Дневник писателя за 1876 год. Май-октябрь

ПОДГОТОВИТЕЛЬНЫЕ МАТЕРИАЛЫ

<Май, гл. 1>

PROSPECTUS МАЙСКОГО No

— Преступление и наказание.

— Странно, что поняли.

— Вот я на днях прочел, что L. Искривление страстей. Спасибо. Что Левин женился. Не знаю прямее идеи. Не понимаю, как не заметил иронии в парадоксалисте. Ирония в том, что беречь нечего. Нахмурясь, что мир выше и нравственнее. Мир-то выше, а что сладострастнее и жесточе, так на это вы не ответите, несмотря на вашего Раумера. Стоит сохранять, коли так. Язву мира обличали, а вы довольны, вы правы, вы за мир. Кусочек казенного. Хотя иносказательно <2 нрзб.>, что не дохо<дят> руки. Я же недаром заговорил о преступлении. Рассказ Алчевской. Шатание. Книжный, то есть добытый из книг, ненависть рядом с самым законным. Пишет о молодежи. Демос доволен. В Харькове насчет того, что демос доволен. Да уж то, что вы это подняли, показывает, что демос доволен. А о молодежи скажу ниже. О преступлении и наказании опять рассказ: происшествие в Богородске. Похоже на преступл<ение> и наказание. И, однако же, спросить если: застрелился бы он или нет — нельзя сказать. Кстати рассказ о повесившейся в «Подростке». К извинению его то, что я горжусь этим рассказом. Вообще мне хотелось бы сказать о наших вешающих<ся> и у меня есть несколько выводов — две идеи, старая и новая.

Но возвратимся к делу Каировой. Мой корреспондент недоволен. Аплодисментами — прежде всего рассказ Порецкого. А потом шатание. Действительно есть предрассудок, что суд и правосудие это как бы клещи и несправедливость, а что всякий преступник только страдалец, идет от идеи, которая сильно въелась и которую надобно различать, и т. д. и т. д.

Я должен еще сказать, как г-н Утин похвалил преступление. Он написал и т. д.

Воспитательный дом. Мать беси<тся>. Бритвы.

Это письмо о молодежи. Правой—левой. Белинский, Боборыкин. Ник<олай> Михайловский и Тюильри. О шатании понятий, начиная с вопроса о жидах до Тернера и лесоистреблений. До следующ<его> номера. Спасет текущее серьезное образование, сам народ, а пуще женщины. Я еще возвращусь, все такие интересные темы.

Константинополь и православие.

Утин.

Если б Каирова именно, напротив, сознала, хотя бы в последнее мгновение в себе женщину и гордо ушла презрен<ной> любви. Еще лучше, если б вспол<ошилась?> и ушла без гордости и презрения, а залившись слезами: до чего я сама упала.

Нет, не думать, налагают бремена тяжкие.

Но не хвалите: это, право, преувеличение.

«Возьмите его».

Г-н Утин чрезвычайно наивно (за каких простячков принимают иногда присяжных).

Одного мгновения недоставало, что<бы> он напал на самый брак.

Уж слишком аристократично-с. Великанова. Красивая женщина.

Ее творение.

Он чем дальше, тем хуже. Правда, может быть, она и думала его облагородить — в таком случае бедная женщина.

Великанова через 2 недели. Чем это уменьшает преступность? Преступность уменьшают другие соображ<ения>, а, уж конечно, не это. Это уж слишком неловко.

Жертва. Г-ну Утину ужасно хочется сказать об ней что-нибудь дурное (Великановой).

А Великанова мало ли вынесла в своей гордости, самолюбии и, может быть, в этом муже.

Она не хвалилась, не показывалась.

NB. Прислушиваясь, подумаешь, что в качестве законной жены. Смерти страх.

Здесь, г-да, все жалки, даже Великанов, и даже, может быть, сам г-н Утин. С Христом.

Он может красивить свою клиентку, представлять ее любовь не только в романтическом, заманчивом виде, но как бы даже в назидательном, то есть она хотела его облагородить — ее творение; но от этого еще далеко до примера. Как так всякая женщина так должна поступить. Она не была бы женщиной.

И вы, такой тонкий человек, — «так мало потерпела» — да неужели же не улыбнулись, вас слушая?

Я так полагаю, что трибуна наших новых правых судов — решительная нравственная школа нашего общества и народа, решительный университет, как же вы хотите, чтоб относились хладнокровно к тому, что с нее раздается?

И одно только желательно, чтоб эта совесть всегда была воистину просвещена, тверда и избегала иногда излишней сантиментальности.

Молодой человек… Когда наша интеллигенция признает народ единственно лишь под условием, чтоб в нем не было ничего народного, а пуще всего свое<го?>, когда отцы заботятся об акциях, когда другие наши «батюшки» заботятся лишь о своем содержании (хотя и есть исключения — свет и надежда будущего, есть, об чем я всегда засвидетельствую) и когда всё после Петра подверглось шатанью — и ниже об этом шатании я скажу — равно как об идее, но теперь… вкратце:

— Утин.

— Среда. Аплодисмент.

— Воспитательный дом.

— Z. Рассказ Алчевской.

Письмо о молодом поколении, идущем в народ.

Правой—левой.

Женщины.

Ответить харьков<ским> и обещать в следующем No.

Утин. Эх, ведь фраза-то! Вот уж подлинно вникать было некогда: "Э, наворочу больше чувств и марли<н>щины, и сойдет, было бы горячо, а вкус, верно, какой-нибудь выйдет.

Я только про юную трибуну нашу, г-н защитник, ведь эти мысли идут в нравственность народную.

Со всей наивностью моей замечу, что Великанова в качестве законной жены употребила все средства, чтоб оставить его в покое, навести на путь истинный, и что это-то и будет значить облагородить его.

Великанова зарезала. Да ее бы, может, никто и защищать не стал из порядочных людей.

… потому что я знаю, что она вынесла на лестнице со своей бритвой.

Преступление и нак<азание>? Удивляюсь, что поняли. Критик не понимал. Публика. Она разбирает<ся?>. Порадовала ирония. И вот на днях читаю о моей злобе. Бог простит Искривления. Отточенные нервы. В том правда. ЕСТЬ ПРЕСТУПЛЕНИЕ. Надо иметь не злобу, для либерального сердца. Кусочек чего-то казенного. Сцена «Идиота», убийства в белую ночь, вот те, которые теперь наступили, эту сцену нельзя было написать без некоторой любви к человечеству, без некоторого уважения к человечеству, и этой сценой я горжусь. Насчет же искривлений — самоубийства, «Подросток», грязь. Я думаю, тут надо было любить человека. Меня никто не хвалит, так я сам начну хвалиться. Мне хочется защититься, что я не искривления одни чувств пишу и ищу. Я не могу самоубийства пройти мимо. Вешаются. Грязь.

Меня никто не хвалит (а меня многие хвалили, даже сам почтенный и многоуваж<аемый> г-н L., благородный тон статей которого я так очень способен оценить), и пусть не при<ни>мают, что злюсь на него, но художественностью?> горжусь. Я один только — обидели (злоба незн<акомого> г-на L., лично не знаю, кто он).

Чтоб доложить об L. «Современ<ник»>, никогда не было ненависти. Никогда мы не делили нашей ненависти с многоуважаемым Мих<аилом> Никиф<оровичем>. Человека этого я не мог не уважать. Идею его о классическом обр<азовании> всецело, хотя и не согласен со многими применениями. Но еще одно словцо по поводу преступления и наказания в Богородске.

Аплодисмент.

И потом уже о демосе.

Рассказ Алчевской. Современ<ность?> Богородск. По книжности похоже на «Преступление и наказание», по вопросу: убил бы себя или нет? Похоже на дело Каировой. Однако как далеко мы ушли от дела Каировой.

Путались и несколько не понимали, что именно граф нам хочет сказать. Делает честь даже блестящему таланту графа Льва Толстого.

По цитате из Раумера подозреваю одного ученого, о котором мне еще покойный брат мой (любивший и знавший лично этого ученого) рассказывал мне несколько невеселых, но забавных анекдотов.

Слишком робки наши присяжные, но пусть: ведь из уважения к человечеству. А если тут есть и ошибка — опять-таки уважение к человечеству. Но Утин — это неуважение к человечеству.

— Мне пишут о Каировой… На ступеньках, бритва.

То есть, собственно, о присяжных и говорить не буду.

— Где-то их похвалили за решение. Не стоило, ибо они и не могли поступить иначе.

1) Убила ли бы до конца. Раскольников.

2) Экспертиза, в пользу, хотя это среда. Мой корреспондент тоже среду.

Среда — пагуба, вместо либерального и гуманного решения — самое враждебное человечеству решение, отнимает личность. Аз есмь <нрзб.> Становит рабом обстоятельств. Два идеала свободы. Возьму их в крайностях: по всем по трем — денег — не то петля — или пустынник 100 лет, ум, чистота наслаждений, одоление всего. Я взял два полюса, которое верное?

Не меня дразнить негуманностью; мои сочинения — противное. И не апелляция ко среде пагубна. Быть человеколюбивым не пагубно. А всегда есть та черта, что человек непременно должен отвечать за себя. Не наказывайте его, если хотите, но назовите зло злом, иначе вы сделаете большой вред. Понимаете, что есть глупое учение, что во всем виновато устройство общества. Вздор, если вы украдете или если наклевещете для чина, я вас сочту подлецом, а то что вы скажете: меня соблазнило, ваяем Петров мимо меня в кабриолете катается, я не захочу считать за серьезное. Падчерицу выкинула — хорошо или нет? Ведь я потому спрашиваю, что серьезно знаю, что скажут, что хорошо. А две девочки в Киеве? Общество не давало ему духовных наслаждений, он захотел воспользоваться Но Каирова — нельзя не оправдать. Но Утин наврал. Прокурор и Утин. Присяжные.

Среда. Есть совесть и есть сознание. Есть всегда сознание, что я сделал дурно, и главное, что я мог сделать лучше, но не хотел того. Пусть присяжные прощают преступников, но беда, если преступники сами начнут прощать себя и говорить: это была болезнь, я не мог сделать иначе. Кончат тем, что скажут: я и не должен был делать иначе. Совесть надо подымать, развивать, а не затемнять. Свобода не в том, чтоб не сдерживать себя, а в том, чтоб владеть собой. Решить же, что все преступления — болезнь, слишком рискованно. Если Каирова несчастна, то зарезавший за рысаков. Вы его отдадите в больницу, он над вами же засмеется. Иное леченье должно быть и потяжелее. Вот другой вопрос совершенно — о наказании. Во всяком случае общество имеет право удалять развратного негодяя (две девочки). Правда, надо быть и к нему гуманным, но можно перевоспитать его. Не в одном прощении милость. Лишение свободы и труд, и суровый труд необходимы для иной развратной природы. Твердых начал надо в обществе. Г-н Орест Миллер укорил. Я ни от чего не отступился. Неужели я делаю большой подвиг, говоря против либеральной рутины? Пусть не чванятся передо мной. Я жалел многих.

Среда. Две свободы. Есть две крайности этих двух идей, одна требовала праздников, гетер устами чистейших, лучших публицистов—по всем по трем, другая требовала самооблад<ания>. Монахи — великие образы.

Есть черта, где человек должен владеть собой. Свидетельству<ют?>, что сам труд — над собой истязание.

Несмотря на то, вас влечет и тянет, вы как будто плывете к преступлению. Что в том, о, что в том, что вы сознаете даже в эту минуту всю низость вашей души, вашего нравственного понятия, тщету, бесцельность, глупость, злобу вашу, что в том, что вы, может быть, в самое это мгновенье сознаете, что найдутся такие, которые посмотрят на поступок ваш <как> чуть не на подвиг, чуть не на доблесть, и что вы знаете, как <глупы> эти люди, и смеетесь над ними, и презираете их — что в том, вас влечет на пакость, вы сами знаете, что на пакость — идете и производите эту пакость — нет, это глубоко жалко. Видеть такое извращение человеческой природы невозможно без сожаления к тому, который не может этого вынести. Разумеется, не жалость (ибо и вы не святой), а глубокое негодование и омерзение родится в вас обратно, когда вы, плывя к преступлению, не только не чувствуете омерзения к себе, но даже уважаете себя за него. Еще сквернее, если само общество закричит вам, что вы сделали не преступление, а подвиг, но это другой вопрос. Боятся наказания. Но вопрос о наказании совершенно другой вопрос. Тут лишь вопрос о том: в вашей ли воле и в вашем ли сознании было преступление, факт или нет. И если в вашем, то скажите, что виновен.

Утин. По духу русского суда, если осмелюсь так выразиться, — присяжные не могли бы решить иначе экспертов как в пользу.

Помешанная или все должны подражать. Истинно гуманными: дразнить Великанову, сказала она, — пустое. И т. д. Вплоть до слов Христа.

Воспитательный дом.

О молодежи, в народ. Правой—левой.

Утин. Бесспорно умные люди увлекаются так, что выходит почти что и не умно.

Кощунство.

А между тем, хоть и клубничка, а все-таки несчастье. Страсть к такому существу для женщины есть само по себе несчастье.

Ее творение. — Но что же сотворил<а>? Он чем дальше, тем хуже. Перестал пить, но зато как лжет.

Утин. Ведь если вы допускаете извинение в бритве, то как извините восклицание несчастной жены. И признаюсь, если б Каирова так серьезно поняла, что жена отдаст ей мужа, — то была бы большая шутница. Но, вероятно, это произошло как-нибудь иначе: не могла же Каирова подумать, что ей в самом деле отдали Великанова.

Адвокату это пока более не выгодно. Пожалейте и Великанову, надобно быть для всех гуманными, не то скажут, пожалуй, что вы гуманны — лишь для своих клиентов, то есть по должности.

Возлюбил<а> много. Юнкерское убеждение. Не надобно так рисковать своим клиентом.

Воспитательный дом. Сортир. Не пеняйте, что невежлив. Право, стоит загрязнить наше изящное воображение.

Я знаю стыд. Девица, страх и проч. Тут всегда. Но ведь есть и другое. Вот сидят и точат бритвы — противно.

Как всякое преступление называть болезнью? Называли и подвигом. Жена Суворина и иголка в темя, ибо мог не сделать, а сделал. А что он жалел, это другой вопрос.

Различать преступление — это надо, но сказать, что нет никакого преступления, а есть только болезнь, — выйдет абсурд. Да если даже и болезнь, то не всякая болезнь такова, что с ней нельзя справиться. НА ТО СОВЕСТЬ ПРИСЯЖНЫХ. И никогда больше нельзя ценить. Две нравственности.

Все на меня восстали, когда я обличил мужика, варварски убившего свою жену.

Как всякое преступление называть болезнью, называли и подвигом.

Наказание — вопрос другой. Смешивать два эти вопроса грешно и постыдно; не затемняйте смысла. Не надо затемнять. Г-н Утин похвалил преступл<ение>.

Важный факт, что в Каировой все похвалили ее. Я рад, что хвалят милосердие суда, но применена похвала неправильно.

Оправдайте, не карайте, но назовите зло злом.

Девочку из окна (Пет<ербургская> газета уже хвалила). Это можно сделать либеральному публицисту, не любящему человечество и желающему решать без труда, без страдания, без сомнения. Катай-валяй, было бы либерально. А оно даже и не либерально.

Бубновый валет, Суворин про девочку. Этого мерзавца, этого валета — ведь вы не оправдаете же болезнью или средою. <нрзб.> Слово, произнесенное в процессе Каировой.

Да ведь об чем же я и говорю, не предполагается даже и различения.

Утин (выписка) похвалил. Надо быть вполне беспристрастным, признаться: постель чрезвычайно раздражительна для женщины, да еще для такой женщины. Но не говорите: она была бы не женщина. Есть высокие типы, высшие идеалы женщины, которые были же на свете и которые даже в подобную минуту могли одуматься и стать выше страстей. Куда же этих женщин деть. Я не идеализирую. Куда же их-то деть. Закричат мне: не требуйте же того от всякой! Я и не требую, я содрогнулся, подумав о постели, я рад, что Каирову оправдали, я шепчу про себя великое слово: налагают бремена тяжкие и неудобоносимые — но божественный Спаситель наш, простив преступницу, сказал ей: иди и не греши. Стало быть, грех всё же назвал грехом, пожалел, но не оправдал. А г-н Утин говорит — она не была бы женщина. Стало быть, не только оправдывает, но и не понимает, как можно поступить иначе. Это грубо — несправедливо. Очень нехорошо и скандально услышать в суде на всю Россию. Г-н Утин что-нибудь знает, может быть, про Великанову, что-нибудь знает. Я ничего не знаю.

Кавалер громадного роста и исполинского сложения с завивающимися мелкими белокурыми кудрями.

<Июль—август, гл. II, §§ I—III>

АВСТРИЯ

Психология. Цинизм. Мнение о правительстве. Неблагодарность Австрии. Меттерних. Народ. Нападай на правительство, но не на народ. Тогдашний западник и славянофил. Нет мнения у народа. Иерусалим. Посмотрите теперешнее движение: не народно оно? Киреев.

КОРОЧЕ

Благодарный человек. Злоба дня — реформа, торговл<я>.

Но нападай на правительство, а не на народ. Тут выразил Запад. О, он любит народ; взгляд западника.

Иерусалим. Ныне — Киреев. Цинизм — психологическая черта. Благодарность Австрии; до Меттерниха.

В нем правительство. Захват. Есть и еще ошибки.

1) Меттерних.

2) Идеалист забыл, что и всегда почти торжествуют мысли идеальные.

Эта статья напис<ана> с злобой дня — Меттерних.

3) Не надобно стыдиться своего идеализма и своих идеалов. Успокойся, ты проповедуешь прекрасное, а стало быть, истинное. Если уж такие люди, как ты, будут стыдиться своего идеализма, то кто же будет пророками. — А ведь так да дойдешь до Меттер<ниха>

4) О, и Гранов<ский> был самолюбив, как и все способн<ые> русские люди без дела. Но не к самолюбию надо отнести чрезвычайное раздражение этой статьи. Есть даже исторические ошибки, странные для Грановского. Австрия—Италия.

«Гражданин», злоба дня. С напускным цинизмом о том, что русск<ие> захва<тить> хотят славян.

5) Но нападай, а не на народ. Но тут западник; в этом западник и выразился. Народ он любит, но идиллического быта. Для него народ не имеет мнения.

Хотят Иерусалим.

Народ наш имеет мнение, если с ним искренне, и пойдет даже за славян.

Как бы удивил<ся> почтенный идеалист, если б посмотрел на тот же народ в эту минуту.

Раскольник.

А общество. Кровь. Киреев.

Самолюбив — бездель<е> — вследств<ие> всеобщей тоски по делу в наших передовых людях.

Пусть даже он прав, в частности, отрицая бескорыстие нашей помощи.

Кто же как не историк укажет на высшую честь и правду <нрзб.> восторжествовал во всех.

Обществ<енное> мнение объявил<ось>. Мимо газет объявил<ось>. Требуют тоже войны. А ведь и впрямь она была бы нам невыгодна.

Быскорыстно любят ли нас сербы-то? ревниво смотрят на нас. Призвание рот — благодетельность. И не ждать благодарн<ости>. Кончат тем, что полюбят. Правда восторжествует.

Государственность необходимая вещь. Дошли до того, что и нравственность необходимая вещь, извиняли и оправдывали себя естествен<ными> наукам<и>, различие<м> негра с белым, естественным подчинением негра.

Разве не уверяли еще недавно миллион людей в образованнейшей — нации, что невольничество негров необходимая вещь. Вот эти-то прекрасные непрактическ<ие> вещи и оказывают<ся> полезными.

Благодарность, честь нации бледнеют перед практическим, но высшим понятием чести всегда лучшим, даже в ущерб себе.

Кто же станет защищать «всё прекрасное и высокое». Ты наговоришь чрезвычайно умных вещей про неискренность помощи Рос<сии>, напрочь забывая, между прочим, что факт помощи все-таки был, искренний или не искрен<ний>, но ум не тут, ум выше.

Есть моменты, когда и справедливейший человек не может, почти не должен быть беспристрастным. Народ услышит всегда призыв искренний.

Даже малейшее развитие какой-нибудь торговли, даже малейшее усиление на море, и вот уже болезненная мнительность, болезненная тоска за барыш.

Затрепетать за будущ<ность> своих итальян<ских> влад<ений> и очень могла еще поколебаться, к кому ей пристать в Восточной войне, к нам или Болгарам.

Ведь это не одному ответ, а многим.

Вот где беда. И очарование твое и прелесть твоя в этой широкости и в то же время — беда.

Прелесть бесконечная, мучающая меня прелесть и в то же время беда.

О Карамзинской библиотеке.

Отвечено ли Кошарову в томах.

<Нрзб.> есть воплощение мертвящей казенщины иных либеральных понятий.

ТЕКУЩЕЕ

Эмс. — Уединенье. Почувствуете в уединении среди многоязычной толпы.

Нигде так не жил уединенно, как в каторге 4 года, нигде так не уединяетесь. Не быть одиноким. У меня квартира, соседи. Кур-лист, тысячи посетителей, русские.

Местоположение, грусть, действие вод, кошмары. Лист. Римляне. Тут где-то.

Музыка, скверные товары, Вильгельм, Бенедетти.

Девушки у источников — Шарфзин (в вагоне вас зухен зи? Картинная галерея). Немцы и находчивы и остроумны, но иногда вы странно о них заключаете. В вагоне.

Толпа у источника.

Русские. Сокращай без удержу генералов (Спешнев).

Учтивость немцев — почтамт.

Рабочие чиновники. Девушки-работницы.

Жертвы на blödige Kinder и неимущих. 5 pfenige.

Лермонтов.

О русских — французский язык —

увражей.

Классическое преподавание без русского языка (из острых слов).

Англичанки. Русские женщины.

Утром дети в школу. — Нет твердого быта, всё не так, как у нас — (что-то твердое — где хорошо, где зло).

Бедные. Описанье. Немцы не любят давать. Русская церковь — вон. Земледелие.

Пересмотр переписки.

NB. Может быть, это ограниченность, распущенность. Невежда Suspechov Кстати, я не рассказывал, считал мелким, но в каждой мелочи есть мудреная сторона.

О лучших людях и проч.

От этой грязи бегут русские за границу и проч.

Было бы очень досадно в чем себе отказать, в иных расходах, тоже необходимых.

Слишком довольны.

Хорошо, если он глуп и будто тайный советник, но если он умен и мыслитель.

Скука.

Формы, сосуд, яд, мыслитель, скука, похабность, в школах наизусть, латинский язык, аржаны.

Эмс место блестящее — катар дых<ательных> путей, простудится.

Живописное местоположение и удивительный климат, дождь.

Императоры. Бенедетти.

Излюбленный император Вильгельм. Чахлые товары; судя по приливу, теснящемуся у источников — источников много, Кренхен, Кессельбрунен. Но для меня девушки. Анекдоты. Заметливы, все кланяются.

Работницы в отеле — не так, как у нас. Законы наши, мужики нанимают и уходит. Почтамтский чиновник по кур-листу. Где у нас? (Тут порядок полиции.)

Уединение. Каторга. Многотысячная толпа. Музыка.

Русские. Острые слова. Генералы. Blödige Kinder не скажу какой нации.

Русский язык. Французский язык. Классическое воспитание без языка. Формы языка — аржаны.

Римляне, так что всё это представляется как бы вместе с сильным направле<нием>. Но какой уж тут Лермонтов, какая поэзия. Но этого я уж и не знаю blödige-то кто, маленькие идиоты из беднейших семейств, ну зачем бы тут острить-то.

И ПОТОМ 3-я ГЛАВА, НАЧАТЬ

Страшная вещь тоже уединение.

Хороший вкус подсказал хорошему обществу, что соприкасаться с природой — это самое последнее слово и науки, и рассудка, и здравого смысла.

Умеренно.

Встречать с улыбкою, быть кротким, подражать раю.

Байронов<ы> герои, Печорины, даже Онегины — но какая враждебность. Имели успех, но дурного тона.

Да я женат уже 3-й год, куды, 4-й год.

Болгарская женщина.

Любвеобильность, если заездить клячу.

Да, да, я с вами совершенно согласен, я тоже пожертвовал.

— Расскажите уж и мне.

— Я еще не знаю, достойны ли вы, чтоб это услышать.

Мне так было тяжело на нее смотреть, что я их там оставил и приехал сюда.

Да, я согласен с вами, народность и т. д. Но мне так тогда было пакостно через эту бабу, что пакостно и до сих пор.

— Я вам говорю, это пройдет — уже в одной окраине population reste stationnaire.

Ничего. Это просто был пот, и если б я не был влюблен в нее, я бы расцеловал ей ноги, за пот, за труд и т. д.

— Если б я бросился. Я не знаю, может быть, и было бы что-нибудь. Было бы разрушение моего идеала и только, даже в самом удачном случае. На это я не мог решиться, меня именно соблазнило, что она не примечает, что ли, одной нечистой мысли или насмешки. Всё, что есть лучшего в природе, то было передо мною, а над нами жаворонок.

… и сделаться мужиком, то есть собственным крепостным своим человеком, но ведь этого папенька и маменька ни за что бы не захотели позволить, и я знал, что это была только прелестная фантазия и больше ничего. Вообще вы не поверите, до какой степени преобладал всю жизнь во мне здравый смысл и особенно в моих увлечениях.

Замочек-то осмотрел, висел заперт

… даже узнать, где дело и в чем оно состоит.

Конечно, и я повторю это. Конеч<но>

Журналист.

Атеист.

Патриотизм, драться, что-ли.

Славянские идеи перестали быть славянофильскими, а перешли и высказались отчетливо в общем сознании. Драться. Офицеры, крепостной народ. Правительство опережает . Уважать.

Всепримирение сословий

выражает целое сознан <ие>

Согла<сие?>

Как ни вертите землю, а все-таки у нас земля всё.

<Июль—август, гл. III—IV>

Англичанки — облагодетельствован женщиной.

— Мы друзья.

— Она счастлива? Н-нет — муж — без ног. — Ученая.

— Я ей высказал взгляд. По глупости родит.

— Дети. Здесь в Эмсе. Глупый городишко. Tel que vous me voyez. Я несчастлив, но они — народить детей. Stationnaire. Дети и Земля. Болгарка.

Если хотите переродить человечество — дайте ему землю.

— Мы с ним заговаривали и об B

Я пожертвовал. Пусть бранят. Любвеобильность.

Но пусть бранят. Дети.

И потом:

Это лето.

У нас слишком много новых идей.

Знаете, это лето…

Да я подписался.

Славяне нас ненавидят.

Pst Scriptum.

Это лето.

Атеист.

Журналист о старушке.

Разве не передал с благоговением истинным и не усвоил ее формулу разом. За православное дело.

Чрезвычайный выигрыш.

Славянофильские идеи по всей Руси.

Черняев сделал всё, что возможно, до самой той точки, что уже кончились силы Сербии и где уже должна была начаться поддержка.

Атеист понял наконец, что православное дело не есть лишь целая церковность (как непременно поняла бы Европа: le fanatisme religieux), a есть весь прогресс человеческий, и всё очеловечение человеческое, и так именно понимается русским народом, ведущим всё от Христа и воплощающим всё будущее во Христе и в идее его, и не может представить себя без Христа — тогда как в Европе это давно раздвоилось.

Поехали офицеры, чтоб куда-нибудь поехать.

Пьяницы.

Но, вероятно, таково свойство его как славянина.

Мать, а не госпожа.

Крики славян против России были, не могли не быть.

Нарочно подослали к ним Черняева, чтоб парализовать.

Черняев, рисуется фигура деловая.

Православное дело — не в смысле лишь церквей, не в старушечьем лишь понимании.

Фешень — и вообще это скучно и — грустно.

Умер Снегирев.

Да, хорошо жить на свете, и жить и умирать.

А всего лучше смотреть на детей. Пусть моя жизнь прошла, но эти

Без детей нельзя бы было так любить человечество.

Ножи черкесов, болгарских детей.

И мне ужасно хотелось говорить, но Парадоксалиста уже не было.

Эмс не стану описывать. Фешенебельное общество. Уединение. Хорошо ведут себя.

Женщины — польки, француженки. Мне на этот раз любопытнее были всего англичанки. Но я смотрел больше на англичанок, и вот почему. — Я взял с собой брошюру…

Роды, болезнь — вкус — плоские рессоры.

Старухи, старики.

Дети.

Знакомый, Ульяна.

Болгария. Мать поет.

Газетная комната.

Пробрало.

Переписка

Черняев. Боюсь хвалить, а хвалить хочется, и хвалить и хвалиться. Надоело нам жить в цинизме. Боишься хвалить — до того недоверчив становишься к русскому. Это уж не Хлестаков, у которого всё это вдруг.

Новые идеи.

Вот несчастный Макк !

Чтоб решиться на это, нужно некоторую высоту духа.

У нас надежда: есть Черняев.

Что у меня наконец будут лоскутки, чтоб обтирать перья.

Здесь есть одна дама, которая очень любит человечество.

Почему-то я не розню детей от земли.

В Германии я поражен был возделыв<анием> полей немцами.

Но о полях я поговорю потом, а Эмса — Эмса я не стану описывать.

Уединение. Газеты.

Теперь дело обозначилось.

Черняев.

Обозначившаяся Россия.

600 разрушающих и самоубийц.

NB

На этот раз как бы и не за границей.

Все русские перенесли свои интересы.

Толпятся в читальне.

Нет, русских пробрало.

Сначала пожертвования.

Славяне, их ропот. Мать.

Теперь, когда пишу это, дело обозначилось. Выступает фигура.

Лето для нас значительное. Что-то по всей России.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Аржаны.

Женщины.

Дети. А Дюма-fils.

Розы и нищие.

Эмс, римляне, поля, земледелие.

Читальня. Славяне. Дети.

Русская кровь. Черняев. Новая мысль, новое слово — через русскую кровь. Православное дело. (Не одни церкви, но в Христе истина и всякое разрешение — все человеколюбия, с этой мыслью надо бороться.)

Переписка — Герцен.

Не существует ли закона, то есть что если мужчины начнут любить женщин других наций по преимуществу, то тогда разлагается этот народ.

Сколько здесь удивительных роз и прелестных женщин.

Розы продаются.

Что приятнее, как видеть людей в празднике, в веселье, а сводится на плоские рессоры.

Старуха, Дон-Кихот.

Что же до прелестных женщин

Англичанки.

Но всего лучше дети.

Школа.

Александр Дюма-fils.

Дети и земля кажутся мне чем-то неотделимым друг от друга.

Эмс, лист, поля.

В этакое ясное утро мелькает мысль: не заботьтесь, во что одеться, — как полна любовь.

Где эти тайны?

Они так ясны. Почему.

Фешенебельное общество тем хорошо, что оно хоть карикатурит натуральнее.

Не земля через порядок, а не порядок ли через землю и так как земля с завоеваний, то ненормальные плоды взросли только теперь.

Декабрист Якушкин

Человек, который не был ребенком, будет плохим гражданином.

Соприкосновение с природой насколько позволяет приличие и хороший тон.

Замочек, плоские рессоры.

Старуха — больно. Но, впрочем, я вовсе не хочу направления на известную тему — и старуху мы оставим, хотя не могу забыть старика.

Перевод.

Гоголь.

Древний язык.

Пусть мыслит по-парижски.

Тай<ный> сове<тник>

Яд

Хорошо, коли глуп. А если мыслитель, скука, разврат. На голом разумеется напри<мер?>.

… аржаны

… развратные тайные советники

Но здесь я остановлюсь потом.

Я только чтоб вывесть лицо.

Взгляд его пошл и не нов, но самодоволен и выражает он его гневно.

Баба, чтоб народить как можно больше детей.

(предчувствую ваши возражения (я и не думал))

Университеты. Но сначала университеты, а потом детей, роди до бессилия. Чтоб народить детей, нужно много ума. Бог на всех пошлет. Участвовать в живой жизни. У меня ничего нет на свете. Кому ума недоставало? А вот же недостает. Любит детей. Две дудки. Это в Эмсе лучше. Мираж.

Глупый Эмс. Уже в одном крае la population reste stationnaire. Зато старики. Да хоть бы они провалились. Не хотят родить.

Дюма-fils. Article de Paris — обнаружил.

С другой стороны — Гавроши. Association. Я за тебя заплатил. У Золя. Reste stationnaire.

Причина — земля. Я детей от земли само собой не розню. У немцев нет земли — стало быть, ошибка в соприкосновении с землею. У высших тоже порок: захватили много, владеют слишком — по-моему, должно быть другое. Рыцари, фабрики, сад. Пусть приходят смотреть.

Как это сделать.

— Не знаю. Но страшно сказать — у русских есть формула земли. Якушкин. Мы ваши, а земля наша. Факт тот, что землю русский считает сущностью, началом всего (считая по крайней мере) семьи, чести, свободы. Всё это в зерне, требует развития. Вред страшный от общины — но оригинально, как же нам не обращать на это внимания?

Это всё известно, что вы говорите. Впрочем, предсказание о Саде мне нравится, и даже оригинальна мысль, что непременно обновление человечества произойдет в Саду. Но оставим, а вот я сейчас читал про одну мать.

— Болгарка. Да что? Да, эпос.

— Только эпос. Ах, да вы об Восточном, он в моде.

— Здесь даже весь Эмс — все русские толпятся у газет. Я тоже пожертвовал.

— Вы, кажется, не любите В<осточный> вопрос.

— Нет, ничего, ничего. Я только любвеобильность эту не люблю. Дело люблю.

— Да ведь я пожертвовал.

— Любвеобильность, в ногу.

— Вот видите, а про Черняева другие разуверяют. По-моему, так и было. Но обозначилась новая мать. Много новых идей. Нынешнее лето много новых идей пришло. Русские неправдоподобный народ. С весельем в сердце говорю это иногда.

POST SCRIPTUM

Само правительство будет уважать Россию более за ее мнение. Само правительство будет радо; не всё разложение. Мы можем совокупиться около знамени.

Вы хотите проследить эпос в его источниках, в его первом, стихийном, так сказать, появлении.

Я всего больше боюсь, чтоб с нас братство не соскочило. Впрочем, не соскочит, это видно. То и отрадно, что нынешним летом это стало видно. Выдержать надо. Тут тоже мать.

Вот видите, я вам признаюсь. Я кой-чего боюсь: я любвеобильности, во-первых, боюсь.

Всё это пока поэзия, а теперь надо дело. Кровь великая вещь, но не надо попрекать этим. Лето недаром прошло. Мы и сами много получили. Мы родных нашли — и не в Славянском комитете только, а всей землей. С этого лета многое начнется.

Англичане решатся на нее просто, что<бы> предупредить Россию, когда придет крайний срок: «Мы и сами-де сумеем облагодетельствовать».

ТУРКИ, ТЕКУЩЕЕ

И однако ж, это последнее слово цивилизации, всё, что Европа могла дать и сказать. И хоть это и не искреннее слово, но всё же честь, совесть и гуманность отданы жидовск<им> расчетам. Вопрошающий человек стоит в недоумении, где же нравственность, как далек мир, считают за идеалистов, и высшей честност<и> нет будто бы места в реализме.

Грановского брошюра, злоба. Австрия не бесчестна.

Политика чести высшая. Идеалисты прикидываются всегда высшими циниками: не народна-де война за славян. В наше время никого не поднимешь — расчет. Политика чести высшая.