ОЗ 1880 (ДО)

МОГУЧІЙ САМСОНЪ.

Разсказъ

Элизы Оржешко.

(Съ польскаго).

ОТЪ ПЕРЕВОДЧИКА.

Элиза Оржешко своими литературными трудами пріобрѣла въ Польшѣ довольно громкую извѣстность. Варшавскіе критики основательно причисляютъ ее, на ряду съ Г. Сенкевичемъ (Литвосъ) и А. Свентоховскимъ (Вл. Оконьскій), къ такъ-называемымъ молодымъ силамъ въ современной польской литературѣ. Написала она нѣсколько большихъ романовъ, много мелкихъ беллетристическихъ очерковъ и разсказовъ, критическихъ статей, соціальныхъ этюдовъ и, кромѣ того, принимаетъ участіе въ варшавской прогрессивной печати, корреспондируя въ ней изъ Вильни и Гродно. Будучи помѣщицей сѣверо-западнаго края, но живя, по большей части, въ двухъ названныхъ городахъ, она въ совершенствѣ изучила помѣщичій и, въ особенности, мѣщанскій и чиновничій бытъ тѣхъ мѣстностей, посвятивъ не мало труда, между прочимъ, и безпристрастному анализу условій, въ которыя поставленъ одинъ изъ главнѣйшихъ составныхъ элементовъ городской жизни западнаго края, именно, евреи. Будучи женщиною, она особенно близко приняла къ сердцу судьбу всѣхъ угнетенныхъ и обездоленныхъ. Изъ послѣднихъ ея трудовъ можно указать на «Мейра Езофовича», большой романъ изъ еврейской захолустной жизни, въ которомъ авторъ поставилъ себѣ задачею представить борьбу между еврейскими ретроградными и прогрессивными элементами, на соціальный этюдъ: «Патріотизмъ и космополитизмъ» — книгу, дѣлающую, впрочемъ, больше чести возвышенности идеаловъ и поэтическому дарованію, чѣмъ начитанности и научной точности автора, на прекрасную критическую статью о литературной дѣятельности I. И. Крашевскаго, какъ романиста, въ 1840—1850 гг., помѣщенную въ «Юбилейной книгѣ пятидесятилѣтней дѣятельности» этого писателя, наконецъ, на новѣйшій, только-что оконченный печатаніемъ романъ: «Сильвекъ» («Silvek Cmentarnik» Atheneum, іюль — декабрь 1880 г.)т въ которомъ авторъ рисуетъ нѣсколько фантастическую картину своеобразной соціалистической пропаганды, будто бы, происходящей въ средѣ низшихъ классовъ городского населенія западнаго края, и условій, ей благопріятствующихъ. Въ общемъ, литературные труды г-жи Оржешко несомнѣнно заслуживаютъ вниманія русской читающей публики. Чтобы, съ своей стороны, содѣйствовать ознакомленію читателей съ трудами польской писательницы, мы выбрали разсказъ, въ которомъ, по нашему мнѣнію, рельефно проявляются положительныя и отрицательныя стороны ея таланта. Взятъ онъ изъ второго тома сборника ея очерковъ и разсказовъ, изданнаго въ текущемъ году въ Варшавѣ, подъ общимъ заглавіемъ: «Изъ разныхъ сферъ» (Z rôznycli sfer. Warszawa. 1880).

Если когда-нибудь, читатель, тебѣ вздумается подъискивать синонимъ слову «еврей», то возьми историческій лексиконъ, раскрой его на буквѣ К., и когда твой взглядъ остановится на имени «Крезъ», то подчеркни его и запомни, ибо ты нашелъ искомое.

Еврей и Крезъ — это рѣшительно одно и тоже. Вѣдь всякій знаетъ, что еврейское племя состоитъ преимущественно изъ Ротшильдовъ и изъ другихъ банкировъ, которые владѣютъ многими милліонами и дворцами, наполненными зеркалами, рѣзьбою, позолотою, коврами и т. д. Отсюда получается выводъ ясный, какъ день, что племя, дающее міру Ротшильдовъ, должно быть очень богато и утопаетъ въ роскоши. Если же кто-либо изъ сыновъ этого племени лишенъ богатства, то это, конечно, чудакъ, который самъ соглашается довольствоваться кое-чѣмъ. Стоитъ ему только захотѣть, и онъ навѣрное будетъ богатъ.

Богатое племя, а слѣдовательное и счастливое племя! Я вполнѣ признаю это и только удивляюсь, почему же Шимшель, сынъ Герсона и мужъ Ципы, рѣшительно ничего не знаетъ о богатствѣ и вытекающемъ изъ него счастіи. Я сперва думала, что Шимшель притворяется, чтобы вѣрнѣе завлечь христіанъ, между которыми онъ, навѣрное, уже выбралъ себѣ какую-нибудь «меропію», т. е. Жертву, приговоренную кагаломъ къ эксплуатаціи. Объ этихъ меропіяхъ или жертвахъ, какъ извѣстно, у насъ за послѣднее время много толковали. Но, присметрѣвпіись ближе, я, къ немалому своему удивленію, фактически убѣдилась, что Шимшель дѣйствительно не обладаетъ никакой меропіею и совершенно искренно ничего не знаетъ ни о богатствѣ, ни о тѣхъ наслажденіяхъ, которыя оно доставляетъ. Что же касается до позолоты, зеркалъ и рѣзьбы, то я сомнѣваюсь, видѣлъ ли онъ ихъ когда-нибудь въ жизни, если мы только исключимъ зеркальце, длиною въ 5—6 вершковъ, въ деревянной рамкѣ, безъ слѣда позолоты или рѣзьбы, которое виситъ надъ сундукомъ Ципы и къ которому шестилѣтняя Есфирька, дочь Шимшеля, подбѣгаетъ нѣсколько разъ въ день, чтобы взглянуть на свои курчавые огненнаго цвѣта волосы и голубые глаза, смѣющіеся зеркальцу и блѣдному лицу отца, который, въ свою очередь, улыбается, глядя на дочь.

О другихъ зеркалахъ, кромѣ того, въ которомъ неизмѣнно отражается часть грязной стѣны, а иногда нахальный носикъ Есфирьки, Шимшель не имѣетъ никакого понятія; точно такъ же, какъ и вообще онъ ничего не знаетъ о многихъ явленіяхъ и вещахъ, весьма обыденныхъ въ семъ мірѣ. Хотя я и краснѣю за моего героя, но должна признаться, что кругозоръ Шимшеля чрезвычайно ограниченъ. Хорошо онъ знаетъ только свою комнату, длиною въ десять футовъ и шириною въ пять, во-первыхъ, потому, что онъ въ ней живетъ уже двѣнадцать лѣтъ, а, вовторыхъ, потому, что и изучать въ ней нечего, кромѣ двухъ кроватей съ нагроможденными на нихъ перинами буро-краснаго цвѣта, огромной печки съ отверстіемъ, зіяющимъ, какъ бездна, вѣчно развѣшанныхъ у нея для просушки грязныхъ принадлежностей туалета, окна съ полусгнившею рамою, столика подъ окномъ, трехъ табуретокъ, одной кошки, да пятерыхъ дѣтей.

Послѣднихъ Шимшель знаетъ особенно хорошо, потому что онъ очень ихъ любитъ. Да и нельзя ему не любить ихъ, потому что они необыкновенныя дѣти, замѣчательно красивыя, умныя не но лѣтамъ и добрыя. Объ этомъ много и часто говоритъ Ципа и Шимшель ей нисколько не противорѣчитъ. Напротивъ, онъ самъ глубоко сознаетъ, какъ замѣчательны во всѣхъ отношеніяхъ его дѣти, и любуется ими не менѣе Ципы, хотя и молча, что составляетъ контрастъ съ болтливостью матери. Каждый ребенокъ доставляетъ ему множество разнообразныхъ наслажденій. Есфирька, напримѣръ, не ребенокъ, а огонь. Башмачки она носитъ только въ субботу, и то какіе — просто жалость! Но крошечныя ножки Есфирьки, будь онѣ босы или въ башмакахъ, постоянно то шныряютъ по комнатѣ, то оказываются на сундукѣ матери, то шлепаютъ по мостовой на дворъ, а иногда самостоятельно висятъ на заборѣ, тогда какъ верхняя часть туловища дѣвочки находится на другой сторонѣ забора. Ея волосы, всегда растрепанные до послѣдней крайности, походятъ на пылающій костеръ, и до того густы и длинны, что маленькое круглое лицо ея, съ кораловою точкой вмѣсто рта, кажется ужь совершенно маленькимъ. Такова Есфирька, третій по порядку ребенокъ Шимшеля.

Отлично подобранную пару составляетъ она съ младшимъ братомъ Менделе. Онъ годомъ моложе сестры и единственными характеристическими чертами его индивидуальности составляютъ пока лифчикъ изъ розовой холстинки, и вѣчно выбивающіяся изъ-подъ него и волочащіяся по землѣ бѣлыя тесемки, на которыя Менделе то и дѣло наступаетъ и часто падаетъ, наполняя незначительное количество воздуха, заключающееся въ комнатѣ, и задворкѣ, отчаяннымъ крикомъ. Но такъ какъ на этотъ крикъ рѣшительно никто не обращаетъ вниманія, то Менделе перестаетъ кричать, встаетъ, поправляетъ маленькую ермолку на головѣ съ такими же огненными и густыми волосами, какъ и у Есфирьки, и, вмѣстѣ съ сестрою, опять принимается за эквилибристическія упражненія на заборахъ, кучахъ мусора и неустойчивыхъ доскахъ. Шимшель же смотритъ изъ окна на своего сына, и лицо его озаряется улыбкою глубокаго счастія. Увы, для Менделе скоро кончится эта несомнѣнно прекраснѣйшая эпоха его жизни, эпоха полной свободы и ненарушимаго веселія. Черезъ нѣсколько мѣсяцевъ, ему стукнетъ пять лѣтъ, а вмѣстѣ; съ тѣмъ придется, по всѣмъ правиламъ, приступать къ ученію. И такъ уже онъ значительно запоздалъ. Годъ тому назадъ, когда ему было около четырехъ лѣтъ, родители вели съ нимъ переговоры о посѣщеніи хедера. Но въ то время Менделе никакъ не хотѣлъ согласиться на сдѣланное ему предложеніе. Онъ не пожелалъ ходить въ хедеръ — вотъ и все. Схватившись обѣими ручёнками за юпку матери, онъ присѣлъ, уперся ногами въ землю, началъ страшно кричать, пролилъ цѣлый потокъ слезъ изъ голубыхъ глазъ — и не пошелъ! Ципа разсердилась и сильно опечалилась этимъ поступкомъ, свидѣтельствовавшимъ о глубокомъ отвращеніи ея четырехлѣтняго сына къ наукѣ и къ ея представителю, длиннобородому, сгорбленному и мрачному меламеду. Но мужъ утѣшилъ ее, сказавъ:

— Когда я былъ въ его лѣтахъ, я бѣгалъ еще по улицамъ и шалилъ… Однако, вотъ до чего я теперь дошелъ! И онъ, подобно мнѣ, выйдетъ въ люди, а пока пусть немного подростетъ.

Зато старшій сынъ Шимшеля, девятилѣтній Енохъ, уже пять лѣтъ какъ посѣщаетъ хедеръ, бѣгло читаетъ по-еврейски, хорошо знакомъ съ Хумешомъ или моисеевымъ пятикнижіемъ и вотъ уже годъ, какъ началъ изучать Талмудъ и комментаріи Раше. Словомъ, онъ сдѣлалъ необычайные успѣхи. Но черные глаза красиваго мальчика впали глубоко, стали большими и свѣтятся на худомъ и блѣдномъ его лицѣ такимъ лихорадочнымъ блескомъ и такъ печально, какъ будто они постоянно на что-то жалуются. Енохъ, дѣйствительно, на первыхъ порахъ жаловался на строгость меламеда, показывая свои уши, до того красныя, что они блестѣли въ черныхъ его волосахъ, какъ рубины. Онъ говорилъ матери на ухо, что болятъ у него и плечи, и голова: первыя отъ ударовъ меламедова кулака, а вторая отъ необычайной тяжести знаній, давившихъ на маленькій его мозгъ. Но такъ какъ эти жалобы оставались безъ всякаго утѣшительнаго результата для него, то онѣ скоро прекратились.

Меламедъ, обучающій Еноха, принадлежитъ къ числу самыхъ дешевыхъ въ Гродно. Хотя между евреями встрѣчаются Ротшильды и другіе очень богатые банкиры, но Шимшель и Ципа не имѣли средствъ, чтобы посылать своего сына къ такому меламеду, который соединялъ бы съ большею кротостію болѣе совершенные педагогическіе пріемы. Понятно, что Енохъ, хотя и учится хорошо и знаетъ много, но не испытываетъ внутренняго удовлетворенія, которымъ обыкновенно сопровождаются успѣхи въ наукахъ. Онъ на видъ совершенно не похожъ на счастливаго и здороваго ребенка. Придя изъ хедера, онъ обыкновенно садится въ углу комнаты на полъ и, надвинувъ порыжѣвшую фуражку на лобъ (онъ ни на минуту не хочетъ оставаться съ непокрытою головою, потому что очень набоженъ), либо, въ глубокой задумчивости, разгребаетъ соръ, наполняющій уголъ комнаты, либо, держа на колѣняхъ большого бураго кота, потихоньку гладитъ его своею маленькою, худою ручкою и поглядываетъ большими впалыми и печальными глазами въ золотистые зрачки добродушно моргающаго кота. Этотъ котъ, котораго Ципа подобрала на улицѣ маленькимъ, взъерошеннымъ и съ голоду умиравшимъ котенкомъ и котораго она выростила вмѣстѣ съ дѣтьми, имѣетъ еще одно существо въ семьѣ, къ которому онъ очень привязанъ.

Существо это — старшая дочь Шимшеля, десятилѣтняя, высокая, худая и съ пяти лѣтъ уже кашляющая Либа. У нея блѣдное, болѣзненное лицо, свѣтло-сѣрые глаза, съ страдальческимъ выраженіемъ, свѣтлые, какъ ленъ, волосы, гладко причесанные и заплетенные въ маленькую косичку, торчащую на затылкѣ. Въ домѣ всѣ ее считаютъ взрослою особою. Либа очень серьёзна и разсудительна, нянчитъ дѣтей и заступаетъ въ хозяйствѣ мать, которая цѣлый день находится въ отсутствіи. Она растапливаетъ печку, ходитъ за водой къ сосѣднему колодцу, стряпаетъ, мететъ комнату разъ въ недѣлю и сто разъ въ теченіи дня перетерпѣваетъ разнообразнѣйшія муки етъ Есфирьки и Менделе, которыхъ ей приходится постоянно искать, бранить или утѣшать. Исполняя всѣ эти функціи съ необычайною разсудительностью и выдержкою, она, кромѣ того, постоянно вяжетъ усердно чулки, то желтоватые, то черные или синіе. Мать научила ее этой работѣ уже лѣтъ шесть тому назадъ, и съ тѣхъ поръ она вяжетъ чулки для матери, для себя или для семьи, а подчасъ, когда не хватаетъ денегъ въ домѣ, и на продажу. Иногда Либа чувствуетъ утомленіе. Тогда она садится у печки на низенькую табуретку, перестаетъ вязать и опускаетъ руки на колѣни. Но отдыхать приходится недолго. Обыкновенно въ такія минуты двухлѣтняго Лейзорка одолѣваетъ непреодолимая охота прогуляться по комнатѣ. Онъ гуляетъ, громко разговаривая самъ съ собою и энергически размахивая руками; затѣмъ, онъ обыкновенно падаетъ и страшно кричитъ, а Либа встаетъ, подниметъ его и укачиваетъ на рукахъ, пока ребенокъ не успокоится, улыбаясь наклонившейся надъ нимъ сестрѣ. Тогда Либа укладываетъ его въ люльку и хочетъ уйти, но Лейзоркъ продолжительною и жалобною нотою требуетъ, чтобы сестра осталась около него. Люлька стоитъ у самой кровати Ципы. Несмотря на то, что Либа большого роста для своихъ лѣтъ, ей трудно взобратся на кровать, на которой нагромождены двѣ перины. Тѣмъ неменѣе, она влѣзаетъ на нее, садится на перину, упирается ногами въ край люльки и, продолжая вязать чулокъ, сверху слѣдитъ за Лейзоркомъ, который засыпаетъ, но по временамъ еще раскрываетъ глаза, чтобы убѣдиться, не ушла ли сестра. Не знаю, замѣчаютъ ли эти то и дѣло открывающіеся сонные глаза ребенка, какъ рельефно и въ тоже время странно выдѣляется голова дѣвочки съ блѣднымъ лицомъ, опущенными рѣсницами и торчащею сзади косичкою, на буро-красноватомъ фонѣ нагроможденныхъ вокругъ нея перинъ и подушекъ.

Таковы дѣти Шимшеля; но кто же и каковъ онъ самъ?

Кто онъ? — Чтобы отвѣтить на этотъ вопросъ, надо остановиться на происхожденіи Шимшеля и указать на его общественное положеніе.

Что касается до происхожденія Шимшеля, то я не могу въ точности вамъ сказать, кѣмъ былъ его отецъ. Одни утверждай ютъ, что онъ былъ водовозомъ, другіе — дровосѣкомъ. Всѣ, однако, согласны въ томъ, что онъ былъ очень бѣденъ, потому что сынъ его началъ свое образованіе въ Талмудъ-торѣ, т. е. въ безплатной школѣ. Что же касается до общественнаго положенія Шимшеля, то его слѣдуетъ считать очень высокимъ, судя по вышеприведеннымъ словамъ нашего героя: «вотъ до чего я теперь дошелъ!» Человѣкъ, который произноситъ такую фразу съ самодовольствомъ и гордостью, очевидно, сдѣлалъ хорошую карьеру. Шимшель, дѣйствительно, носитъ званіе, которое мы всѣ привыкли ставить высоко, и которое вызываетъ, до извѣстной степени, даже признательность общества, онъ именно… Вы, вѣроятно, несказанно удивитесь, читатели, когда я вамъ скажу, что Шимшель — ученый!

Это нисколько не противорѣчитъ моему прежнему заявленію, что кругозоръ Шимшеля весьма ограниченъ. Нужно только забыть на время, что на свѣтѣ существуютъ разныя академіи, университеты и другіе разсадники знаній, которые выдаютъ слушателямъ своимъ ученыя степени въ отрасляхъ наукъ, извѣстныхъ вамъ, по меньшей мѣрѣ, по имени. Учебныя заведенія, въ которыхъ почерпнулъ Шимшель свои знанія, называются: Талмудъ-тора, Ешиботъ и Бетъ-га-Мидрашъ. Они относятся другъ къ другу, приблизительно какъ начальная школа, гимназія и университетъ. Не всѣ евреи проходятъ эти три ступени. Многіе, по недостатку способностей или охоты къ ученію, останавливаются на первой или второй. Но Шимшель не остановился и прошелъ ихъ всѣ. Мало того. Покончивъ съ первою ступенью на одиннадцатомъ году своей жизни, со второю на четырнадцатомъ, и съ третьею — на девятнадцатомъ, и, женившись въ этомъ возрастѣ, онъ не пересталъ учиться. Напротивъ, продолжалъ посѣщать Бетъ-га-Мидрашъ, сидѣлъ по вечерамъ и цѣлымъ ночамъ въ своей комнатѣ, у стола, и учился.

Чему же учился Шимшель? Своей религіи, многочисленнымъ и тонкимъ ея оттѣнкамъ, метафизикѣ, въ ней заключающейся, украшающимъ ее преданіямъ, поговоркамъ, аксіомамъ и легендамъ. Слѣдовательно, Шимшель является — какъ бы это выразить? — и богословомъ, и метафизикомъ, а отчасти и историкомъ, или, точнѣе говоря, знатокомъ той части исторіи, которая обнимаетъ исторію евреевъ и ихъ религіи въ тѣсномъ смыслѣ. Внѣ этой области знанія, которую онъ изучилъ до мельчайшихъ подробностей, онъ рѣшительно ничего не знаетъ и, кромѣ усовершенствованія себя въ своей спеціальности, рѣшительно ничего не дѣлаетъ. Такое всецѣлое проникновеніе въ область знанія, имѣющую мало общаго съ потребностями обыденной жизни, ввергло бы Шимшеля и его семейство въ большія матеріальныя затрудненія, еслибы онъ не женился на девятнадцатомъ году отъ роду, на Цинѣ, которой было тогда шестнадцать лѣтъ. Она состояла прикащицей въ большой бакалейной лавкѣ, набила руку въ торговомъ дѣлѣ и знала всѣ его тайны. А выходъ замужъ за ученаго (дѣло рукъ ея хозяйки) такъ ее осчастливилъ, что она тѣломъ и душою отдалась человѣку, доставившему ей столь блестящее положеніе, любила его робко и нѣжно, глубоко уважала и постоянно была готова на безграничныя для него жертвы.

Шимшель, сынъ водовоза или дровосѣка, бѣдный ученикъ безплатной школы, не располагавшій никакимъ состояніемъ, за исключеніемъ тридцати рублей, собранныхъ для него путемъ подписки, считался, однако, такою блестящею партіей, что когда его бракъ съ Ципою сдѣлался извѣстенъ, то всѣ удивлялись счастію маленькой прикащицы, мать которой разносила по улицамъ тяжелыя корзины съ фруктами и сестры которой вышли замужъ за сапожниковъ, столяровъ и другихъ ремесленниковъ. Правда, эти столяры и сапожники имѣли собственные домики, большія мастерскія и постоянные доходы; Шимшель же не имѣлъ ни дома, ни мастерской, ни единой копейки собственнаго дохода; но онъ былъ ученый и притомъ — а, можетъ быть, даже и потому — былъ изященъ и красивъ.

Такимъ образомъ, Шимшель и Ципа соединились брачными узами, располагая капиталомъ въ тридцать рублей. Кромѣ того, у Ципы было еще приданое, состоявшее изъ трехъ рубашекъ, двухъ перинъ, двухъ платковъ и одной душегрѣйки на ватѣ.

Больше ничего у нихъ въ то время не было, а между тѣмъ, они пробиваются вотъ уже двѣнадцать лѣтъ. Прижили они за это время девять дѣтей, изъ которыхъ четверо умерло; приживутъ, вѣроятно, еще пять дѣтей, изъ которыхъ трое умрутъ, а двое выростутъ, и, тѣмъ не менѣе, будутъ существовать. Это покажется вамъ удивительнымъ, а, можетъ быть, даже невѣроятнымъ. Дѣйствительно, какъ можетъ такая большая семья существовать на капиталъ въ тридцать рублей? Я сама удивлялась этому, пока не познакомилась ближе съ Ципою.

На видъ, эта жидовочка совсѣмъ, какъ говорится, простая. Ей всего двадцать восемь лѣтъ; но, кажется, будто ей ужь подъ сорокъ. Маленькая, сгорбленная, засаленная, шныряетъ она въ толпѣ мелкими, спѣшными, но не смѣлыми и, какъ бы подкрадывающимися шагами. Она вѣчно озабочена, точно чѣмъ-то оглушена, но черные ея глаза такъ и бѣгаютъ, по временамъ издавая яркій блескъ. Этотъ блескъ вызывается постояннымъ исканіемъ и высматриваніемъ, а иногда и чуткимъ и страстнымъ желаніемъ. Случается также, что глаза Ципы принимаютъ злобное выраженіе, вполнѣ гармонирующее съ низкимъ ея лбомъ, покрытымъ, отъ густыхъ бровей до края чернаго парика, безчисленными морщинками.

Не смѣйтесь, однако, надъ этой простой жидовкой, на видъ столь не изящной и глуповатой. Она на практикѣ разрѣшила важный соціальный вопросъ, который весь міръ признаетъ чрезвычайно сложнымъ и труднымъ, именно, вопросъ объ уравненіи заработка мужчины и женщины. Ципа разрѣшила его блистательно: своимъ заработкомъ она содержитъ уже двѣнадцать лѣтъ себя, мужа и пятерыхъ дѣтей, имѣя въ своемъ распоряженіи капиталъ, состоящій всего изъ тридцати рублей.

На эти тридцать рублей, составляющіе основу ея семейнаго благосостоянія, Ципа открыла бакалейную лавочку, располагая, правда, и еще кредитомъ на такую же сумму въ магазинѣ, въ которомъ она прежде состояла прикащицей. Но важнѣйшею задачею во всякомъ промышленномъ предпріятіи является пріисканіе кліентовъ. Ципа съ перваго же дня открытія лавочки стала искать кліентовъ. Она ищетъ ихъ и до сихъ поръ, не потому, однакожь, чтобы не могла ихъ найти; напротивъ, она ихъ находитъ, но немедленно снова лишается. Тутъ дѣйствуютъ разныя причины, между которыми не послѣднее мѣсто занимаютъ нѣкоторыя таинственныя дѣйствія, которымъ она посвящаетъ вечера, по окончаніи торговли, въ углу своей лавки, между шкафомъ, конторкой и стѣной. Въ эти часы въ лавкѣ слышится какой-то странный шумъ и шелестъ, какъ будто что-то отклеиваютъ и снова приклеиваютъ, пересыпаютъ или переливаютъ.

Эти дѣйствія кажутся очень таинственными при тускломъ свѣтѣ лампы, горящей на полу за конторкой, но, въ сущности, они ни для кого не имѣютъ роковаго значенія. Ципа не принадлежитъ къ еврейскому тайному сообществу, направленному ко вреду или къ гибели христіанъ; она даже не придумываетъ въ своемъ уединеніи страшныхъ средствъ для эксплуатированія какой-нибудь меропіи. Ея меропія — собирательное существо, которое называется покупающею публикой; а могущественные рычаги, которые побуждаютъ ее заниматься таинственными дѣйствіями, превращающими хорошій товаръ въ посредственный, а посредственный въ дрянь: ученый мужъ, пятеро дѣтей и недостатокъ оборотнаго капитала. Къ сожалѣнію, покупающая публика имѣетъ вкусъ и обоняніе. Едва успѣвъ познакомиться съ товаромъ Ципы, она тотчасъ же перестаетъ его покупать, наградивъ жидовку цѣлымъ потокомъ брани. Поэтому, отыскиваніе новыхъ покупателей составляетъ для Ципы предметъ никогда не прекращающихся усилій самаго разнообразнаго свойства: она жалобно проситъ, цѣлуетъ руки и оказываетъ какія угодно услуги. Чтобы быть полезной публикѣ и заработать лишнюю копейку, она поперемѣнно является разсыльнымъ, почтальономъ, факторомъ, комиссіонеромъ. Въ лавкѣ она бываетъ только налетомъ: тутъ ее выручаетъ мать, одна изъ сестеръ или сосѣдокъ; сама же она цѣлый день шныряетъ по лѣстницамъ, носитъ тяжелые узлы, навьючиваетъ на себя цѣлыя груды стараго платья, покорно стоитъ у дверей съ двумя корзинами въ рукахъ, изъ которыхъ одна содержитъ бакалейный товаръ, а другая чай и бутылки съ виномъ, ругается съ кухарками и дворниками, не пускающими ее къ «благодѣтелямъ», подкупаетъ ихъ парою винныхъ ягодъ или горстью орѣховъ, иногда выходитъ изъ себя и сердится со своими единоплеменницами, которыя дѣлаютъ ей конкурренцію, или заводитъ на улицѣ такую перебранку, что къ ней приближаются городовые и заставляютъ ее очистить поле сраженія силою кулака. Однажды даже случилось, что у одного изъ этихъ грубыхъ представителей великой идеи остался въ рукѣ изрядный кусокъ бархатнаго нѣкогда воротника, украшавшаго ея душегрѣйку на ватѣ.

Въ то время, бѣдная Ципа расплакалась горючими слезами; но горе ея было непродолжительно. Вообще, она никогда не жалуется. Если кто-либо изъ ея кліентовъ, замѣтивъ ея печальный взглядъ, спроситъ ее съ большимъ или меньшимъ участіемъ: Ну, что, Ципа, не легко, чай, тебѣ живется?" — она никогда на этотъ вопросъ не дастъ прямого отвѣта, а говоритъ: "живется, какъ Богъ велитъ! Другіе же, ближе знающіе семейныя дѣла Ципы, при видѣ морщинистаго ея лица, влажнаго отъ пота и искажаемаго нервнымъ подергиваніемъ, спрашиваютъ ее:

— А что дѣлаетъ твой мужъ? Отчего онъ тебѣ не помогаетъ?

Тогда съ лица Ципы исчезаетъ въ мигъ выраженіе усталости, и, гнѣвно сверкнувъ глазами, она отвѣчаетъ:

— У него своя работа; онъ не можетъ мнѣ помогать.

— Какъ ты несчастна, Ципа, что мужъ у тебя такой лѣнтяй! Но тутъ Ципа уже окончательно выпрямляется.

— Еслибы у меня было десять дочерей, говоритъ она: — то я молила бы Бога, чтобы всѣ онѣ были такъ счастливы, какъ я!

При этихъ словахъ глаза ея блестятъ и смѣются, увядшія губы складываются въ задушевную улыбку, а морщинистое лицо, отъ волненія или стыдливости, краснѣетъ до самаго края парика.

Да, сотворилъ бы чудо тотъ, кто научилъ бы Шимшеля помогать Ципѣ. Въ первые годы ихъ супружеской жизни, Ципа, не измѣривъ еще всей глубины учености мужа, поручала ему, во время своего отсутствія, оставаться въ лавкѣ и продавать товаръ. Оставаться-то онъ оставался, но исполнялъ возложенное на него порученіе черезчуръ ужь оригинально. Держа голову въ обѣихъ рукахъ, онъ размышлялъ либо о томъ, какъ бы примирить два противорѣчащія положенія, высказанныя рабби Гамаліелемъ и рабби Эліезеромъ и встрѣчающіяся въ Мишнѣ, либо о томъ, какой новый выводъ можно сдѣлать изъ одного изреченія рабби Поппе, изъ котораго, впрочемъ, различные комментаторы сдѣлали уже сто десять выводовъ. Шимшель всячески старался пріискать сто одиннадцатый выводъ и, размышляя объ этомъ, присматривалъ за порученной ему лавкой, какъ будто она не была его собственностью. Когда же ему приходилось продавать, то онъ сильно затруднялся, такъ какъ вовсе не понималъ языка, на которомъ къ нему обращался покупатель. Такъ что, однажды, когда Ципа, вернувшись домой, узнала, какимъ образомъ Шимшель продалъ товаръ, то превратилась въ статую отчаянія. Оказалось, что Шимшель, отвѣсивъ потребованнаго товару, отпустилъ его въ полтора раза болѣе, чѣмъ слѣдовало, а, давая сдачи съ полученныхъ денегъ, обсчиталъ себя на цѣлые двѣнадцать грошей. Не знаю, отчего покупатель-христіанинъ, отлично замѣтивъ ошибку Шимшеля, прошелъ ее молчаніемъ и преспокойно ею воспользовался; но, вѣроятно, это объясняется тѣмъ, что покупатель болѣе чѣмъ своимъ собственнымъ глазамъ вѣрилъ въ то, что еврей не можетъ обсчитать себя. Словомъ, Ципа. прибѣгнувъ однажды къ услугамъ своего мужа, порѣшила впредь ими не пользоваться. Грубою и грязною своею рукою она слегка погладила мужа по головѣ и, улыбнувшись ему, робко сказала:

— Ну, займись своимъ дѣломъ! Я ужь сама справлюсь. Будь спокоенъ: все будетъ хорошо.

Шимшель принялся за свое дѣло, т. е. за свои книги и размышленія. Онъ былъ спокоенъ, и наслажденій разнаго рода было у него не мало. Какою гордостью наполнялось его сердце, когда въ маленькую и грязную его комнату входилъ разный народъ, люди съ положеніемъ, богатые, и даже ученые, и спрашивали его о значеніи разныхъ темныхъ мѣстъ въ святой наукѣ, совѣтовались съ нимъ относительно разныхъ вопросовъ религіозной казуистики или просили просто разсказать имъ ту или другую исторію, почерпнутую изъ Хагады, ту или другую легенду, притчу и т. п. Шимшель разъяснялъ, толковалъ, давалъ совѣты, разсказывалъ, входилъ чуть ли не въ экстазъ и наполнялъ сердца слушателей восторгомъ. Они уходили, низко кланяясь ему и благоговѣя передъ его знаніями и краснорѣчіемъ.

Это было однимъ изъ наслажденій Шимшеля. Другое, столь же сильное, доставляла ему, какъ мы уже сказали, родительская любовь, распредѣляемая между пятью дѣтьми, изъ которыхъ каждое плѣняло его особыми достоинствами и наполняло его сердце нѣжностью глубокою, восторженною и вѣчно-радостною. Это счастіе ничѣмъ не омрачалось. Судьба дѣтей никогда не тревожила Шимшеля. Она сильно тревожила Ципу, которая, однако, никогда не дѣлилась съ мужемъ своими опасеніями. Поэтому, онъ ничего о нихъ не зналъ. Когда Шимшель, глядя на своихъ дѣтей, задавался вопросомъ о ихъ будущности, онъ говорилъ себѣ: «Енохъ, Менделе и Лейзорокъ будутъ учеными, а Либа и Есфирька выйдутъ замужъ за ученыхъ». И это было нетолько мечтою, но и твердою увѣренностью, которая успокоивала Шимшеля. А кромѣ того, эта надежда наполняла его душу радостнымъ сознаніемъ, что ученость никогда не прекратится въ его родѣ.

Третьимъ и главнымъ источникомъ наслажденія служилъ для Шимшеля… трудъ. Да, Шимшель вовсе не былъ лѣнтяемъ, какъ могутъ думать люди, не знающіе его близко. Я часто бываю въ лавкѣ Ципы и, заглядывая въ сосѣднюю комнатку, вижу Шимшеля до того погруженнаго въ занятія, что у него выступаютъ капли пота на блѣдномъ отъ усталости лицѣ; на щекахъ, обросшихъ черною бородою, появляется яркій румянецъ, а губы нервно вздрагиваютъ отъ волненія, испытываемаго въ борьбѣ съ преодолѣваемыми трудностями. Шимшель работаетъ всею душою, изо всѣхъ силъ, но за то и награда за его труды велика. Какія онъ дѣлаетъ открытія! Какіе онъ разрѣшаетъ важные и сложные вопросы! какія у него бываютъ чудныя грезы!

Однажды, напримѣръ, онъ сдѣлалъ открытіе, что въ Кедашимѣ или пятой книгѣ Талмуда, трактующей о жертвахъ, упомянуто названіе животнаго, которое, какъ нечистое, не могло быть приносимо въ жертву. Хотя же послѣ этого открытія, все-таки никто въ точности не могъ опредѣлить, какое это было животное; но сердце Шимшеля наполнялось радостью при мысли, что онъ первый указалъ на это названіе, а для общины это было цѣлымъ событіемъ. И дѣйствительно, развѣ не событіе узнать, что какое-то животное не могло быть, по закону, приносимо въ жертву Господу въ храмѣ, разрушенномъ двѣ тысячи лѣтъ тому назадъ?..

Въ другой разъ Шимшель имѣлъ необыкновенное видѣніе. Это было ночью. Ципа спала и дѣти уже спали, но самъ Шимніель еще не спалъ, и, сидя надъ книгою, при тускломъ свѣтѣ лампы, усердно работалъ. Онъ работалъ долго, и сонъ начиналъ уже смыкать его глаза, какъ вдругъ, взглянувъ въ окно, онъ очнулся, выпрямился и, раскрывъ глаза, замеръ въ положеніи, выражавшемъ благоговѣйный экстазъ. Вотъ что онъ увидѣлъ:

На дворѣ царилъ полный мракъ. Передъ воспаленными отъ усиленнаго труда глазами Шимшеля блеснула на темномъ фонѣ длинная, золотая полоса, которая, постепенно расширяясь, раздѣлилась на нѣсколько меньшихъ полосъ и образовала золотую лѣстницу, вершина которой касалась погруженнаго въ мракъ неба, а основаніе упиралось въ мокрую отъ дождя мостовую двора. Среди темной ночи рѣзко отдѣлялась эта золотая лѣстница, на каждой ступенькѣ которой стояло по ангелу. То были различные ангелы. Шимшель узнавалъ ихъ по очереди, потому что лики ихъ были ему знакомы по изображеніямъ въ священныхъ книгахъ. У подножья лѣстницы, поддерживая ее своими могучими плечами, стоялъ Сэръ-га-Оламъ, архангелъ знанія. «Не даромъ въ Хагадѣ его называютъ княземъ міра», подумалъ Шимшель. Пурпуровый плащъ покрывалъ гигантскую фигуру архангела, а чело украшала блестящая корона. Корона эта была составлена изъ сочетанія мистическихъ буквъ и ярко горѣла, какъ бы возсылая къ небу пламя костровъ, на которыхъ погибли тысячи мучениковъ. Это былъ ангелъ гордый, съ холоднымъ ликомъ, преисполненнымъ величія и окруженный серебристымъ туманомъ, происхожденіе котораго Шимшель объяснилъ себѣ мыслями, исходившими отъ ангела въ міръ. Туманъ этотъ, сіяя серебристымъ блескомъ, у своего источника, тускнѣлъ по мѣрѣ удаленія отъ ангела и, казалось, боролся съ окружающею тьмою. Сэръ-га-Оламъ смотрѣлъ на эту отчаянную борьбу съ невозмутимымъ спокойствіемъ, а буквы, изъ которыхъ состояла его корона, сложились въ слова: «Побѣда за мной». Выше виднѣлись другіе ангелы, болѣе или менѣе лучезарные. Шимшель узнавалъ ихъ и называлъ по имени: «Вотъ ангелъ Метатронъ, говорилъ онъ мысленно: — слава тебѣ, ангелъ Метатронъ! Ты стережешь Израиля, какъ зеницу ока своего, и охраняешь бѣдную голову его своими крыльями!» Крылья ангела Метатрона были снѣжной бѣлизны и, какъ молельные плащи евреевъ, окаймлены черными полосами. Предвѣчный снабдилъ Метатрона этимъ трауромъ еще въ то время, когда народъ, охраняемый и покровительствуемый имъ, потерялъ свое отечество.

— А вотъ ангелъ Уріель съ двѣнадцатью товарищами, управляющими двѣнадцатью мѣсяцами года. А тамъ ангелы бури и огня… Они походятъ на грозовыя тучи, но постепенно блѣднѣютъ… исчезаютъ… А вотъ и ты, Сандальфонъ! О, будь благословенъ, ангелъ молитвы!

Да, у вершины лѣстницы, поддерживаемой могучими плечами ангела знанія, стоитъ ангелъ молитвы, стройный и бѣлый, съ золотистыми волосами, на которыхъ покоится терновый вѣнецъ, съ головой, поникшей къ землѣ, какъ будто онъ вѣчно прислушивается къ шуму, долетающему отъ нея.

Шимшель смотритъ на Сандальфона гораздо смѣлѣе, чѣмъ на другихъ ангеловъ, и уста его слагаются въ улыбку дружескаго привѣта. Сандальфонъ — утѣшитель и другъ человѣчества. Руки его наполнены цвѣтами. Цвѣты эти ежеминутно перемѣняются, а Сандальфонъ плететъ изъ нихъ безконечно длинные вѣнки.

— Знаю! думаетъ Шимшель: — это человѣческія молитвы, которыя возносятся къ Іеговѣ, а Сандальфонъ хватаетъ ихъ налету, превращаетъ въ цвѣты, плететъ изъ нихъ разнообразные вѣнки и разстилаетъ у ногъ Предвѣчнаго. Предвѣчный разберетъ, чьи это молитвы и о чемъ его люди просятъ.

Сердце Сандальфона, должно быть, наполнено невыразимой грусти и состраданія, потому что глаза его отуманены слезою, которая блеститъ точно алмазъ. Шйшмель видитъ эту слезу и думаетъ: «Слава тебѣ, ангелъ Сандальфонъ, что ты исполненъ такого безграничнаго состраданія къ человѣчеству!» Подумавъ это, Шимшель начинаетъ любоваться цвѣтами, которые Сандальфонъ держитъ въ рукахъ, и не можетъ надивиться ихъ красотѣ. Чашечки ихъ разростаются и принимаютъ такіе размѣры, что окно, въ которое Шимшель смотритъ, не можетъ ихъ вмѣстить. Розы снѣжной бѣлизны блестятъ серебряными слезами, на стебляхъ ихъ выростаютъ черные листья, съ бѣлою каймою, а желтые тюльпаны походятъ на золотые колокола. Шимшель не можетъ оторвать глазъ отъ этихъ чудесъ, на устахъ его играетъ улыбка восторга, онъ покачиваетъ головою, а руки невольнымъ движеніемъ поднимаются къ небу.

И вотъ, золотая лѣстница, съ стоящими на ней ангелами, серебристыя слезы и прекрасные цвѣты Сандальфона — все это блѣднѣетъ, сливается въ трепетномъ полумракѣ, мѣстами еще сверкающемъ пурпуромъ и золотомъ, и затѣмъ окончательно исчезаетъ. Шимшель отяжелѣвшею рукою третъ себѣ глаза и печально озирается кругомъ.

Передъ нимъ таже маленькая, коптящая лампа, вокругъ ночь, отовсюду раздается сонное дыханіе; изъ подъ перины слышится кашель Либы; котъ громко мурлыкаетъ, свернувшись около спящаго въ углу Еноха; на дворѣ свѣтаетъ, но густыя тучи покрываютъ небо, и крупныя капли дождя падаютъ на грязные камни двора…

Шимшель встаетъ, надѣваетъ талесъ, опоясываетъ голову тефилимомъ и, возводя очи къ небу, горячо благодаритъ Предвѣчнаго за то, что Онъ сподобилъ его, подобно второму Іакову, узрѣть ангеловъ своихъ и сдѣлалъ его столь невыразимо счастливымъ.

Шимшель былъ тѣмъ болѣе счастливъ, что никакія мірскія заботы его не удручали. Если иногда до слуха его доносились слова: «плохо живется намъ» — онъ говорилъ: «Такъ Богу угодно» — а если раздавался вопросъ: «что будетъ съ нами?» — онъ отвѣчалъ: «что Богу будетъ угодно!» При этомъ онъ вспоминалъ пророчество о пришествіи Мессіи, пророчество, которое, по его глубокому убѣжденію, должно было непремѣнно исполниться, и улыбался полу-таинственно, полу-восторженно.

Единственнымъ предметомъ скорби было для него воспоминаніе о перенесенномъ нѣкогда евреями плѣненіи Вавилонскомъ. Размышляя или читая объ этомъ событіи, онъ становился печальнымъ, призадумывался и напѣвалъ скорбную пѣсню о рѣкахъ Вавилонскихъ…

Печалило его также разрушеніе храма Іерусалимскаго римскимъ императоромъ Титомъ, котораго онъ глубоко за это ненавидѣлъ. Это была единственная ненависть, которую онъ таилъ въ сердцѣ. Но и тутъ преобладало чувство печали. Читая объ осадѣ Іерусалима римскими войсками и обо всемъ, что слѣдовало за этимъ событіемъ, онъ хватался за голову и горько плакалъ, стоналъ и рыдалъ. Скорбь, которую вызывали въ немъ эти печальныя воспоминанія, однако, сторицею вознаграждалась радостью, которую онъ испытывалъ, исчисляя богатства и вспоминая славу царя Соломона. Какъ громко распѣвалъ онъ псалмы царя Давида и какъ торжествовалъ съ Маккавеями!

Онъ по цѣлымъ часамъ просиживалъ у ногъ рабби Гамаліеля, спорилъ вѣжливо, но горячо съ рабби Іегудою; а съ рабби Акибою его соединяли сердечныя узы: онъ любилъ его безгранично, и благоговѣйно восхищался имъ.

Такъ, среди рѣдкихъ огорченій и безконечныхъ наслажденій, проходили дни ученаго супруга неутомимой Ципы, пока не случилось событіе, нарушившее спокойное теченіе его жизни.

Тотъ изъ васъ, господа, кто бывалъ въ Гродно, вѣроятно, помнитъ узкій и грязный переулокъ, ведущій отъ такъ называемаго бульвара въ еврейскій кварталъ.