ОЗ 1876 (ДО)

Дженни Донкастеръ.

Романъ

Мистрисъ Фоусетъ.

Одна изъ самыхъ характеристическихъ особенностей современной англійской литературы — преобладаніе женщинъ-писательницъ, составляющихъ во всей остальной Европѣ блестящее исключеніе, рѣдкую диковину. То же самое было и въ Англіи до второй половины нашего столѣтія, и только въ послѣдніе годы писательница, такъ долго носившая презрительно-нелѣпую кличку «синій чулокъ», сдѣлалась явленіемъ обыденнымъ, нормальнымъ, такъ что легко можно насчитать до ста извѣстныхъ женскихъ именъ во всѣхъ отрасляхъ литературы, а въ изящной словесности женщины занимаютъ первенствующее мѣсто. Во главѣ англійскаго, а быть можетъ и всесвѣтнаго романа, этой излюбленной, популярной формы умственнаго движенія XIX вѣка, стоитъ Джорджъ Элліотъ, а за нею тянется длинная вереница второстепенныхъ романистокъ, нетолько выдерживающихъ съ честью борьбу за существованіе, но почти совершенно овладѣвшихъ областью, нѣкогда принадлежавшей исключительно мужчинамъ. Кому не извѣстны романы мистриссъ Фулертонъ, Нортонъ, Олифантъ, Кавана, Эдвардсъ, Ридель, Браддонъ, Йонгъ, Вудъ, Уида (псевдонимъ знатной аристократки), миссъ Тэккерей, Флоренсъ Марьетъ, Мулакъ, Бругтонъ, Линъ Линтонъ и десятковъ другихъ писательницъ, наполняющихъ весь свѣтъ своими произведеніями, конечно, не отличающимися одинаковымъ достоинствомъ и талантомъ. Въ поэзіи женщины также играютъ значительную, хотя не преобладающую роль. Наравнѣ съ первыми поэтами современной Англіи, Теннисономъ, Свинборномъ и Броунингомъ, стоитъ жена послѣдняго мистриссъ Барретъ Броунингъ, авторъ поэмы «Аврора Ли» и извѣстнаго стихотворенія «Вопль дѣтей», столь же краснорѣчивой элегіи, какъ «Пѣснь о рубашкѣ» Томаса Гуда, и не мало содѣйствовавшей принятію парламентомъ мѣръ къ улучшенію быта малолѣтнихъ рабочихъ въ заводахъ и копяхъ. Вообще, произведенія и другихъ лучшихъ женщинъ-поэтовъ, мистриссъ Уэбстеръ, лэди Нортонъ, миссъ Паркъ, Айзы Крэгъ, отличаются философскимъ, политическимъ и общественнымъ характеромъ, хотя и искусство для искусства имѣетъ своихъ представителей въ миссъ Кукъ, Джени Ингло, мистриссъ Меридитъ, Христинѣ Розетти и пр. Въ противоположной поэзіи области научной, гдѣ еще недавно гремѣло имя мистриссъ Сомервиль, знаменитаго математика и физика, безспорно ученѣйшей женщины XIX столѣтія, мы встрѣчаемъ, доктора мистриссъ Андерсонъ, авторшу многихъ медицинскихъ изслѣдованій; знаменитую сестру милосердія миссъ Найтингэль, прославившуюся въ крымскую кампанію и написавшую нѣсколько популярныхъ сочиненій, которыя разошлись въ сотняхъ тысячъ экземплярахъ, объ уходѣ за больными въ госпиталяхъ и реформахъ въ родовспомогательныхъ заведеніяхъ; филологовъ: миссъ Розетти, мистриссъ Кларкъ, коментаторшу Шекспира, миссъ Буекъ, извѣстную своими трудами по народной литературѣ Испаніи, Италіи и Тироля; историковъ: мистриссъ Брей, Корнеръ, Фриръ, авторшу нѣсколькихъ трудовъ по исторіи Франціи, мистриссъ Гринъ, издательницу актовъ государственнаго англійскаго архива; миссъ Стрикландъ, написавшую многотомную исторію англійскихъ королевъ; антикварія миссъ Метьярдъ, миссъ Елену Тэлоръ, издательницу посмертныхъ сочиненій Бокля и т. д. Въ сосѣдней съ наукой области публицистики, имена многихъ женщинъ стоятъ очень высоко, и невозможно опредѣлить числа постоянныхъ сотрудницъ газетъ и журналовъ; нѣкоторые изъ послѣднихъ даже редактируются женщинами: такъ мистриссъ Браддонъ редакторъ «Belgravia», мистриссъ Вудъ — «Argozy», Флоренсъ Марьетъ — «London Society», миссъ Фэсфуль — «Victoria Magazine» и «Women and Work», лэди Баркеръ — «Evening Honrs». Въ ряду писательницъ по различнымъ общественнымъ вопросамъ, преимущественно по женскому, рабочему, воспитательному, тюремному и санитарному, заслуживаютъ особаго вниманія: миссъ Поуэръ Коббъ, Мэри Карпентеръ, прославившаяся своей филантропіей и трудами по улучшенію женскаго воспитанія нетолько въ Англіи, но и въ Индіи; мистриссъ Кросландъ, одна изъ первыхъ обратившая вниманіе на бѣдственное положеніе рабочихъ классовъ; миссъ Мартино, извѣстная своими сочиненіями по политической экономіи, философіи и филантропіи, особенно популярными разсказами, въ которыхъ, подъ романической формой, развиты главнѣйшіе принципы политической экономіи и наглядно представлены всѣ бѣдствія, переносимыя англійскимъ народомъ отъ старинныхъ законовъ о лѣсахъ и охотѣ; миссъ Фэсфуль, стоящая во главѣ женскаго движенія въ Англіи, содержательница королевской женской типографіи и замѣчательный ораторъ въ общественныхъ собраніяхъ.

Изъ этого бѣглаго и далеко неполнаго перечня современныхъ англійскихъ писательницъ ясно видно, что одинъ изъ высшихъ видовъ женскаго труда развивается самымъ блестящимъ образомъ; то же самое замѣчается и въ общественной жизни, отраженіемъ которой служитъ всегда литература. Время насмѣшекъ и издѣвательствъ надъ женскимъ вопросомъ безвозвратно миновало; даже ярые консерваторы поддались могучему потоку, и въ парламентѣ, при недавнемъ обсужденіи билля о предоставленіи избирательнаго права женщинамъ, владѣющимъ недвижимой собственностью, составилось почтенное меньшинство въ 152 человѣка, въ томъ числѣ много торіевъ. Недалеко то время, когда этотъ вопросъ, возбужденный впервые Джономъ Стюартомъ Миллемъ, будетъ утвердительно разрѣшенъ, а теперь уже женщины засѣдаютъ въ училищныхъ совѣтахъ, гдѣ, по отзывамъ даже враговъ, исполняютъ свои обязанности самымъ блестящимъ образомъ, принимаютъ участіе въ ученыхъ конгрессахъ, читаютъ публичныя лекціи, занимаются общественными и филантропическими дѣлами, лечатъ, учатъ, пишутъ, говорятъ, работаютъ и тысячами различныхъ путей практически разрѣшаютъ животрепещущій вопросъ о женскомъ трудѣ, не зарываясь слишкомъ впередъ, не гоняясь за несбыточными фантазіями, а неуклонно идя шагъ за шагомъ къ своей цѣли. Конечно, еще многое не достигнуто, многое остается еще сдѣлать; но то, что уже сдѣлано, прочно, неизмѣнно, и въ этомъ отношеніи громадна заслуга тѣхъ замѣчательныхъ женщинъ, которыя стоятъ во главѣ этого движенія. Нѣкоторыхъ изъ нихъ мы уже назвали, но еще не упоминали объ одномъ изъ самыхъ уважаемыхъ и блестящихъ женскихъ именъ въ литературѣ, наукѣ и общественной дѣятельности — мистриссъ Фоусетъ, которой посвящена настоящая статья.

Милисентъ Гарретъ Фоусетъ, дочь Ньюсона Гаррета эсквайра, родилась въ 1847 г. и, получивъ серьёзное образованіе, вышла замужъ, 20 лѣтъ, за извѣстнаго профессора политической экономіи въ кембриджскомъ университетѣ и радикальнаго члена парламента — Генри Фоусета. За нѣсколько лѣтъ до свадьбы, съ нимъ случилось несчастье на охотѣ и онъ совершенно потерялъ зрѣніе, но, благодаря женѣ, исполняющей должность его секретаря, онъ не прекращалъ своей парламентской, профессорской и литературной дѣятельности. Кромѣ этой помощи, оказываемой мужу, мистрисъ Фоусетъ сама заслужила громкую извѣстность, какъ ученый экономистъ, блестящій публицистъ и одинъ изъ передовыхъ дѣятелей по женскому вопросу. Первымъ ея сочиненіемъ былъ маленькій учебникъ политической экономіи, подъ названіемъ: «Политическая экономія для начинающихъ» (Political Economy for beginners). Эта попытка изложить въ популярной, сжатой формѣ основныя начала экономической науки для школьнаго обученія исполнена съ большимъ успѣхомъ. На 200 маленькихъ страничкахъ изложены систематично, ясно и удобопонятно всѣ самые сложные экономическіе вопросы, а, для большаго удобства учителей и учениковъ, въ концѣ каждой главы помѣщены относящіеся къ ней вопросы и по нѣскольку задачъ для разрѣшенія самимъ ученикомъ. Это послѣднее нововведеніе сдѣлано въ третьемъ изданіи 1874 г. и, къ сожалѣнію, не вошло въ русскій переводъ труда мистрисъ Фоусетъ, очень полезнаго, нетолько для учениковъ, но и для читателей журналовъ и газетъ, не подготовленныхъ спеціальными занятіями къ уразумѣнію различныхъ экономическихъ вопросовъ, встрѣчающихся на каждомъ шагу, какъ въ жизни, такъ и въ литературѣ. Что же касается до самыхъ взглядовъ мистрисъ Фоусетъ на экономическіе вопросы, то, естественно, она принадлежитъ къ школѣ своего мужа или, лучше сказать, Джона Стюарта Миля, почему нечего о нихъ и распространяться, а скажемъ только, что самые жгучіе вопросы о капиталѣ, заработной платѣ, стачкахъ, рабочихъ союзахъ и т. д. изложены очень живо, рельефно и гуманно, а не тѣмъ сухимъ, филистерскимъ, псевдо-ученымъ тономъ, которымъ обыкновенно отличаются подобные учебники.

Таже мысль, популяризировать главнѣйшіе экономическіе законы, легла въ основу и другой маленькой книжки мистрисъ Фоусетъ, вышедшей въ прошломъ году — «Разсказы изъ политической экономіи» (Tales in Political Economy). Въ предисловіи она сама говоритъ, что, слѣдуя примѣру миссъ Мартино, «старалась приправить цѣлебный порошокъ науки малиновымъ желе вымысла», и, дѣйствительно, въ четырехъ небольшихъ разсказахъ, читающихся легко и съ интересомъ, миссъ Фоусетъ съумѣла показать во-очію, какъ изъ обыденныхъ, жизненныхъ условій практически вытекаютъ теоретическіе принципы экономической науки. Въ первомъ разсказѣ, быть можетъ, самомъ характеристичномъ и блестящемъ, она передаетъ эпизодъ изъ путешествій стараго моряка, капитана Адамса, который, крейсируя въ Индійскомъ Морѣ, посѣтилъ, между прочимъ, уединенный островъ, населенный Сриматами, потомками первыхъ голландскихъ поселенцевъ на Суматрѣ. Главной отличительной чертой этого племени былъ тотъ поразительный фактъ, что оно, въ теченіи 200 лѣтъ, не имѣло никакихъ сношеній съ внѣшнимъ міромъ и довольствовалось исключительно своими собственными произведеніями, хотя отличалось значительной степенью образованія. Сриматы были тихіе, гостепріимные, работящіе люди, жили въ хорошо выстроенныхъ домахъ, одѣвались прилично и имѣли организованную систему управленія, состоявшую изъ верховнаго совѣта или парламента, который пользовался неограниченной властью надъ жизнью и собственностью всего племени. Въ этомъ еще не было ничего страннаго; но капитана Адамса очень поразило, что наслѣдственные члены этого верховнаго совѣта имѣли исключительное право на собственность пальмовыхъ деревьевъ, дававшихъ пальмовое масло, а для увеличенія пользы отъ своей монополіи они издали законъ, запрещавшій Сриматамъ допускать въ свои жилища солнечные лучи. Во всѣхъ домахъ не было ни одного окна, а двери завѣшаны тяжелыми двойными цыновками, которыя дозволялось поднимать только ночью для воздуха. Цѣлью правительства, при изданіи этого необыкновеннаго закона, было обезпечить хорошую продажу своему пальмовому маслу, сдѣлавъ его жизненною необходимостью — другими словами, покровительство туземной промышленности. Двѣ трети жителей занимались приготовленіемъ пальмоваго масла, а остальная треть тяжелымъ трудомъ снабжала всѣхъ пищею и одеждою. Капитанъ Адамсъ тщетно старался уговорить правителей и даже самихъ жителей открыть торговыя сношенія съ сосѣдними странами, а для того продѣлать окна въ жилищахъ Сриматовъ и обратить весь ихъ трудъ на производство кофе и пряностей, въ замѣнъ которыхъ они могли бы получать англійскія мануфактурныя произведенія; первые ему отвѣчали, что не могли дозволить солнцу наводнить ихъ рынокъ своимъ свѣтомъ и оставить безъ работы 400 человѣкъ изъ сантиментальнаго предпочтенія солнечныхъ лучей пальмовымъ лампамъ; вторые не хотѣли слышать объ уничтоженіи самой главной промышленности на островѣ, доставлявшей имъ средства къ жизни. Наконецъ, несмотря на всѣ его планы о постепенномъ уничтоженіи прежней системы и вознагражденіи фабрикантовъ масла, все населеніе возстало противъ капитана Адамса и заставила его удалиться съ острова. «Примѣръ Сриматовъ, конечно — крайній, но всегда, при существованіи покровительственной системы, замѣчаетъ мистрисъ Фоусетъ: — часть населенія заинтересована въ ея сохраненіи, хотя это самымъ роковымъ образомъ дѣйствуетъ на благосостояніе всей страны, потому что, въ сущности, покровительственная система только удаляетъ трудъ и капиталъ отъ выгоднаго его помѣщенія, ограничивая ихъ менѣе выгодными отраслями промышленности. Сриматы отказывались отъ преимущества, дарованнаго имъ природою, и посвящали свой капиталъ и трудъ исключительно такой промышленности, которая не приносила никому никакой пользы. Тоже самое, но не въ столь рѣзкой формѣ, бываетъ при каждомъ случаѣ покровительства внутренняго производства отъ иностранной конкуренціи. Напримѣръ, во Франціи, свекловичный сахаръ пользуется покровительствомъ отъ конкуренціи съ вест-индскимъ тростниковымъ сахаромъ, который обложенъ тяжелой пошлиной, безъ чего вест-индскій сахаръ вытѣснилъ бы съ рынка французскій. Такимъ образомъ, всѣ французы платятъ за сахаръ гораздо дороже, чѣмъ слѣдовало бы, и нѣкоторая часть французскаго капитала и труда посвящена промышленности, которая можетъ принести барышъ только въ томъ случаѣ, когда покупщики подвергаются тяжелому налогу. Точно также, какъ солнце готово было даромъ доставлять Сриматамъ свѣтъ, такъ климатъ и почва въ Вест-Индіи совершаютъ даромъ большую часть производства сахара. Французы не хотятъ воспользоваться отъ природы большей помощью, чѣмъ той, которую они имѣютъ въ своей странѣ, подобно тому, какъ Cриматы отказывались отъ дароваго пользованія солнечнымъ свѣтомъ, хотя безъ него они не могли производить и пальмовое масло». Послѣ этого блестящаго и краснорѣчиваго доказательства пользы свободной торговли и вреда покровительственной системы, мистрисъ Фоусетъ въ остальныхъ трехъ разсказахъ, подъ той же романической формой, приключеній капитана Адамса съ 20-ю пассажирами послѣ кораблекрушенія, на необитаемомъ островѣ, представляетъ мастерски набросанную крупными, рѣзкими штрихами картину фактическаго примѣненія самыхъ трудныхъ и сложныхъ экономическихъ законовъ о требованіи и предложеніи, о цѣнности и цѣнѣ, о денежныхъ знакахъ и кредитѣ, о раздѣленіи труда и внѣшней торговли, какъ его конечной формы.

Кромѣ этихъ популярныхъ трудовъ по политической экономіи, мистрисъ Фоусетъ, отличаясь серьёзнымъ знаніемъ предмета, подготовила третье исправленное изданіе «Руководства къ политической экономіи» ея мужа и помѣстила въ журналахъ нѣсколько экономическихъ статей, изъ которыхъ всего замѣчательнѣе: «Государственный долгъ и народное богатство». Но публицистическая дѣятельность мистрисъ Фоусетъ не ограничивалась одними экономическими вопросами; въ «Macmillan’s Magazine», въ 1870 и 1871 годахъ, появились двѣ замѣчательныя ея статьи о парламентской реформѣ, въ которыхъ, она въ блестящей сжатой формѣ, изложила знаменитую избирательную систему Гэра о представительствѣ меньшинства. Самымъ же главнымъ предметомъ ея журнальной дѣятельности служитъ женскій вопросъ, и въ цѣломъ рядѣ статей мистрисъ Фоусетъ съ пламеннымъ краснорѣчіемъ и строгой логикой отстаивала права женщинъ на трудъ, образованіе и участіе въ общественныхъ и политическихъ дѣлахъ. Не довольствуясь, однако, письменной борьбою за дѣло, которому она предалась всею душою, мистрисъ Фоусетъ произнесла нѣсколько рѣчей въ общественныхъ собраніяхъ, изъ которыхъ три напечатаны въ сборникѣ ея мелкихъ произведеній, подъ названіемъ: «Очерки и рѣчи по общественнымъ и политическимъ вопросамъ Генри Фоусета и Милисентъ Гарретъ Фоусетъ» («Essays und Lectures on Social and Political subjects by Henry Fawcett and Millicent Garrett Fawcett»). Наконецъ, въ прошломъ году, преслѣдуя все ту же цѣль защиты женщинъ, мистрисъ Фоусетъ вступила на новую для нея почву изящной словесности, и ея первый романъ «Джени Донкастеръ» встрѣченъ всей англійской печатью съ глубокимъ сочувствіемъ. «Times» прямо говоритъ: «Главный интересъ разсказа мистрисъ Фоусетъ заключается въ томъ, что свѣжесть, простота, честность и мужество, которыми дышетъ каждая его страница, носитъ печать ума, создавшаго это высоко художественное произведеніе, имѣющее съ тѣмъ вмѣстѣ серьёзное общественное значеніе». Дѣйствительно, хотя «Джени Донкастеръ» прямо не касается такъ-называемаго женскаго вопроса, то-есть правъ женщинъ на трудъ и политическую дѣятельность, но затрогиваетъ болѣе глубокій, коренной вопросъ о свободѣ и независимости женщины. Героиня мистрисъ Фоусетъ является типомъ честной, мужественной, благородной женщины, и авторъ основываетъ интересъ своего романа не на внѣшнихъ эфектахъ, какъ большинство современныхъ романистовъ, но на психологическомъ развитіи характеровъ. Отличаясь, кромѣ того, легкимъ, блестящимъ изложеніемъ, что такъ рѣдко встрѣчается у англійскихъ романистовъ, глубокой наблюдательностью, неподдѣльнымъ юморомъ, художественными красотами и высоко драматическими эпизодами — романъ мистрисъ Фоусетъ составляетъ одно изъ самыхъ замѣчательныхъ явленій англійской изящной литературы послѣдняго времени.

Желая познакомить читателей съ новымъ романистомъ и его любопытнымъ произведеніемъ, мы предпочли передать содержаніе «Джени Донкастеръ» въ сжатомъ, но точномъ разсказѣ, сохраняя, по возможности, красоты и лучшія мѣста подлинника.

I.

Всѣмъ въ Англіи, конечно, знакомы селенія, подобныя Норборо. Его отличительными чертами были положеніе на морскомъ берегу, мэръ и корпорація, существовавшіе въ силу хартіи Іакова 1-го, и тотъ фактъ, что нѣкогда оно имѣло двухъ представителей въ парламентѣ, считаясь въ то время самымъ гнилымъ изъ гнилыхъ избирательныхъ округовъ, уничтоженныхъ реформою 1832 года. Общія всѣмъ подобнымъ селеніямъ черты заключались въ длинной, кривой улицѣ, выходившей мѣстами на небольшіе зеленые выгоны, и въ двухъ тысячахъ жителей, изъ которыхъ десять семействъ благоденствовали, двадцать находились на границѣ между довольствомъ и нищетой, а остальные принадлежали къ бѣдному, ничѣмъ не обезпеченному населенію морскихъ береговъ. Верхній слой общества въ Норборо состоялъ изъ семействъ богатаго купца, пастора, двухъ отставныхъ морскихъ офицеровъ, начальника прибрежной стражи и одного доктора. Отъ времени до времени являлись въ Норборо «знатные иностранцы», но они оставались только впродолженіи лѣта и не считались туземцами за норборейцевъ. Въ селеніи не было сквайра, и большой домъ на горѣ, жилище прежнихъ землевладѣльцевъ, оставался незанятымъ впродолженіи нѣсколькихъ лѣтъ. Вообще, это было не веселое мѣстечко. Главнымъ источникомъ интереса и толковъ туземцевъ представляли борьба за существованіе втораго доктора и скандальное поведеніе младшаго офицера прибрежной стражи. Норборо былъ осчастливленъ присутствіемъ двухъ докторовъ, дѣлившихъ между собою всю окрестную практику. Дѣйствуя на основаніи экономическаго принципа раздѣленія труда, каждый изъ нихъ спеціально занимался извѣстнымъ классомъ общества и не переходилъ въ чужую область. Мистеръ Грей, старый докторъ, лечилъ всѣхъ платящихъ больныхъ, а новый, мѣнявшійся каждые полтора года — всѣхъ неплатящихъ. Мистеръ Грей очень любезно обращался съ вновь прибывающими товарищами и громко заявлялъ, что для молодыхъ, неопытныхъ медиковъ, большая практика была чрезвычайно полезна. Подобныя выраженія мистера Грея убѣждали платящихъ больныхъ въ благородствѣ его характера и въ невозможности обращаться за совѣтами къ неопытнымъ юношамъ. Если кто нибудь выражалъ мнѣніе, что второму доктору невозможно существовать въ Норборо, указывая при этомъ на нищенское положеніе семейства его соперника въ данное время, онъ обыкновенно отвѣчалъ пожимая плечами: «Помилуйте! клубъ и приходъ даютъ ему 70 фун. въ годъ, не говоря уже о другихъ больныхъ». Онъ, повидимому, забывалъ сдѣланный имъ много лѣтъ тому разсчетъ, что обязанности клубнаго и приходскаго доктора, простираясь на 20 миль въ окружности, требовали содержанія экипажа, двухъ лошадей и кучера, такъ что, при самой строгой экономіи, доходъ не могъ простираться свыше 20 фун. въ годъ, чѣмъ, конечно, невозможно жить съ семействомъ. Поэтому неудивительно, что сосѣди разсказывали самые невѣроятные ужасы о нищетѣ Конелей, Гринвудовъ, Финдоновъ, и т. д., быстро смѣнявшихъ другъ друга и, въ концѣ-концовъ, отказывавшихся отъ немыслимой борьбы за сохраненіе мѣста втораго доктора.

Младшій офицеръ прибрежной стражи, напротивъ, обращалъ на себя всеобщее вниманіе не нищетою, а неслыханнымъ распутствомъ. Онъ нетолько обманывалъ въ картахъ и проводилъ всѣ ночи въ «Голубомъ Львѣ» за водкой и билліардомъ, не только напивался пьянымъ въ гостяхъ, но однажды назвалъ пастора «старой вѣдьмой» и не разъ удилъ рыбу по воскресеньямъ.

За послѣдній непозволительный скандалъ начальникъ дѣлалъ, ему постоянно строгіе выговоры, но они не производили никакого впечатлѣнія на разгульнаго офицера, и онъ публично въ «Голубомъ Львѣ» выражался, что благородное негодованіе начальника происходило отъ того, что онъ никогда ему не посылалъ вещественныхъ результатовъ воскресной рыбной ловли.

Кромѣ этихъ главныхъ предметовъ разговора, въ Норборо процвѣтали и другія многочисленныя мѣстныя сплетни трагическаго и комическаго характера. Объ иностранной же и внутренней политикѣ норборейцы нисколько не заботились. Они знали, что герцогъ Веллингтонъ умеръ, что была крымская война и индійское возстаніе; въ концѣ 1870 г. нѣкоторые изъ самыхъ энергичныхъ людей пришли къ тому убѣжденію, что лордъ Пальмерстонъ прекратилъ свое земное существованіе, но политики въ обыкновенномъ значеніи этого слова они вовсе не вѣдали. Мистеръ Грей и пасторъ подавали голосъ на выборахъ за желтыхъ, а мистеръ Ральфъ, торговецъ хлѣбомъ — за синихъ, такъ что въ Норборо обѣ партіи были почти равносильны. Мистеръ Ральфъ два раза въ мѣсяцъ ѣздилъ въ Лондонъ на хлѣбный рынокъ и считался всѣми сосѣдями образцемъ дѣятельности; другіе же норборейцы рѣдко посѣщали великую столицу, какъ они называли Лондонъ, и только всемірная выставка или какое нибудь необыкновенное происшествіе могло ихъ вытащить изъ родной трущобы. Поэтому не удивительно, что это маленькое селеніе отличалось мирной, стоячей, патріархальной жизнью. Новая шляпка миссъ Спенсъ возбуждала въ Норборо болѣе интереса, чѣмъ голодъ въ Ориссѣ, и дѣйствія королей и министровъ стушевывались передъ животрепещущимъ вопросомъ о разгульномъ поведеніи младшаго офицера прибрежной стражи.

Таковъ былъ старосвѣтскій уголокъ, въ которомъ Джени Донкастеръ провела первыя двадцать лѣтъ своей жизни. Мать ея поселилась въ Норборо молодой, красивой вдовой съ трехмѣсячнымъ ребенкомъ; но, холодная, несообщительная, строгая пуританка, она, несмотря на благородство ея характера и всѣми признаваемыя нравственныя достоинства, не снискала дружбы сосѣдей. Впрочемъ, ея религіозный энтузіазмъ съ самой юности поставилъ ее въ непріязненныя отношенія со всѣми окружающими. Принадлежа къ богатому семейству, она съ раннихъ лѣтъ возставала противъ свѣтской, въ ея глазахъ безбожной, жизни. Деньги, отпускаемыя ей отцомъ на туалетъ, она расходывала на воскресныя школы и миссіонерныя общества, сама же, по выраженію братьевъ и сестеръ, одѣвалась, какъ питомица воспитательнаго дома и, казалось, не видѣла передъ собою ничего, кромѣ земли Ханаанской. Этотъ открытый антагонизмъ со всѣмъ семействомъ окончился тѣмъ, что, вопреки волѣ родителей, она вышла замужъ за мистера Донкастера, молодаго, такого же, какъ она, религіознаго энтузіаста. Старикъ-отецъ, мистеръ Финчь, никакъ не могъ помириться съ нищимъ миссіонеромъ-зятемъ, который даже не былъ пасторомъ, а только изъ пламенной ревности посвятилъ себя обращенію на путь истинный невѣрующихъ ближнихъ, и потому не далъ дочери ни одного пенса. Такимъ образомъ, молодые люди жили чрезвычайно бѣдно, но совершенно счастливо, преслѣдуя одну общую святую цѣль. Два года продолжалось ихъ блаженство, но вдругъ мистеръ Донкастеръ занемогъ оспою, которую онъ схватилъ у посѣщаемыхъ имъ больныхъ, и черезъ нѣсколько времени умеръ, оставивъ жену беременной первымъ ребенкомъ. Послѣ этого несчастія, отецъ мистрисъ Донкастеръ простилъ ее и назначилъ ей ежегодное содержаніе въ 300 ф, но присутствіе лицъ, враждебныхъ ея покойному мужу, было ей невыносимо, и, родивъ маленькую Джени, она удалилась на житье въ Норборо, гдѣ въ то время жизнь была дешева и находились много несчастныхъ бѣдняковъ, среди которыхъ она могла продолжать миссіонерные подвиги мужа.

Кромѣ религіи, какъ ее понимаетъ самая строгая, евангелическая секта пуританъ, мистрисъ Донкастеръ имѣла другую, великую цѣль въ жизни — любовь къ Джени, которая, однако, также была основана отчасти на религіозномъ энтузіазмѣ. Она смотрѣла на свое дѣтище, какъ на драгоцѣнную душу, которую должна была воспитать во славу Божью. И всѣ ея надежды, всѣ стремленія сосредоточивались на духовномъ обращеніи дочери, и, чѣмъ отдаленнѣе казался этотъ желанный результатъ, тѣмъ большее отчаяніе овладѣвало ею. Съ трехлѣтняго возраста, маленькая Джени, къ ужасу своей матери, начала выказывать непреложные признаки мірскихъ наклонностей. Легкомысленный ребенокъ очень любилъ новые наряды, научился пѣть уличныя пѣсни прежде гимновъ и не отличалъ воскресные разсказы отъ понедѣльничьихъ сказокъ, мѣшая самымъ ужаснымъ образомъ Синюю бороду съ Даніиломъ во рву львиномъ. Когда мать заставляла ее молиться при себѣ, не повторяя заученныя слова, а изливая передъ Богомъ свои сокровенныя мысли и желанія, Джени набожно произносила: «Дай мнѣ Господи бурнусъ съ бархатными пуговицами, какъ у Эми Грей; одинъ еще такой остался въ лавкѣ». Когда же ей объясняли, что слѣдовало просить не матерьяльныхъ, а духовныхъ благъ, ребенокъ просилъ у Бога, чтобъ онъ укоротилъ воскресныя проповѣди. Наконецъ, во время скарлатины, Джени, услыхавъ, что надо просить Бога о выздоровленіи и что она встанетъ съ постели только, когда облупится вся ея кожа, произнесла, смиренно сложивъ рученки: «Господи! облупи меня поскорѣе». Видя подобную, неприличную и опасную оригинальность ребенка, мистрисъ Донкастеръ кончила тѣмъ, что дала ей опредѣленную форму для молитвы. Но этимъ дѣло духовнаго обращенія Джени нисколько не подвинулось. Она продолжала, по воскресеньямъ, распѣвать свѣтскія пѣсни и съ лѣтами все болѣе и болѣе отказывалась отъ воспріятія религіознаго энтузіазма, такъ что, наконецъ, мистрисъ Донкастеръ перестала преслѣдовать ее религіозными наставленіями, отравлявшими ея жизнь, а ограничивалась только личными молитвами о ниспосланіи благодати Божіей на заблудшую овцу.

Эта перемѣна въ обращеніи матери сдѣлала жизнь для Джени болѣе сносной, но совершенно изолировала ее, окончательно удаливъ отъ матери. Ихъ существованія прикасались другъ къ другу, но не смѣшивались. Живя подъ одной крышей и искренно любя другъ друга, онѣ были почти чужія. Мистрисъ Донкастеръ проводила всю жизнь въ домашнихъ хлопотахъ и добрыхъ дѣлахъ, въ молитвѣ и чтеніи религіозныхъ книгъ, а Джени совершенно предавалась своимъ урокамъ и фантастическимъ мечтаніямъ, которыя составляли единственное ея развлеченіе, такъ какъ мистрисъ Донкастеръ, опасаясь дурнаго свѣтскаго вліянія товарищества, не дозволяла ей сближаться съ другими дѣтьми. По всей вѣроятности, бѣдный, одинокій ребенокъ представилъ бы диковинное чудо скороспѣлки ханжи или развился бы въ мрачное, болѣзненное существо, еслибъ на его счастье не было въ Норборо моря. Джени любила море, какъ веселую подругу, особливо, когда сѣдыя волны съ трескомъ и шумомъ пробѣгали по необозримой его поверхности. Съ криками дѣтской радости она бѣжала за отступавшими волнами во время отлива и съ громкимъ хохотомъ отступала къ берегу шагъ за шагомъ, передъ пѣнистымъ девятымъ валомъ. Самымъ счастливымъ событіемъ ея дѣтства была поѣздка съ рыбаками, во время сильной бури, которая внесла на долгое время романтичный элементъ въ ея прозаическое, скучное существованіе, и создала въ ея маленькой головкѣ цѣлый фантастическій міръ. Съ тѣхъ поръ она постоянно воображала себя героиней всевозможныхъ приключеній на морѣ: то она спасала моряковъ отъ кораблекрушенія въ маленькой лодочкѣ среди бушующаго океана, то съ неимовѣрными усиліями поддерживала огонь въ маякѣ, на уединенномъ высокомъ утесѣ. Живя, такимъ образомъ, въ фантастической области мечтаній и грёзъ, маленькая Джени знала менѣе другихъ дѣтей ея возраста окружающій свѣтъ и какъ слѣдовало въ немъ думать, говорить и поступать. Хотя это невѣдѣніе грозило ей въ будущемъ многими опасностями, но, съ другой стороны, оно избавляло ее отъ обычной, рутинной, искуственной оболочки, скрывающей обыкновенно человѣческую самобытность. Въ ея послѣдующей жизни она часто слыхала упреки, что всякій могъ читать въ ея сердцѣ, какъ въ книгѣ; она никогда не думала выказывать себя тѣмъ, чѣмъ она не была, или говорить неправду только потому, что сказать правду было неловко, не принято. Она умѣла молчать, такъ какъ все ея дѣтство заключалось въ практическомъ примѣненіи педагогическаго правила: держи языкъ за зубами; но когда она открывала ротъ, то называла вещи ихъ именами, къ величайшему ужасу благовоспитанныхъ дѣвицъ. Однимъ изъ характеристическихъ послѣдствій ея одинокаго дѣтства была чрезмѣрная впечатлительность, не смягченная обычной дисциплиной постоянныхъ столкновеній съ другими дѣтьми. Поэтому, достигнувъ возраста, когда уже дѣти привыкаютъ спокойно переносить непріятности и разочарованія, Джени выказывала ребяческій недостатокъ самообладанія. Вліяніе ея матери и учительницы, дававшей ей уроки на дому, было недостаточно для приданія ея характеру необходимой стойкости; она нуждалась въ болѣе сильномъ и болѣе сочувственномъ вліяніи.

По счастью, она нашла это полезное вліяніе, когда не было еще поздно, на пятнадцатомъ году. Въ то время ея учительница уѣхала изъ Норборо, и, такъ какъ въ этомъ маленькомъ мѣстечкѣ не было другой особы, имѣвшей хоть притязаніе на титулъ воспитательницы молодой дѣвушки, мистрисъ Донкастеръ рѣшила, послѣ многочисленныхъ, усердныхъ молитвъ, отдать Джени въ школу. Но выборъ школы представлялъ много затрудненій, и, наконецъ, по многимъ причинамъ, она остановилась на французской протестантской школѣ въ Дюпьи, небольшомъ селеніи близъ Монтобана. Главнымъ образомъ ею руководили въ этомъ полная увѣренность въ строгихъ христіанскихъ принципахъ французскихъ протестантовъ вообще и директора этой школы, пастора Брюна, въ особенности, незначительность платы за ученіе, сравнительно съ англійскими школами, и убѣжденіе, раздѣляемое большинствомъ родителей въ Англіи, что умѣнье болтать на иностранномъ языкѣ составляетъ ріа desideria женскаго воспитанія. Такимъ образомъ, Джени провела въ Дюпьи три года, впродолженіи которыхъ она нетолько научилась французскому языку, но и убѣдилась, что христіанскіе принципы французскихъ протестантовъ отличаются во многомъ отъ теоріи англійскихъ пуританъ. Съ одной стороны, ихъ взглядъ на балы, театры, всякаго рода увеселенія и наряды вполнѣ удовлетворялъ бы самымъ строгимъ требованіямъ мистрисъ Донкастеръ, но съ другой — ихъ нарушеніе воскреснаго дня привело бы ее въ ужасъ. Она съ радостью пошла бы на плаху скорѣе, чѣмъ взяла бы въ руки иголку въ воскресенье, а пасторъ Брюнъ по воскреснымъ вечерамъ игралъ съ сыномъ въ шахматы, а жена его вязала чулки. Очевидно, это нарушеніе дня Господня, которое Джени привыкла считать за преступленіе не менѣе воровства или убійства, нельзя было объяснить безбожіемъ почтенныхъ стариковъ, такъ какъ ихъ искренняя набожность не подлежала ни малѣйшему сомнѣнію. Джени естественно была поражена этимъ новымъ для нея явленіемъ и, мало-по-малу обдумывая его значеніе, стала вообще въ нравственныхъ предметахъ различать то, что дѣйствительно хорошо и дурно отъ того, что искуственно, ухищреніями людей считается хорошимъ и дурнымъ. Въ этой критической выработкѣ самостоятельнаго мнѣнія ей много помогла англійская гувернантка, поступившая въ школу пастора Брюна черезъ годъ послѣ Джени. Хотя Маргарита Чесней была десятью годами старше своей ученицы, но между ними вскорѣ возникла самая тѣсная дружба, принесшая большую пользу Джени. Отличаясь твердымъ, самостоятельнымъ, вполнѣ уравновѣшаннымъ характеромъ, основательными знаніями и опытностью, миссъ Чесней представляла тотъ источникъ вліянія, въ которомъ Джени такъ нуждалась. Конечно, она была сначала только воспріимчивой ученицей, но, постепенно развивая свои умственныя способности, дѣлалась, наконецъ, настоящимъ товарищемъ своего друга.

Миссъ Чесней была гувернанткою съ семнадцатилѣтняго возраста, когда ей пришлось существовать своими средствами, не имѣя никакой подготовки для педагогической или вообще трудовой дѣятельности. Съ самаго начала она получала всего 15 ф. въ годъ, но, по ея собственнымъ словамъ, она не стоила и 5. «Мои уроки, разсказывала она Джени: — были тогда просто нелѣпымъ фарсомъ, и я чувствовала себя самымъ несчастнымъ и ни на что неспособнымъ существомъ». Но вскорѣ у нея умеръ дядя и оставилъ ей 100 ф.; она тотчасъ отошла отъ мѣста, наняла маленькую комнатку и поступила въ дэвеннортскій институтъ, одну изъ лондонскихъ большихъ школъ, гдѣ за незначительную плату труженники обоего пола получаютъ недостающее имъ образованіе. Впродолженіи трехъ лѣтъ, она исключительно занималась своимъ собственнымъ воспитаніемъ и потомъ уже поступила учительницей въ первоначальную школу для мальчиковъ. Она была вынуждена принять подобное мѣсто, такъ какъ не отличалась женскими талантами, а ея основательныя знанія были такого рода, которыя не высоко цѣнятся при общественномъ и домашнемъ воспитаніи дѣвочекъ. Она очень любила занятія и въ свободное время продолжала собственное образованіе; но ее постоянно мучило недостаточное знакомство съ французскимъ и нѣмецкимъ языками для ихъ успѣшнаго преподаванія. Поэтому она, для практическаго усовершенствованія въ этихъ языкахъ, поступила англійской учительницей сначала въ нѣмецкую школу, а потомъ во французскую, гдѣ и наткнулась на Джени.

Первоначальное воспитаніе, полученное молодой дѣвушкою, побуждало ее смотрѣть на всѣхъ учителей и учительницъ, какъ на естественныхъ ея враговъ. Она никогда ничему не училась сознательно, и весь курсъ наукъ, пройденный ею въ Норборо, ограничивался таблицей умноженія, катихизисомъ и хронологическимъ перечнемъ англійскихъ королей. Первый годъ ея пребыванія въ Дюпьи посвященъ былъ, главнымъ образомъ, на изученіе французскаго языка. Когда же явилась въ школу миссъ Чесней, то она впервые поняла, что можно находить удовольствіе въ ученьи. Наставница и ученица пришлись другъ другу по сердцу. Джени всей душой привязалась къ миссъ Чесней, а послѣдняя съ удовольствіемъ занималась съ умной, любознательной, энергичной дѣвушкой. Такимъ образомъ, когда онѣ обѣ покинули Дюпьи, ихъ связывали уже не только сочувственныя отношенія между учительницей и ученицей, но взаимное довѣріе и откровенный обмѣнъ идей, составляющіе основаніе истинной дружбы, а также то быстрое, почти инстинктивное угадываніе мыслей другъ друга, которое является только результатомъ глубокой, сердечной любви.

По возвращеніи Джени въ Норборо, старая домашняя жизнь показалась ей не столь скучной и несносной. Она теперь смотрѣла на свѣтъ другими глазами и жила другими интересами. Она съ жадностью читала всѣ попадавшіяся ей книги и вела постоянную переписку о своихъ впечатлѣніяхъ съ Маргаритой Чесней, которая, отъ времени до времени, посылала ей серьёзныя сочиненія, не находимыя въ библіотекахъ Норборо, и вообще поддерживала ея стремленія къ умственной дѣятельности. Само собою разумѣется, что все норборейское общество громко осуждало поведеніе Джени, находя, что молодой дѣвушкѣ, только что возвратившейся изъ школы, было неестественно и смѣшно по цѣлымъ днямъ читать книги, вмѣсто того, чтобы прилично проводить время въ болтовнѣ съ сосѣдками. Капитанъ Макдуфъ прямо говорилъ, что все это происходило отъ отсутствія отца, который положилъ бы конецъ всѣмъ глупостямъ и сослалъ бы молодую дѣвушку въ кухню дѣлать пудинги. Мистрисъ Седжели выражала удивленіе, какъ мистрисъ Донкастеръ позволяла Джени такъ странно вести себя, и съ соболѣзнованіемъ передавала чужое предположеніе, что она рехнулась, а потому нечего было ожидать и отъ дочери. Мистеръ Грей, какъ докторъ, поддерживалъ это послѣднее мнѣніе, утверждая, что мистрисъ Донкастеръ въ отношеніи религіи была несомнѣнно сумасшедшая, и наслѣдственный недугъ принялъ у Джени только другую форму; при этомъ онъ очень глубокомысленно прибавлялъ: «Есть прекрасная книга доктора Форбеса Винсло „О тайныхъ болѣзняхъ мозга“, хотя его знакомство съ этимъ ученымъ сочиненіемъ не шло далѣе переплета. Какъ бы то ни было, норборейцы чувствовали какое-то утѣшеніе, называя мистрисъ Донкастеръ рехнувшейся ханжей, а Джени — бѣшеннымъ мартовскимъ зайцемъ; но, въ сущности, это значило только, что мать и дочь не заслуживали ихъ одобренія. Вообще, нѣтъ ничего легче и обыкновеннѣе, какъ называть съумасшедшими людей, которые отличаются въ своихъ занятіяхъ и удовольствіяхъ отъ окружающей ихъ среды.

Несмотря на такое непріязненное отношеніе норборейскаго общества къ ней и ея дочери, мистрисъ Донкастеръ, съ возвращеніемъ Джени, стала посѣщать нѣкоторыя изъ сосѣднихъ семействъ охотнѣе, чѣмъ когда-либо прежде. Къ этому ее побуждало пламенное желаніе выдать замужъ дочь, потому что однимъ изъ ея коренныхъ принциповъ было убѣжденіе въ призваніи женщины къ замужеству. Она съ презрѣніемъ смотрѣла на старыхъ дѣвъ и съ явнымъ неодобреніемъ на холостяковъ. Основываясь на этой теоріи и смутно сознавая, что, если хочешь выдать замужъ дочь, то надо дать ей случай познакомиться съ молодыми людьми, мистрисъ Донкастеръ начала заискивать дружбу Грейевъ и Ральфовъ, хотя они и не отличались религіозностью, но она безсознательно готова была повторить совѣтъ квакера относительно займа денегъ: „Выйди замужъ, дочь моя, за религіознаго человѣка, если можешь; но, во всякомъ случаѣ, выйди замужъ“. Поэтому естественно, что критическій взглядъ Джени на норборейскихъ юношей приводилъ ее въ ужасъ. Джорджъ Грей, по словамъ Джени, былъ толстъ, какъ поросенокъ; братья Ральфъ думали только, какъ перещеголять другъ друга жилетами, а противный юноша, гостившій у Грейевъ и надушенный всевозможными духами, постоянно носилъ на одной рукѣ перчатку, а на другой — три кольца, вѣроятно, перемѣняя ихъ, когда перчатка изнашивалась. Въ виду подобныхъ насмѣшекъ, мистрисъ Донкастеръ начала отчаяваться, чтобъ Джени когда-нибудь вышла замужъ за туземца; это было тѣмъ досаднѣе, что молодая дѣвушка также мало выказывала расположенія къ лондонцамъ, посѣщавшимъ иногда лѣтомъ Норборо. Одинъ изъ нихъ обнаружилъ явное расположеніе приходить въ восторгъ отъ всего въ домѣ мистрисъ Донкастеръ, начиная съ Джени. По его словамъ, онъ никогда не видывалъ такого живописнаго жилища, такого прекраснаго сада и т. д.

— Извините меня, миссъ Донкастеръ, сказалъ онъ, гуляя съ нею по ихъ маленькому саду, превращенному въ огородъ: — я долженъ остановиться, чтобъ посмотрѣть на это замѣчательное растеніе. Какъ оно роскошно! Вѣроятно, это — что-нибудь совершенно новое?