько доказываетъ, сколько шумитъ и оскорбляетъ своего противника». Славскій, при выдающейся талантливости, былъ самолюбивъ и заносчивъ. Во всей академіи онъ былъ первый спорщикъ и никогда не покидалъ спора, не оставивъ послѣдняго слова за собой. Рокову, такъ же какъ и Славскому, многое не нравилось въ академіи, но онъ не высказывалъ этого и терпѣливо выжидалъ окончанія курса, въ надеждѣ на скорое лучшее. Славскій, напротивъ, постоянно бичевалъ академію, безпощадно критикуя ее со всѣхъ сторонъ, такъ что надоѣлъ, наконецъ, товарищамъ и заслужилъ отъ нихъ кличку: «Анализа, Разлагателя, Критикуна». Роковъ былъ нѣсколько артистъ: онъ хорошо пѣлъ чистымъ, свободнымъ теноромъ разные романсы, пѣсни и даже аріи; кромѣ того, не дурно игралъ на скрипкѣ. Славскій хотя любилъ слушать музыку и пѣніе, но самъ ни на чемъ не игралъ и только изрѣдка напѣвалъ скрипучимъ носовымъ тембромъ стихи Некрасова:

Ѣду ли ночью по улицѣ темной,

Бури-ль заслушаюсь въ пасмурный день…

Товарищи усматривали въ Роковѣ и Славскомъ только то общее, что оба они не пили водки. Но несмотря на кажущуюся разницу въ характерѣ обоихъ друзей, между ними существовала такая крѣпкая внутренняя связь, что они другъ безъ друга были почти немыслимы. Вмѣстѣ, изъ одного чайника, они пили чай, вмѣстѣ гуляли по городу, вмѣстѣ ходили въ театръ, вечеромъ иногда по цѣлымъ часамъ прохаживали вмѣстѣ по корридору, слабо освѣщенному подслѣповатой висячей лампой. И тутъ

Судьба и жизнь, въ свою чреду —

Все подвергалось ихъ суду.

Каждый изъ друзей переливалъ въ душу другого всѣ самыя дорогія завѣтныя думы и всѣ тщательно скрываемыя, иногда неясныя и трудно передаваемыя на словахъ чувствованія.

Они только-что кончили курсъ и вотъ, сидя на окнѣ, обозрѣваютъ свое академическое прошлое и чертятъ программу будущаго.

— И такъ, началъ Славскій: — мы кончили нескончаемый курсъ наукъ божескихъ и человѣческихъ, и намъ заготовляютъ теперь патенты на продажу мудрости по таксѣ. Легкое ли дѣло — отдуть пятнадцать лѣтъ школьной жизни!.. А что изъ этого толку? Грустно и досадно подумать, что почти ничему не научился. Сколько различнаго рода чичероней водили насъ по невѣдомой пустынѣ и къ какой же обѣтованной землѣ мы пришли? Тысячу и одну науку прошли мы, начиная съ перваго класса училища. Однихъ богословій съ различными наименованіями сколько изучили! Два года спеціально богословствовали въ семинаріи, да четыре года въ академіи. Учили насъ и думали: вотъ выйдутъ богословы! А между тѣмъ, скажи на милость: ну, какой я, напримѣръ, богословъ? Вѣдь я столько же похожъ на богослова, какъ Мефистофель на Аѳанасія Ивановича Толстогуба или Жоржъ-Зандъ на Коробочку.

— Ну, а кто же ты? спросилъ улыбаясь Роковъ.

— Я самъ часто задавалъ себѣ этотъ вопросъ и долго не могъ на него отвѣтить; наконецъ, пришелъ къ заключенію, что я вообще strebender Mann, какъ и ты, и многіе изъ насъ. Къ чему я стремлюсь, гдѣ моя цѣль — Господь вѣдаетъ. Одно несомнѣнно, что мы стремимся совсѣмъ не къ тому, къ чему насъ готовили. И нельзя не подивиться геніальному искуству нашихъ педагоговъ. Въ самомъ дѣлѣ, воспитаніе въ нѣдрахъ духовной школы людей антидуховныхъ — вѣдь это просто чудо! Да, ловко подшутило надо мной воспитаніе. Сколько я еще съ дѣтства знаю тропарей, кондаковъ, каноновъ, псалмовъ, житій святыхъ, а на что мнѣ все это?

— Это не мѣшаетъ, замѣтилъ Роковъ. — Во-первыхъ, ты христіанинъ, а христіанинъ не долженъ считать лишними такія знанія. Во-вторыхъ, они тебѣ могутъ быть и практически полезны: со временемъ, можетъ быть, поступишь въ священники.

Славскій съ горькой улыбкой потрясъ головой и продолжалъ:

— Во-первыхъ, сударь ты мой, и безъ тропарей можно быть христіаниномъ, равно какъ и, наоборотъ, съ тропарями можно не дорости до магометанина; а во-вторыхъ, говорить о моемъ будущемъ священствѣ значитъ шутить и злить меня… Когда я совершенно утрачу вѣру въ лучшее, распрощусь съ идеальными, хотя бы то и неопредѣленными стремленіями, лишусь всякихъ средствъ къ жизни, искалѣчусь умственно, нравственно и физически — и тогда не обнаружу никакого поползновенія къ священству. Поступать противъ убѣжденій предоставляю людямъ, имѣющимъ къ этому счастливые задатки.

Помолчавъ немного, онъ продолжалъ:

— Еслибы мнѣ съ такимъ же усердіемъ и постоянствомъ сообщали научныя свѣдѣнія, съ какимъ сообщали церковнославянскую мудрость — какимъ бы я теперь молодцомъ былъ! Теперь, если и имѣешь такія или иныя научныя свѣдѣнія, то они пріобрѣтены какъ-то не во время, случайно, набѣгомъ и стоятъ клиномъ къ оффиціальной спеціальности. Учись я не въ академіи, еще, пожалуй, что-нибудь вышло бы изъ меня цѣльное. А эта alma mater, къ которой мы стремились изъ семинаріи съ такими пылкими мечтами и крупными надеждами, обманула и обидѣла насъ, какъ мачиха. Цѣлые четыре года я все нащупывалъ почву и, въ концѣ концовъ, остался висѣть на воздухѣ, ѣхалъ сюда изъ семинаріи съ цѣлью изучить словесность и надѣялся услышать въ аудиторіи нѣчто руководящее, расширяющее кругозоръ. Вмѣсто этого, лились рѣки краснорѣчія, громоздились одна на другую картины «изящнаго въ природѣ и человѣкѣ». Я самъ знаю и видалъ изящное; но мнѣ нужно было знать законы его, а ихъ-то и не объяснили мнѣ. Разочаровался я и перекинулся на психологію. Но и тутъ не повезло. Черезъ всѣ лекціи проходила мысль Климента Александрійскаго, что философія есть служанка богословія. Возскорбѣлъ я и бросилъ психологію. Куда дѣваться? Дай, думаю, изучу исторію — и съ убійственнымъ усердіемъ сталъ посѣщать лекціи всеобщей исторіи. Вначалѣ было обрадовался: стой, что-то хорошо — «исторія исторіи!» Потомъ, батюшки мои, да вѣдь это какъ-разъ по статьѣ Герье, что помѣщена въ «Русскомъ Вѣстникѣ». Подождемъ, пока начнется самая исторія. Дождались — но, увы! Китай, Индія, Египетъ, Ассирія, Вавилонія, Греція… Римъ мимо… Крестовые походы — и только. И это въ два года! Что тутъ дѣлать?

А годы проходятъ,

Все лучшіе годы…

Глядь — уже и четвертый годъ наступилъ: нужно курсовое сочиненіе писать… И вотъ этакъ-то кончили мы курсъ! Поздравляю! Ха-ха-ха!.. Изучилъ я урывками три новые языка, и могъ воспользоваться знаніемъ ихъ лишь для того, чтобы по тремъ-четыремъ иностраннымъ книжкамъ наврать кое-что на 20 листовъ для кандидата. Затѣмъ…

Я богословію учился

И философію… изучилъ

Но понялъ лишь я то,

Путемъ обиднаго сознанья,

Что я не знаю ничего,

Что точно стоило бы знанья.

— Положилъ, это все такъ, началъ Роковъ: — но зачѣмъ преувеличивать? Развѣ академія безусловно плоха? и развѣ университетъ безусловно хорошъ?

— Конечно, абсолютнаго совершенства нѣтъ на землѣ. Но, хотя университета я и не знаю такъ близко, какъ академію, а все таки, мнѣ кажется, что университетъ какъ-то шире, гуманнѣе, такъ сказать — гражданственнѣе и авторитетнѣе. Вотъ почему семинаристы, поступившіе въ университетъ, такъ не разочаровываются, какъ я, напримѣръ. Сколько семинаристовъ предпочло сулящій нужду и горе университетъ питающей и грѣющей академіи! Это, братъ, знаменательный фактъ! Англичанинъ Диксонъ сказалъ, что еслибы въ Россіи, въ одно прекрасное время, объявлена была полнѣйшая свобода совѣсти, то весь русскій православный народъ перешелъ бы въ расколъ. Этого, положимъ, нельзя сказать, зная русскаго мужика; но къ намъ, академикамъ, это изреченіе можно приложить. Еслибы черезъ мѣсяцъ послѣ вкушенія нами сладости академической жизни, намъ объявлена была свобода перехода въ университетъ, то почти всѣ мы покинули бы свою златоглавую бурсу. А теперь… Берутъ съ насъ подписки въ томъ, что не уйдемъ изъ подлежащаго вѣдомства. Боятся, — что въ академіи останутся только скорбноголовые. Спасибо, впрочемъ, что считаютъ неправоспособныхъ людей правоспособными…

— Да будетъ тебѣ объ этомъ толковать, прервалъ Роковъ. — Вѣдь намъ не рѣшать судьбу своихъ школъ; она нисколько не зависитъ отъ насъ съ тобой. Лучше поговоримъ о своей личной судьбѣ: куда вотъ теперь намъ дѣваться и какъ устроить свою жизнь? Что прошло, того не воротишь; нужно оріентироваться въ своемъ настоящемъ и сообразить возможныя комбинаціи въ приближающемся служебномъ и общественномъ будущемъ.

— Въ настоящемъ, кажется, все ясно, отозвался Славскій: — а что касается будущаго, то «будущность темна», какъ ты въ нее ни всматривайся. Я, напримѣръ, желалъ бы какъ-нибудь улизнуть за-границу.

— Какъ же это ты улизнешь? спросилъ Роковъ.

— Какъ улизну, не знаю, отвѣтилъ Славскій: — я говорю только, что желалъ бы улизнуть. Вотъ еслибы открылось мѣсто псаломщика въ какомъ-нибудь Штутгардтѣ, я непремѣнно бы подалъ прошеніе на это мѣсто. Содержаніе приличное, времени свободнаго много, условія для научныхъ занятій благопріятныя. Выучился бы свободно изъясняться по-нѣмецки; расширилъ бы свой умственный кругозоръ чтеніемъ иностранной литературы, написалъ бы тамъ солидное сочиненіе и потомъ — трахъ въ университетъ доцентомъ! А тамъ ужь

Geniess’t den Reiz des Lebens

Man lebt ja nur einmal.

— Hy, Reiz… Какой тамъ Reiz? возразилъ Роковъ. — Кто тебя пуститъ за-границу, когда ты не выслужилъ законнаго числа лѣтъ въ семинаріи за казенное содержаніе въ академіи?

— Могутъ пустить — пустяки! загорячился Славскій, значительно возвысивъ голосъ. — Ну, штутгардтское псаломщество пока мимо. Но представь себѣ, что какой-нибудь богатый баринъ ѣдетъ за-границу съ дѣтишками, и ему нуженъ компаньонъ и учитель въ отъp3;здъ. Вотъ я и предлагаю свои услуги; не угодно ли, молъ, ваше — ство, взять меня? Условія: вы вносите за меня духовному начальству плату за мое воспитаніе въ академіи, а я на два, на три, на четыре года весь вашъ. Баринъ соглашается — вотъ и конецъ дѣлу: я и вышелъ изъ крѣпостной зависимости.

— Хорошо бы такъ-то, проговорилъ Роковъ: — но Господь еще не сотворилъ такого барина, который бы сдѣлалъ изъ тебя европейскаго ученаго. Это, братъ, мечта, положимъ, благородная и сладостная, но все-таки мечта и только. Нѣтъ, ты скажи, что ты намѣренъ съ собой сдѣлать въ предѣлахъ своего отечества и той обыкновеннѣйшей узенькой дѣйствительности, въ какую искони погружается нашъ братъ по окончаніи курса въ академіи?

Славскій не сразу отвѣтилъ на вопросъ товарища. Онъ съ минуту молча болталъ ногами и медленно выпускалъ воздухъ изъ раздутыхъ щекъ.

— Что бы тамъ ни было, началъ онъ, наконецъ: — а ужь я не отдамъ всѣхъ своихъ силъ семинарской педагогической дѣятельности. Буду служить вѣдомству православнаго исповѣданія настолько, сколько приблизительно стоитъ соленая рыба, изготовлявшаяся намъ въ жаркомъ въ академіи; а между тѣмъ буду жить и дѣйствовать nach Belieben. Буду побольше читать, переводить, попробую свои силы на литературномъ поприщѣ. Прослужу урочное время — и мое вамъ почтеніе, достохвальные кіево-могилянцы! Такъ-то, братъ… Ну, а ты какъ думаешь расходовать свои таланты?

— Я не строю такихъ широкихъ плановъ, какъ ты, но и не хочу такъ скупиться на растрату своихъ силъ въ пользу семинаріи, какъ ты.

— Въ пользу семинаріи? съ удареніемъ и нѣсколько насмѣшлибо повторилъ Славскій. — Ну, какую ты пользу можешь принести семинаріи?

— Какъ какую? Я, напримѣръ, могу содѣйствовать развитію учениковъ, изучу посерьёзнѣе предметъ, какой мнѣ выпадетъ на долю, и буду добросовѣстно преподавать его. Кромѣ того, постараюсь установить человѣческія отношенія къ ученикамъ, буду собирать нѣкоторыхъ къ себѣ, развивать въ нихъ вкусъ къ серьёзному чтенію и къ благороднымъ развлеченіямъ: къ музыкѣ, и т. п., чтобы они не были медвѣдями, какихъ выработывали и обыкновенно выработываютъ изъ нихъ семинарскіе педагоги. Выйдетъ изъ моихъ рукъ порядочный человѣкъ, вспомнитъ когда-нибудь добрымъ словомъ, какъ вспомнилъ Добролюбовъ одного изъ учителей нижегородской семинаріи… Если будетъ оставаться свободное время, достану книгъ и буду писать сочиненіе на магистра и затѣмъ, удастся подняться куда-нибудь повыше — хорошо, не удастся — такъ и быть.

— А насчетъ священства какъ? спросилъ Славскій.

— Хотя я, какъ тебѣ извѣстно, не имѣю ничего противъ священства, но всячески буду уклоняться отъ него, отозвался Роковъ.

— Вѣдь и я не имѣю ничего противъ священства, какъ общественнаго служенія, изъяснилъ Славскій. — Я только терпѣть не могу жрецовъ, что торгуютъ аллилуіями и ростятъ брюхо, и сознаю, что я лично не могу быть попомъ, ну, никоимъ образомъ не могу. Ars divina — не моя стихія; по крайней мѣрѣ, я понимаю ее такъ, что съ моимъ пониманіемъ мнѣ нельзя будетъ рта разинуть съ церковной каѳедры. Кромѣ того, я человѣкъ нелюдимый и желаю пребывать подъ спудомъ, а тутъ нужно «горѣть на свѣщницѣ». А ты человѣкъ все-таки болѣе меня церковный и притомъ болѣе меня общительный. Ты можешь говорить порядочныя проповѣди и говорить съ искреннимъ чувствомъ: ты можешь завести порядочное знакомство и, благодаря своему развитію, оказывать доброе вліяніе на общество; ты, наконецъ, можешь хорошо пѣть, а это много значитъ для священника.

— Я считаю неудобнымъ для себя священство въ томъ отношеніи, что оно лишитъ меня свободы, къ которой я. привыкъ, оговорился Роковъ. — Я люблю послушать оперу, концертъ, побывать въ театрѣ, попѣть, поиграть на скрипкѣ. Всѣ эти блага несовмѣстимы съ саномъ и положеніемъ священника.

— А ты сдѣлай такъ, чтобы это было совмѣстимо, предложилъ Славскій.

— Какъ же это такъ? съ нѣкоторымъ удивленіемъ спросилъ Роковъ.

— Очень просто, отвѣтилъ Славскій. — Позволяй себѣ всѣ эти блага да и только. Это нисколько не оскорбитъ ни нравственности, ни святости священства. Ты сообрази: священникъ преподаетъ словесность (вѣдь это бываетъ)… Ему дозволяется читать поэтическія произведенія всѣхъ родовъ и видовъ. Почему же нельзя ему пропѣть или съиграть на скрипкѣ того, что онъ читалъ? или: почему онъ не можетъ посмотрѣть драмы, которую онъ разбиралъ съ учениками духовной семинаріи въ классѣ? Кромѣ того, спектакль или концертъ можетъ дать ему матеріалъ для проповѣди. Вѣдь наши спектакли не то, что языческія зрѣлища римскія. Да и на тѣхъ бывали… даже весталки… Всѣ ограниченія, какимъ подвергаютъ у насъ священниковъ, вытекаютъ изъ опасенія: «что скажетъ княгиня Марья Алексѣевна?» Еслибы при этомъ соблюдалась еще послѣдовательность, ну такъ. А то: играть въ карты, напримѣръ, попу можно, а явись онъ въ театръ — сейчасъ:

Ахъ варваръ, ахъ злодѣй!

Не стыдно-ль стѣнъ тебѣ,

Нетолько что людей.

Попробуй попъ пройтись въ своемъ отечествѣ въ сюртукѣ: скандалъ! измѣна православію! кощунство! А за-границей православный попъ въ сюртукѣ щеголяетъ — это ничего. Недавно я видѣлъ фотографическую карточку одного заграничнаго русскаго іерея: сидитъ въ сюртукѣ, остриженъ въ кружокъ; большой крестъ до половины спрятанъ за пазуху, одна цѣпь видна: какъ будто стыдится своего православія и сана!.. О вы, которые!.. подумалъ я. Хвалятся православіемъ и прячутъ его за пазуху. Нѣтъ, ужь что-нибудь одно: или картавить, или не картавить. Если не картавить, такъ никому и нигдѣ не картавить; а то одному можно, а другому нельзя! Главное дѣло — будь искренъ: хочется тебѣ пѣть и играть — пой и играй. Это человѣчно, естественно, эстетично. Само православное богослуженіе драпируется въ эстетику. Хуже всего разладъ, когда думаешь и чувствуешь одно, а говоришь и дѣлаешь другое. И этого разлада все равно не скроешь ни отъ кого, даже отъ мужика — и то не скроешь. Даль записалъ весьма характерную пословицу нашего остроумно-глупаго народа насчетъ разлада между словомъ и дѣломъ въ нашихъ попахъ: «Спереди: блаженъ мужъ, а сзади: вскую шаташася».

Славскій умолкъ; Роковъ не возражалъ. Оба нѣсколько минутъ помолчали.

— Вотъ еще женскій вопросъ придется рѣшать, тихо, точно про себя проговорилъ Роковъ.

— Что такое? быстро спросилъ Славскій, точно встрепенувшись отъ дремоты. Замѣтно, онъ погруженъ былъ въ глубокую думу.

— Я говорю: женскій вопросъ придется рѣшать, повторилъ уже громко Роковъ.

— Какой это у тебя женскій вопросъ?

— Я разумѣю вопросъ о женитьбѣ.

— Да, ну этотъ вопросъ у меня далеко еще не на очереди, хотя матушка моя и пишетъ въ каждомъ письмѣ объ интересныхъ невѣстахъ, съ нетерпѣніемъ ожидающихъ меня на моей милой родинѣ. Бѣдная, многострадальная старушка! Ей поскорѣй хочется около меня погрѣться и отдохнуть. Представилось ей, что за меня съ руками съ ногами отдастъ свою дщерь богатый фабрикантъ, давшій когда-то за первой своей дочерью семьдесятъ тысячъ. За этой, увѣряетъ матушка, дастъ сорокъ тысячъ, это за меня-то… понимаешь? Какъ пріѣдутъ, говоритъ, къ обѣднѣ, такъ непремѣнно спрашиваютъ: «ну, какъ вашъ сыпокъ?» И это одно обстоятельство убѣдило матушку въ томъ, что я могу сдѣлаться обладателемъ сорокатысячной невѣсты!..

— А хороша дѣвушка-то? улыбаясь полюбопытствовалъ Роковъ.

— Да она ничего, серьёзно отвѣтилъ Славскій: — отъ роду имѣетъ тридцать лѣтъ; особыя примѣты: площадь правой щеки точно утюгомъ пришкварена. (Это, по ея мнѣнію, родинка). Свободно объясняется по-русски. Нрава купецкаго. Ну, да Богъ съ ней. Говоря серьёзно, я тогда только женюсь, когда займу сколько-нибудь солидное положеніе и достаточно обезпечу себя. Впрочемъ, мнѣ совсѣмъ бы не слѣдовало жениться. Идеалъ жены у меня настолько своеобразенъ, что едва ли какая изъ наличныхъ женщинъ подойдетъ подъ него. Окажется жена ниже моего идеала — произойдетъ разочарованіе, а это очень скверно. Опять же, въ любви женщины къ мужчинѣ весьма важную роль играетъ эстетика, а коли у тебя рыло, какъ рукомойникъ, да носъ, какъ у Георгія Конисскаго, такъ какая тутъ любовь? A propos: можетъ быть, сей Георгій потому и въ монахи пошелъ, что убоялся своего носа… Твое дѣло другое…

— Другое или не другое, но я постараюсь жениться поскорѣе, отозвался Токовъ. — Не мечтая о какой-нибудь жаръ-птицѣ или о богачкѣ, найду себѣ дѣвушку скромную и сколько-нибудь образованную. Это теперь не такъ трудно, какъ было при нашихъ дѣдахъ и отцахъ. Теперь много гимназистокъ и воспитанницъ епархіальнаго училища. Есть у нихъ такой или иной запасъ научныхъ свѣдѣній и привычка къ труду. Взять одну изъ такихъ, и будетъ она приличною помощницею мужу въ его трудахъ и по смерти его не останется безпомощною, не пойдетъ кланяться архіерею, чтобы соблаговолилъ назначить десятирублевое вспомоществованіе изъ попечительства, какъ обыкновенно дѣлали и еще дѣлаютъ многія вдовыя безграматныя матушки, дьяконицы и т. п. Поскорѣе жениться я считаю для себя насущной необходимостью. Сладостной женской ласки, вліянія нѣжнаго женскаго сердца, женской дружбы, женскаго сотрудничества въ работахъ — я жду, какъ манны небесной. Холостая жизнь какая-то хромая, сухая и мрачная по необходимости. Я не могу представить себя обреченнымъ на такую жизнь. Поздняя женитьба, по моему, безсмыслица, и о такой женитьбѣ слѣдуетъ сказать: лучше никогда, чѣмъ поздно. Народишь дѣтей, а воспитать ихъ не успѣешь, за смертію, разумѣется. Ревность поганая обуяетъ, и мало ли еще что!

— Это ты меня, что ли, убѣждать взялся? спросилъ Славскій, пошевелившись на мѣстѣ: — ишь вѣдь какую проповѣдь сочинилъ; я говорю, что хорошій попъ будешь…

— Нисколько не убѣждать… Этотъ вопросъ слишкомъ близокъ моему сердцу, потому я и распространился о немъ сравнительно болѣе, объяснилъ Роковъ. — Это моя святая мечта, которую…

— Ну и ладно, перебилъ Славскій: — благословляю твою святую мечту своими окаянными руками. Какъ убѣжденъ, такъ и дѣйствуй, это самое лучшее. Чувствуется мкѣ, что ты будешь счастливѣе меня.

— Почему знать?

— Это вѣрно. Ты цѣльнѣй меня и… огонекъ въ тебѣ горитъ правильнѣй.

Произошла продолжительная пауза, изрѣдка прерываемая пѣвучими восклицаніями Славскаго, въ родѣ слѣдующихъ: «да mein Freund, дѣла великія!» Или: «Ну — ну, братъ! Это… я вамъ доложу!…»

II.

Дня черезъ три послѣ размышленій и совѣщаній друзей, рано утромъ Рокова позвали къ ректору.

Ректоръ съ полнымъ благодушіемъ и ласковостью встрѣтилъ его въ дверяхъ залы.

— Что видѣли во снѣ? спросилъ онъ, благословляя своего питомца.

— Ничего, добродушно отвѣтилъ Роковъ.

— Нѣтъ; должно быть, видѣли, утверждалъ начальникъ. — Идите сюда, добавилъ онъ, направляясь въ кабинетъ.

Предчувствуя что-то пріятное, Роковъ вступилъ въ невиданный дотолѣ кабинетъ ректора. Ректоръ сѣлъ, усадилъ гостя и началъ:

— Въ — скую семинарію требуется преподаватель церковной исторіи. Получена бумага… Я… то есть, совѣтъ академіи имѣетъ въ виду назначить васъ на эту каѳедру.

Роковъ поблагодарилъ.

— Городъ, сравнительно, хорошій, изъяснялъ ректоръ: — я его нѣсколько знаю. Городъ большой, довольно интеллигентный, представляетъ много удобствъ для жизни. Конечно, отъ васъ будетъ зависѣть, какъ поставить себя. У меня есть тамъ одинъ товарищъ, учитель семинаріи. Вотъ вы его увидите. Весьма разумный человѣкъ! Но что изъ него вышло? Богъ знаетъ что такое! Облѣнился, одичалъ до невѣроятности. А отчего? Оттого что въ свое время не съумѣлъ себя поставить, не сблизился съ обществомъ. Теперь по нему можно судить только о томъ, какимъ не слѣдуетъ вашему брату быть. Я вамъ совѣтую не чуждаться общества; какъ только пріѣдете — сейчасъ же постарайтесь завести знакомство, и не въ своемъ только семинарскомъ кругу, но и въ свѣтскомъ обществѣ. На первыхъ порахъ хоть съ однимъ семействомъ познакомьтесь. Это такъ важно, что… вотъ сами увидите.

Роковъ поблагодарилъ и, освѣдомившись о времени выдачи ему документовъ и прогоновъ, попрощался съ благожелательнымъ начальствомъ.

Славскій дожидался его въ аллеѣ.

— Ну, что тебѣ медвѣдь на ухо шепталъ? съ улыбкой спросилъ онъ, встрѣчая Рокова.

— Ты, братъ, помягче. Это вовсе не гармонируетъ… Передъ тобою профессоръ — ской духовной семинаріи, по каѳедрѣ церковной исторіи.

Славскій съ шуточнымъ благоговѣніемъ снялъ шляпу и наклонилъ голову, но въ то же время крѣпко-крѣпко пожалъ руку товарищу.

Хотя въ назначеніи учителемъ не было для Рокова ничего неожиданнаго и особенно радостнаго, но онъ ликовалъ, будто золотую гору нашелъ. Мысль, что онъ, наконецъ — самостоятельный человѣкъ, что для него уже совершенно утратили свое значеніе эти мрачныя стѣны, эта сковывающая дисциплина, звонки, эта мысль окрылила его. Онъ забылъ все невзрачное прошлое, упустилъ изъ виду неприглядное будущее и только услаждался сознаніемъ новаго права свободы и самостоятельности.

Поѣздъ уже былъ поданъ, когда наши друзья прибыли въ вокзалъ. Прозвонилъ первый звонокъ. Роковъ забрался въ вагонъ и выглядываетъ въ окно, подлѣ котораго, снаружи, стоитъ Славскій.

— И такъ, чрезъ моментъ ты помчишься въ землю обѣтованную, проговорилъ Славскій. — Вонъ столпъ облачный! добавилъ онъ, кивнувъ въ сторону локомотива: — ночью онъ превратится въ огненный и будетъ указывать тебѣ путь.

— Напрасно ты сдѣлалъ такое сравненіе, съ улыбкой отозвался Роковъ. — Оно неутѣшительно: вѣдь бѣдняги, двинувшіеся за путеводнымъ столпомъ по пустынѣ, не достигли обѣтованной земли. Только дѣти ихъ удостоились. Ergo…

— Ну, да вѣдь не столпъ же былъ въ этомъ виноватъ, замѣтилъ Славскій. — Я о тебѣ лучше думаю, чѣмъ о подзаконномъ жидѣ.

Пробилъ второй звонокъ.

— Однако, братъ, прощай, сказалъ Роковъ, снимая шляпу и перевѣшиваясь черезъ окно.

Друзья нѣсколько разъ крѣпко поцѣловались.

— Мой адресъ тебѣ извѣстенъ, проговорилъ Роковъ: — напиши, куда тебѣ «Совѣтъ» посовѣтуетъ поступить и какъ ты устроишься.

— Конечно, подтвердилъ Славскій. — Но помни, что между нами долженъ быть полный и постоянный обмѣнъ мыслей и впечатлѣній.

— Непремѣнно, непремѣнно, согласился Роковъ.

Пробилъ третій звонокъ. Друзья торопливо пожали одинъ другому руки. Поѣздъ тронулся. Славскій, ускоряя шаги по мѣрѣ усиленія хода поѣзда, старался идти по платформѣ въ уровень съ пріятельскимъ окномъ; но вотъ платформа кончилась, идти дальше нельзя; знакомое окно быстро побѣжало впередъ. Славскій не спускалъ съ него глазъ. Сперва онъ ясно различалъ высунувшуюся въ окно физіономію друга, потомъ только шляпу, которую тотъ держалъ въ рукахъ, затѣмъ въ его глазахъ мелькнули два круглыя фонарныя стекла позади поѣзда, а черезъ минуту только свистокъ, раздавшійся за бугромъ, принесъ ему прощальный привѣтъ отъ удаляющагося друга. Славскій машинально махнулъ рукой и, понуривъ голову, лѣниво зашагалъ въ обратный путь.

Между тѣмъ, Роковъ, проводивъ Славскаго глазами, опустился на лавку и разсѣянно обозрѣлъ населеніе вагона. Онъ хотѣлъ бы спокойно сосредоточиться на занимающихъ его мысляхъ и чувствованіяхъ, но встрѣчалъ къ этому препятствія. Противъ него помѣстился пьяненькій мужичекъ, съ испитою физіономіей, въ нанковой, затасканной поддёвкѣ. Съ нимъ пріютился его сынишка, лѣтъ десяти, босой, въ кафтанишкѣ, надѣтомъ непосредственно на посконную рубаху, и въ фуражкѣ, отъ козырька которой надъ лѣвымъ глазомъ мотался одинъ только уголъ.

— Ты, Сенька, смотри, внушалъ родитель: — какъ бы намъ лишняго не проѣхать. Я лягу къ тебѣ на колѣни, а ты карауль: какъ только станція Кутиловка подойдетъ, такъ ты меня и толкни.

— Да почемъ я знаю, когда она подойдетъ? возражалъ сынъ.

— Глупый человѣкъ! вѣдь ярлыкъ у тебя?

— У меня.

— Въ пазухѣ?

— Въ пазухѣ.

— Ну, такъ чого-жь тебѣ? Сиди и жди… Ну-ка колѣни-то!.. Вотъ такъ… Сиди и жди. Придетъ баринъ — бляха на шапкѣ — скажетъ: «давай ярлыкъ!» Ты отдай. Онъ вырѣжетъ и опять отдастъ тебѣ, а ты все сиди. Потомъ еще придетъ и еще вырѣжетъ, а ты все сиди. Потомъ придетъ и совсѣмъ отыметъ у тебя ярлыкъ, это значитъ въ отдѣлку, значитъ, почитай пріѣхали, и ты сейчасъ меня въ бокъ. Понимаешь?

— Понимаю, плаксиво проговорилъ мальчикъ, утирая носъ рукавомъ.

Родитель нѣсколько разъ зѣвнулъ, нѣсколько разъ перекрестился, повторилъ еще разъ сыну, что «сперва вырѣжутъ, потомъ еще вырѣжутъ, а потомъ ужь отымутъ» — и заснулъ.

Роковъ, положивъ въ уголъ подушку, прислонился къ ней и нѣсколько минутъ внимательно смотрѣлъ на мальчика, покоющаго на своихъ колѣняхъ родителя. «Вотъ, подумалъ онъ: — я чувствую себя теперь бариномъ, стремлюсь въ землю обѣтованную, какъ выразился Славскій, а когда-то и я немногимъ отличался отъ этого мальчика».

И онъ, закрывъ глаза, предался воспоминаніямъ. Въ его воображеніи отрывочно замелькали, смѣняя другъ друга, картинки прошлаго, начиная съ того момента, какъ онъ сталъ себя помнить.

III.

Большая комната. По стѣнамъ широкія лавки. Возлѣ переборки огромный сундукъ, накрытый попоною. Въ переднемъ углу столъ съ висячею полою. Къ одной стѣнѣ большая лежанка съ изразцовымъ изголовьемъ. На лежанкѣ сидитъ, сложивши ноги калачикомъ, трехлѣтній Коля (будущій Николай Роковъ). Пожилая женщина, мать его, мететъ комнату лиственымъ вѣникомъ. «Мама, спрашиваетъ Коля: — откуда я взялся?». Мать, переставъ мести, но не измѣняя своего собственнаго положенія, выразительно взглянула на Колю, кашлянула и снова принялась мести. «А, мама? Откуда я взялся?», докучаетъ Коля. — «Изъ-подъ лавки, объясняетъ мать, продолжая работу. — Разъ я мела вотъ этакъ-то комнату и вымела изъ-подъ лавки паучка, а онъ и побѣжалъ. Я посмотрѣла — а это Коля! И сталъ Коля — мой, и зоветъ меня мамой, и любитъ маму». — «А тятенька тоже изъ-подъ лавки?», любопытствовалъ Коля. — «Не помню, не знаю», отозвалась мать. — «А ты, мама?», продолжалъ Коля. — «Не помню, не знаю, повторяетъ мать и прибавляетъ: — а ты молчи, а то дурачекъ будешь. Вѣдь ты дурачекъ у меня?» — «Дурачекъ», согласился Коля и замолчалъ.

Масляница. Утро. Шестилѣтній Коля сидитъ за столомъ; передъ нимъ «новѣйшая» азбука съ нагляднымъ поясненіемъ буквъ: А — арабъ (изображенъ арабъ); Б — бассейнъ (изображенъ бассейнъ); В — Вася въ задумчивости (изображенъ и Вася въ задумчивости) и т. д. Отецъ Коли (дьяконъ), въ холстинномъ бѣльѣ и въ жилетѣ ходитъ по комнатѣ. «Ну, Николай, говоритъ отецъ: — учись, а то блиновъ не велю давать. Складывай дальше: слово-онъ — со, слово-вѣди-я — свя — со свя.... твердо-еры — ты… со святы, мыслете-иже — ми — со святыми». Коля смотритъ въ книгу и удивляется, какъ это тятенька безъ книги все знаетъ. «Ну, повторяй», повелѣваетъ отецъ. Коля начинаетъ повторять: отецъ поправляетъ его, но неожиданно ошибается: вмѣсто слово-вѣди — свя, произноситъ слово-вѣди — язвя. Коля раскатывается звонкимъ смѣхомъ. Отецъ призываетъ его къ вниманію, но предательское язвя такъ и вертится на умѣ, и Коля неустанно хохочетъ. Отецъ уходитъ изъ комнаты, минуты черезъ двѣ возвращается съ длиннымъ, жидкимъ прутомъ въ рукахъ, беретъ Колю за руку, зажимаетъ его голову въ колѣни и… «Помни, что вотъ твое язвя», внушительно говоритъ отецъ, указывая на прутъ, уже торчащій изъ-за зеркала. Этимъ и окончился урокъ, за которымъ послѣдовало блиноѣденіе.

Отецъ Коли переписываетъ на бѣло «Вѣдомость о церкви». Колѣ смерть хочется тоже что-нибудь пописать, такъ какъ онъ уже ознакомился съ «рукописными» буквами. Вотъ отецъ уходитъ, оставивъ бумаги на столѣ. Недолго думая, Коля подходитъ къ столу, беретъ перо и на чистомъ мѣстѣ бѣловой тетради изображаетъ: «18 года которы восемъ чесовъ повужиныли». Возвращается отецъ, и…

Коля — именинникъ. Его умыли, причесали, надѣли на него новенькую ситцевую рубашку. Ему нравится, какъ она калянится и гремитъ. Онъ только-что пришелъ изъ церкви, куда водили его слушать молебенъ. На душѣ у него свѣтло и радостно — все бы смѣялся! Прибѣгаетъ онъ къ бабушкѣ, за печку, хвалится рубашкой и спрашиваетъ: «отчего ты себѣ не сошьешь такого платья? Посмотри-ка: ць-а!» — «Мнѣ саванъ надо, бѣлый саванъ, сурово говоритъ бабушка: — знаешь, во что мертвецовъ наряжаютъ?.. На тотъ свѣтъ мнѣ пора… къ Богу! Тамъ не примутъ въ красныхъ нарядахъ: кто въ нарядѣ здѣсь ходилъ и въ нарядѣ къ Богу явится, тому Богъ скажетъ: возьмите его и посадите въ огонь. И посадятъ… и будетъ этотъ человѣкъ вѣки-вѣчные горѣть въ огнѣ, будетъ плакать, кричать, и никто никогда его оттуда не вынетъ. Вотъ и ты умрешь… можетъ, ныньче же умрешь. Богъ захочетъ — сейчасъ умрешь… Куда ты тогда годишься въ своей красной рубахѣ? Черные, страшные демоны обступятъ тебя и потащутъ въ огонь навѣки». Коля задрожалъ, какъ листъ, и съ плачемъ бросился къ матери. «Мама, долой! долой, долой! кричалъ онъ, срывая съ себя рубаху. — Ой, скорѣй, мама! Умру.... умру — въ огонь попаду!», надрывался онъ передъ недоумѣвающей матерью.

Вечеръ. Колинъ «тятенька» лежитъ на постели. Одна рука его виситъ на кушакѣ, петлей спускающемся изъ кольца, вбитаго въ потолокъ. Передъ постелью стоитъ столъ, на немъ какіе-то пузырьки. Мать плачетъ. «Коля, говоритъ отецъ: — почитай-ка мнѣ анекдоты о Петрѣ Великомъ, а я послушаю». Коля читаетъ анекдоты. «Будетъ, говоритъ отецъ. — Ложись спать, Богъ съ тобой. — Поцѣлуй меня…» Ночью Колю будитъ рыдающая мать. Въ домѣ суматоха. «Умеръ», слышитъ Коля. Появились чужіе люди. Отца перенесли подъ образа. Колѣ кто-то сказалъ: «ты — теперь сирота». Коля при этомъ чего-то испугался и заплакалъ.

Коля играетъ на улицѣ съ деревенскими мальчишками. Мальчишки кричатъ, дерутся. Коля желалъ бы также покричать и подраться, но не можетъ. Ребятишки насмѣхаются надъ нимъ, называютъ дьяконенкомъ, кутьей прокислой, толкаютъ его. Увидѣвъ на немъ коневые, съ шейками, большіе отцовскіе сапоги, они въ одинъ голосъ заорали: «у-у, отцовы сапоги! отцовы сапоги! Давайте, ребята, звать его: отцовы сапоги!» «Что это, какіе они злые стали? подумалось Колѣ. — Когда тятенька былъ живъ, они были добрые…»

Весна. Тепло. Зелененькая травка, цвѣточки. Двери въ домѣ растворены настежь. — «Что ты все шатаешься? говоритъ Колѣ мать. — Садись за книгу. Безотцовщина!..» — Сейчасъ, отвѣчаетъ Коля и незамѣтно исчезаетъ изъ комнаты. Вотъ онъ въ церковной оградѣ. Вокругъ церкви поставлены лѣса: рабочіе что-то дѣлаютъ. Колѣ послышалось чиликанье молодыхъ воробейчиковъ изъ квадратнаго отверзтія стѣны, въ которое входилъ конецъ бревна, поддерживающаго первый ярусъ дощатой лѣстницы. Коля всходитъ на лѣстницу, съ нея ползетъ по бревну къ стѣнѣ. Рука его протягивается въ отверзтіе. — «Николка, аль воробейчики?» слышится ему съ земли знакомый голосъ. — «Воробейчики», млѣющимъ голосомъ бормочетъ Коля. Вотъ рука его ощущаетъ мягкое гнѣздо и въ немъ оперяющихся птенчиковъ. — «Петичка, посмотри-ка!» радостно вскрикиваетъ онъ, выдергивая руку изъ отверзтія. При этомъ онъ теряетъ равновѣсіе и летитъ съ бревна на мусоръ и какія-то рогожи… Колю замертво приносятъ домой. Въ горсти у него оказался расплюснутый воробейчикъ. — «То-то, слушался бы матери-то!» твердитъ Колѣ мать послѣ того, какъ онъ опомнился.