Дневник писателя. 1876

1876

Ф. М. Достоевский. Полное собрание сочинений в тридцати томах

Публицистика и письма тома XVIII—XXX

Л., «Наука», 1981

Том двадцать второй. Дневник писателя за 1876 год. Январь—апрель

ПОДГОТОВИТЕЛЬНЫЕ МАТЕРИАЛЫ

<Январь, гл. I—II>

РАССКАЗЦЫ

— Елка у Христа.

— Бал.

— Колония.

— Фельдъегерь. Покровительство животным.

— Извозчик, бивший профессора. (Ничего не будет).

— Кони. Ваши дочери.

— Крушение поезда. Воробьев.

— Медицинский студент.

— Мужик и волк.

— Декабристы.

— Спиритизм. Святой дух. Сведенборг и проч.

— Потугин. Костюмы. Александр и Карамзин.

— Об американской дуэли. Личность.

— Березин. Я, направление. Я либеральнее вас. Извозчик и перочинный ножик.

— Война парадокс.

— Китай. Микадо. (Похвалить «Голос» за статью о Китае). «Московские ведомости» за превосходную статью по делу Овсянникова.

— Павлуша и Мерещились.

— Пятна на солнце.

— Реклама. Стечкина.

— Рубаха на 3-х.

— Оправдание коммунаров (после декабристов).

— О попах, монастырях, всё. Идея о попе, требнике и проповеднике.

— Сабуров и Андреянова. (Бал).

— Декабристы и Пушкин.

— Подписка в «Голосе» на Пушкина (проект). Кстати имя у Лермонтова.

— Vibulenus.

— «Дым» Тургенева.

(? х, у, z ?).

Орлов, снится и теперь во сне, мечтал бежать, свобода. Цензура. В одном из циркуляров министра просвещения нынешнего года признано полезным знакомить с теми бреднями…

— Бал, дети, Сабуров и Андреянова.

Много пособий, в водовороте, не в спокойствии, одни много, другие совсем нет.

— Так как бр<атья?>

Бал. Костюмы. Потугин.

— Женщина — жена.

— Зверские инженеры.

— Но, боже, как они умны стали бы.

— Ребенок у Христа.

— На другой день, если б этот ребенок выздоровел, то во что бы он обратился? С ручкой.

Колония. Посещение. (Библия. Идея перехода понятия о Христе с земного царя на небесного и всечеловеческого).

— Дать же высказаться pro и contra.

— После колонии направление. Несколько слов о Березине.

— А потом, что читал, по порядку.

— Пятна на солнце.

— О животных (общество). Фельдъегерь и проч.

— О крушении поезда и самоуправстве.

— Прямо отсюда смута и самоуправство: ничего не будет. Нажива даром. Овсянниковы, Павлуши, мерещилось.

Мне это понравилось

— Декабристы (Лачинов). Пушкинист.

— Спиритизм. Реклама.

— Китай. Микадо. Война.

— Попы, требник и проповедники.

— Что-нибудь заключительное о войне, будущее чревато.

— Чтение о Тюильри и о требнике и проповеднике.

— Вы думаете, эта идея слишком глупа, не беспокойтесь, она найдет глупее себя (нет нигде столь умного и т. д.).

— Каковы же, если не скрашивают сами?

— О, если б нам дали, как бы вы мне она <не закончено>

— Объяснение ее, до какой степени она к нам не ко двору.

— Меня пугали цензурой. Он будет у вас не только мысли вычеркивать, но и слог.

— Не знаю, я пишу это и не знаю, как цензор постудит с ними.

— Я давно не печатался с предварительной цензурой и отвык. Но за это время и насчет цензуры имею самое определенное м<нение?>. Может быть, действительно?" уже практическое понятие. Теоретическое я всегда имел. Но цензура есть обоюдоострое оружие. О, нельзя оставить такое юное общество и такой еще нетронутый, <не> приготовленный к жизни народ без всякого надзора над прессой. Но зато какое обоюдоострое оружие. Высокопоставленные лица в циркулярах своих; глупая идея. Сладострастное изображение сбивалось бы до жандармск<ого>. Насмешка над верой и над богом и над священной особою царя.

Министр, нелепость идей. Но петролей и здание. Действительно глупость идей. У нас уже был опыт идей Белинского, в какое безобразие, наглость взросло поколение неучей, устрашавших и обновлявших, учившихся в университете, не очистили и натурально враждебному обществу семинариста, status in statu. Но факт тяжело уничтожить.

Но что всего ужаснее в людях — не разврат и не смех, а сгоравшие общей пользой и во имя своих идей отделившиеся и не помогавшие ей в самое тяжелое время ее реформ. Мы ждали нового поколения из наших классических гимназий.

Необразование привело за собой отсутствие сомнений, а с тем вместе и самомнение, а цензура — злобное негодование. И сколько молодых сил отделилось и пошло в утопию, тогда как под носом совершались величайшие преобразования в госуд<арстве>, на которые они смотрели недоверчиво и свысока. Таким образом, огромная масса молодых сил отделилась от правительства, призывавшего все силы России, нуждавшегося в них и взывавшего к ним.

Скажут: общество незрело, его нельзя кормить иными идеями — ничего не может быть справедливее, но тем скорее не надо еще более искусственно растить перед ними идеи.

Мы, монархии, должны быть свободны. Наполеону III-му. Мы можем быть свободнее всех на свете, все свободы даровать народу, обожающему монарха, и в принципе, и лично. Это теория славянофилов. Но неужели это только теория?

У ХРИСТА НА ЕЛКЕ

Тут не одни писатели.

Уж коли так блестит, то уж как должно быть хорошо!

Посижу и потом опять посмотрю.

Я говорю, что иногда с чего-то мерещатся дети.

У нас либерализм есть ремесло или дурная привычка.

И в толпе ему вдруг стало одиноко и жутко. Замерзал, улыбается, вспомнил музыкантов. Пойду к маме. Иду.

Нет, думает, я еще полежу, ох как тепло, и сон.

«Пойдем», и как это случилось, вдруг елка и вдруг видит маму. «Мама, мама!» У Христа елка.

Чувство бесконечной веры, псевдоклассицизма, в обновлении мысль непомерная, матерей Гракхов.

Ничему не удивляться. В наш век уменье удивляться, чем ничему не удивляться. Если чего не понимаешь, то удивляйся.

Это гораздо благороднее, чем <не закончено>.

Werther говорил, потому что гордый был человек. Смотрел на свою Большую Медведицу.

ПРЕДИСЛОВИЕ

- 2 -

Дети вообще. Дети с отцами и без отцов в особенности.

- 3 -

Слышанное и прочитанное.

На молодую и уже страдающую душу.

Но ведь в этих ветренных формах гуманность, европейское просвещение.

Костюм, адская штука, чтоб оплевать Россию. Средина бездарна.

О, если б все стали просты.

Пусть Потугин вспомнит хоть себя, когда он был молод (в сороковых годах, что ли).

Конечно, это всё мне приснилось, правда была не та: мама-то умерла, а его куда-то взяли, и жаль — стал посылать за водкой, и стал бегать с ручкой.

Он знает, что он никогда не переделается.

А порок очень любит платить дань добродетели.

О, я не циник, я люблю общество и ценю его, несмотря на то, что этот великосв<етский> господин…

И, однако ж, всё, что я навосклицал теперь, отнюдь не парадоксы, а истинная правда, клянусь, господа, что вы в тысячу раз умнее и лучше, чем вы есть, но только ничего об этом не знаете.

Тут были те, что замерзли в дверях.

Но и всё это узнал

Убиты 3-е — трое — а как же 60? А те сгорели, трах, паровоз, и это Воробьев, ха-ха-ха! хи. .. хи!

Но, с другой стороны, я знаю, что гораздо более честные люди фельетонисты.

Какая-то бесправица… Неужели вы думаете, что крушенье вагонов…

Петрушка. Есть комические вещи, а Петрушка очень комичен. Я не циник и верю в силы общества, в гуманность и в европеизм его, я верю в генералов, этот фельетонист, но всё же жаль бездарности, костюм, заговорит лира. Потугин, что такое костюм… (кстати Потугин). Тут личность, тут как она носит костюм, что она из него делает — рабство.

— О, если б все генералы…

«Дым». Я не знаю, почему. Правда, есть идеалы изящного, но зато же ведь они и голые, а что не идеал, то непременно надо одеть. На Аничковском мосту 4 голых банщика — почему они режут глаза, потому что их никак нельзя принять за богов; правда, позы эксцентрические, кони взвиваются, кукольные поля, короткие, но ведь казалось же это изящным.

Я напри <мер> видел барельеф, да и сам Потугин, как носить костюм.

Колония.

Ломка вагонов, действие на народ, нынче деньги, носится в воздухе бесправица, разбой. Павлуша хватается за нож. вагоны с рекрутами, это действует на народ. Овсянников на скамье подсудимых, ничего не будет, ничего не будет, когда сыскная полиция свидетельствует девиц. Перочинный ножик.

Общество покровительства животным.

Мне жаль, мне бы хотелось поговорить, но теоретичность. Кстати — анекдот.

Священник и требник и … впрочем, идея гуманная, но кстати, анекдот. Придет, прибьет, суды, секут, бесправица, деньги. Павлуша (идея о деньгах). Вагоны, крушение, действие на народ, перочинный ножик, неуваж<ение> закона, каска, ничего не будет. Извозчик и профессор. Если две девицы … Китай.

Китай. Япония.

Всё это фантастично.

Но и в Европе.

Глубокая тишина царствовала в Европе, когда Фридрих Великий. .. Итак, война… Соперн<ики?>, папа. Франция и 8 миллионов, раздробленность, собственность?) они не устранятся.

Прочитать о диме Куторги.

Итак, война, я не знаю, в наш век война все же лучше. Березин.

<Январь, гл. I—III>

— Для чего и жить, как не для гордости?

— Ходят с ручкой, рубаху на 3-х (соединить).

— Кроме «axa» разве «ох».

Стечкина (как реклама). Наивно самолюбивы, т. е. не знают даже, что это дурно.

— Газета. Реклама. Вуйки да нонки.

— Смешно очень, что оправдывают коммунаров, дескать, такие невинные, они только добра хотели. Да зачем их оправдывать? Они в том не нуждаются вовсе. Характеристики их этак лишаете.

С чего же мне начинать, неужто с Овсянникова? Овсянников на скамье подсудимых. Зачем не у нас миллионы? Что такое миллион для Овсянникова, мужика?

У нас теперь все, как прежние сенаторы, т. е. очень прежние, сенаторы. Я с общим мнением согласен.

— Сабуров и Андреянова.

Лицемерие тем хорошо, что всё же оно есть дань и т. д.

Смерть последнего декабриста Лачинова. Нет, еще их есть довольно.

Ведут <себя> с достоинством, не жалуются.

Что мы наследовали? Мы деятели, но мы наследовали полное непонимание народа и непрактичность в делах. Ну вот декабристы. Совершенное непонимание народа. А Пушкин писал: «по манию царя» еще до декабристов и понимал, в чем дело.

О декабристах.

Un homme heureux qui n’a pas l’air content.

Незнакомец говорит — все достаточно либеральны (пошлость).

У нас либерализм или ремесло или дурная привычка.

Ремесленников оставили. Но о дурной привычке.

Мы ничего не понимаем в либерализме и часто ретроградны страшно, думая, что либеральны.

Декабристы, тоже и теперь — не понимаем.

Смиренно учить и Россия. Потугины.

Либерал должен уже то рассудить, что у него всегда крепкая опора сзади. Подумать, каково незнание действительности; у нас славянофилов считали ретроградами. У них строгие требования.

В сущности, наши западники суть отрицатели Запада, а передовые из них — и упразднители общества. (Это черт знает что такое.) Ну и пусть бы. Если отрицают — значит перестали быть западниками. То-то и есть что нет. Всё западничество сохранилось в их требовании, чтоб они упразднили всё свое и себя, совершенно, по тем же шаблонам, как и на Западе, и копировали Запад рабски.

— Медицинский студент с ручкой.

— А между тем о честности нашего юношества!

О юношестве: где спасение? Образование. Нет, не одно образование, а и знание народа.

— О том, чем гадка идея спиритизма?

Елка… Un homme heureux qui n’a pas l’air content.

Детский бал — (всё так, как в черновой).

Потугин, костюмы — и проч.

Несколько слов о «Дыме» и о Тургеневе.

Елка у Христа.

На елке у детей (описание). С ручкой. (Павлуша, извозчик и перочин<ный ножик>, под престолом.)

О прочит<анном>.

Статья о Китае.

О попах — не учащих.

О Елисееве (NB. И еще о чем-нибудь, что читал).

— О крушении поездов. Воробьев. Все мы зависим. Случаи с Кони.

— О направлении по поводу Березина. Мы направление, славянофилы и проч.

Известие о последнем декабристе.

Извозчик и перочинный ножик (всё напоено). Павлуша. (Справиться). Извращение понятий. Овсянниковы.

Политические мысли.

Война парадокс. (По поводу Незнакомцевым слов о том, что всё достаточно либерально. Успокоившийся либерализм.)

На бале рассуждение

. О нашей цивилизации. Петра реформа — ничего, в результате 1000 человек, страдающих сердцем и с разными мыслями.

Насчет казенности либерализма. Дурная привычка. Все на спиритизм и никто ни одного порядочного слова (всё либерализм и негражданственность) (о постукивании ногтями).

Незнакомец о спиритизме, он ослабеет.

(Конфискованная жизнь… и они называют это явлением Св<ятого> Духа).

И тут: о том, что у нас не верят Св<ятому> Духу, но наблюдают.

Прорвется народ.

А запретят — то непременно прорвется.

Известие о последнем декабристе.

Всё у нас неумело: покровительство животным.

Фельдъегерь (непременно).

О пашущем мужике.

О избитом ученом извозчиком. Ничего не будет (в «Петерб<ургской> газете»).

Раздавил — ничего не будет.

Жандарм, народ распущен.

Перочинный ножик.

Народ портится, а народ хорош, о пашущем мужике.

Страхи перед провинциальною печатью, ничего не выдумают..

Белинский в каторге.

Американская дуэль — (цивилизация).

Овсянников.

Зачем же и жить, коли не для гордости.

Потугин — всепрощение преступника. Брат есть. Каторга. Так ли Жан Вальжан.

Микадо, Япония, Китай.

Реклама. Стечкина.

Фельдъегерь. Это было так давно, что, может быть, мне пропустит цензура.

Цензура — запрещение идеи. Петролей.

<Январь. Гл. II>

ДНЕВНИК ПИСАТЕЛЯ

IV. NB. СЮЖЕТЫ ДЛЯ РОМАНОВ

Мне хотелось бы изобразить твердого и умиленного человека. Знаете ли вы генерала Гаса (каторжные).

Мне хотелось бы очень твердого из русских. Чиновник. Подкидыши.

Вот таких людей у нас нет, желательно, чтобы были. Личностей, самостоятельностей мало. Оскудели. Отчего бы это. (Pierre le Grand, недоверие, кредит к русским упал, и наконец, двухсотлетняя опека. Сами себя в грош не ставим и даже с умилением, тем самым признаем неизбежность опеки.)

Оно хорошо, опека, только не слишком ли уже долго.

Нам говорят: живи самостоятельно, — вот вам учреждения. Но ведь самостоятельность нечто живое и самобытное, и плохо, если обратит<ся> только в учреждение. В опеку над несовершеннолетними. Сначала наивно, потом организация. А как не обратиться, если никто сам жить не хочет. Лучшие говорят: дай мне сначала права, обеспечь меня. Да право же, это иногда нельзя — положить себя не в одном протесте. Не могу положить. Я заеден средой. Борьба.

Вот, например, все говорят о воспитании. Экзамены из педагогических предметов. Всякая система принимается, преподает<ся>, Фребель. Песталоцци.

Если б мать родила совсем взрослого.

Я уверен, что детский сад дрянь, но у самого Фребеля это не дрянь. Живой самостоятельный дух нужен — и тот, который у своих. Это самостоятельно и у того не дрянь.

Анекдот из воспитания — студент, онанизм. Он и не приготовлялся к педагогии, а педагоги-то исключили и не справились, а он справился.

Нельзя же требовать. Так. Но не стеснить и желающих быть полезными. Но надо с одной (с административной) стороны больше свободы к приложению сил, с другой (собственной) — самостоятельных личностей.

Но, во 1-х, как дать свободу?

Не стесни его — ведь у нас, знаете, что наделают?

Это конечно.

Без сомнения, вздору наговорят. Как же его не ограничить?

Начинают сами страданиями, трудом.

Это без сомнения. Но с другой стороны, Колумб, Галилей везде бы казались безумными. Без сомнения, и у нас. До Колумба далеко. (А почему же?) Но не худо бы веровать в русский ум. Из-за границы принято, что всё умнее. Если б изобрел русский систему воспитания, господи, да его бы съели.

Но у нас старый либерал избалован.

Нет, я хочу тему обозначить

Но, вероятно, виноваты мы сами. Сами мы веруем мало в русский ум. Мы только веруем в свой ум, каждый лично. Тут разъединеньем самолюбия. Но в русский — о, тут все согласились — верить нельзя.

И тем самым свидетельствуем о необходимости опеки.

Это прилично швейцарцу, немцу — ну, так и выписать его, а я генерал. Конечно, нельзя же, но чтобы дух-то этот пролился. Убедились бы, что мы не представляем, и что в самом деле заниматься делами — вовсе не стыдно даже генералу. Тогда не надо бы выписывать швейцарца.

А дела-то сколько? Русские особенности изучить. Поверить ему. Не считать ничтожными, но ровнями.7

(Он генерал, а его назовут brave homme.) Швейц<арец> brave homme, конечно, его можно иметь в виду.

Brave homme, конечно.

Есть нечто оскорбительное в этом brave homme.

За неимением педагогов поневоле действуют циркулярами; у нас выключаются и перенимают лишь форму. Цербет, директор. Эти люди не стыдятся своего призвания и не смотрят на него цинично.

У нас считают жалование и стыдятся что-нибудь делать. Это чудак За brave homme, mais за чудака.

Не одни чиновники. Исаков. Ротшильд сидел за прилавком. А директор Цербетский занимается искренно. Принялся серьезно и с призванием.

Возьмем хоть Фребеля, порешили циркулярами. Циркулярами порешать легко. Педагогические съезды, курсы, средине легко. Ломай матерьял.

Правда ли, что у нас, если гимназист выключен, то не принимают нигде?

Прошиб голову. Лев Толстой. Исключить.

Вот другой еще случай: бежал.

Как же быть? Вникать в каждую личность?

Это великолепный сюжет для романа. Диккенс, Оливер Твист и Копперфильд. Маркизовы острова. Стокгольм.

Я воображаю, как выбежал мальчик. Деревня. Тетка. Снаряжала. Жутко. Наша военная школа: репцы, репец. Робкий мальчик. К генералу или директору: Что прикажете?

Предметы, классы в 50 минут.

Бежал. Искали, ходили, нашли где-то — представили. Исключить. Замок ломает. Как он явится в семью. Лишен прав состояния. Побольше бы директорского Цербет<ско>го поменьше административной беспечности, свысока холодности, у них квартиры — расписаны часы, учение .

Побольше человеческого отношения, самостоятельности Церб<етско>го Пожалуй, боится, что его засмеют.

У нас это нельзя. Не так величественно.

Мальчики добры, но циничны. Представьте, что мальчик у меня, и развит, но не настолько, чтоб не бежать.

Ну, это некогда долго рассматривать, возиться с каждым мальчишкой.

Большинство, мерзкие шалят, веселят, мальчик не видит, что они, пожалуй, добрые мальчики, а в большинстве, может быть, ниже его (середина).

— Что у них совсем нет деревни, матерей? — думает он.

Он не прав. Без сомнения, он избраннее.

Программа. Вздор это всё. Я исправлюсь.

А то сказали, что мы самостоятельны. А нас не обеспечут…

— Да ты докажи, что ты самостоятелен.

— Не могу, заедят

— Да ты начни — чего вы все боитесь?

— Что начинать! Хорошо за границей, а у нас нет.

— Да ведь и там ничего не было. Там добились. Получили, когда видно было, что есть кому дать самостоятельность.

Да ведь всё лишь начинается сначала, мать, история. Меня сейчас осмеют. Лучше протестовать.

— Я смеюсь и буду, если буду пробовать действовать положительно. Я тогда либералом не буду.

Положим, правда, я занимаю место, где ожидают от меня чего-нибудь положительного. Но я лучше буду отрицать и протестовать. Этак я кажусь умнее.

— То-то и есть. Прослыть за умного можно отрицая. Фельетонная тайна. А спросить бы их: ну, так как бы вы сделали? Сбрендили бы тотчас. Они думают, что без труда, без опыта, без вдумчивости .

О, если б дали им возможность высказаться! (Цензура).

А пока не хотели ничего делать.

Да наивно, легко ведь как.

И умный человек, и деньги получает, и отрицает, и ничего не делает.

Цензура. Но, видно, нельзя. И благодаря тому долго, долго они будут слыть за гениев. Достигнутая цель. Помилуйте. Пока они гении, они навредят. А если б упали — кто бы за ними пошел.

— Займись делом.

— Не дают.

— Да ведь и тем не давали.

— Колумб смешон.

— Я не променяю жребия Колумба.

— Колумб был смешон, я не хочу быть смешон, я лучше хочу судить и отрицать.

— Да вы займитесь прямо делом, а потом начнете с обеспечением хлопотать.

— Да ведь эта обеспеченность не дает<ся> никакими законами. С другой стороны, может быть при всяких законах.

Если б все считали за серьезное, а то служат и точно представляют.

Великосветский актер какого-нибудь учителя, великосветские люди представляют какую-то комедию.

— Не правда ли, comtesse, я-то был хорош педагогом?

IV. СЮЖЕТЫ ДЛЯ РОМАНОВ

Отрицательная литература — дело очень выгодное, особенно в известные эпохи. Иногда общество оглядывается на себя и с жаром отрекается от своего прежнего. Хочет переродиться, сбросить старую кожу, надеть новую. Тут романист отрицатель много выигрывает.

Представьте к тому же поэта с сильным талантом, с великодушием в сердце, гражданина! Такие всегда являются в отрицательные эпохи жизни общественной. Он сам хочет сбросить старую кожу и надеть новую. О, такой конечно производит энтузиазм и скажет что-то новое. За ним пускается бездна подражателей и отрицают, отрицают, отрицают. Всё трещит, всё валится. Как мыши или крысы, они совсем подгрызают старые основания — фундамент, крыши, стропила. Кажется, что всё держится на одном только волоске. Еще мгновение, и всё рухнет. (NB. Большею частию это оптический обман, изгрызли, конечно, много, но здание все же оказывается несколько тверже и долго еще простоит. Тут механический закон инерции тоже важен.)

Эти маленькие талантики, бросившиеся вслед за гениальным, сначала тоже ужасно много выигрывают. Их читают. Иных принимают тоже почти за гениев. Но под конец они надоедают ужасно.

Они опошливают даже свою же идею. У первоначального гениального отрицателя было много высокодушевного в его произведениях, значит, была Красота, у этих же никакой: да они и не понимают, что только одна Красота вековечна, а отрицание, принимаемое сначала с восторгом, всегда под конец омерзеет. У них только злоба и злоба дня, только злоба, желчь, насмешка и остроумие. Но и остроумие тогда только остро и умно, когда исходит из глубокого чувства. У мелких же отрицателей, у подражателей чувства нет. Эти люди искали только добычи и бросились на нее. Остроумие их тупеет, дешевеет, разменивается на мелкую монету, обращается в религию. Эти дешевые таланты обращаются, наконец, чуть не в городских фельетонистов, берут грубостью, упрямством невежества, страшным, отвратительным цинизмом, портят вкус. Иной фельетон их, иная повесть это всё равно <что> прием рвотного. Люди с уцелевшим вкусом и с духовными требованиями, несколько высшими ординарной среды, с отвращением отворачиваются от подобной литературы. В низшего же разбора обществе, мещанской, так сказать, средине его, еще держатся ее дольше, даже чем дольше, тем больше наслаждаются, но это уже тупик…

Да и всё общество в его целом, сняв с себя старую кожу, остается в тяжелом и в комическом виде. Оно — как бы голое. Старые лохмотья, которые всё же хоть что-нибудь прикрывали, сброшены и оплеваны, а надеть-то и нечего. Тут вдруг оно начинает сердиться на отрицателей и отворачиваться от них с омерзением. А они-то не догадываются (как всегда бывает, именно тут-то и не догадываются), тянут прежнюю песню с омерзительным цинизмом, с насмешкой оказенившейся, с остроумием регламентированным, и долбят и долбят по-прежнему в одну точку.

А догадаются из них поумнее — так еще хуже. Начнут представлять идеалы положительной красоты, начнут одевать голого человека — и что только тут у них выходит! Какие лица, какие образы: всё нелепо, безумно смешно, куклы вместо людей. Всего комичнее тут наивность этих торопящихся. Иные из них сами веруют в свои новые образы. Мещанская средника в тут иногда даже еще верит и наивно переодевается в кукол, представленных ей вместо типов положительной красоты. Переодетые щеголяют некоторое время в своих шутовских костюмах, ходят и даже гордятся. Простодушнейшие даже погибают, разыгрывают<ся> домашние трагедии. Происходят всякие уродства, бегут в Америку, но это же, однако же, выскочки. А общество между тем все еще голое, надеть нечего, желчное, злое, смущенное , каяться не хочет. Да почти и не в чем.

<Февраль, гл. I—II>

Меня все встретили. «Петербургские вед<омости>». Хорошо иль нехорошо?

— Хорошо. Мы все хорошие люди, т. е., конечно, кроме дурных.

— Но у нас даже дурных нет, а есть лишь дрянные.

— Кроме того, у нас собственно националь<ные> свойства и даже западники.

— Не верю ненависти «Голоса» к «Биржевым» и даже к «Москов<ским> ведом<остям>». «От<ечественные> з<аписки>» и «Современник». Соперничество в переводе Диккенса, «Один<окий> дом» и проч.

— У нас ценились Сильвио и проч.

— Да и за что нам не любить друг друга. Славянофилы и западники кончились. По крайней мере Потугин. Теперь народ идет сказать свое слово.

— Мы все ищем подвига, общей пользы.

— Воля ваша, это так. Отраднейшее явление.

— Если противоречим и деремся, что же в том?

— Правда, есть дрянь и в литературе.

— Вот, наприм<ер>, «Биржевые <ведомости>». Бал. О народе. Теория.

— Константин Аксаков.

— Образован и безобразен. Совмещается.

— Не в том, а в том, как он воздыхает.

— Порча будет, но валы только лижут могучего пятки.

— А целое есть. Оно уже схвачено. Тихон, Мономах, Илья, но, однако, всё это идеалы народные. Недалеко ходить, у Пушкина, Каратаев, Макар Иванов, Обломов, Тургенев, ибо только положительная красота и останется на века. Потугин. Потугиным я займусь. Я имею право: я поставил Тургенева одним из самых первых.

— Я не могу иначе говорить о русском народе. Я знаю, что этот безобразный народ — безмерно прекрасен.

— Сто тысяч, каторга…

— Это убеждение воскресло во мне…

— Лжи, фальши самой наивной, через гумно.

Я помню, как я лежал.

Марей.

Какое мне дело, что этого никогда не будет. Я счастлив, верю, что это очень могло бы быть.

Беспредельная сострадательность и широкость в оценке разумности. Помилуй народ без земли и без бунта

Дело Кронеберга.

Адвокат.

Париж, война.

Спиритизм.

Поэма Авсеенки.

Но вряд ли мы так хороши, чтоб поставить себя в идеал народу, а потому и потребовать от народа, чтоб он стал таким, как мы.

Этому я не верю, и вот в этом, может быть, сомнении расхожусь.

Напротив, это мы должны преклониться перед народом и ожидать от него всего — и мысли, и образа, преклониться перед правдой народной и признать ее за правду, как блудные дети, двести лет не бывшие дома (правда, оста<ва>вшиеся всё время русскими и воротившиеся русскими, и вот в том наша заслуга). Но зато всё это с условием sine qua non — чтоб народ и от нас взял много.

Chacun de nous peut profiter.

Я написал в прошл<ом> дневнике, что народ погружен в мрак невежества, в безобразие, и в то же время кричу, что народ прекрасен. Да, если я это знаю.

У меня были тяжелые мгнове<ния>, и мне, может быть, отдадут справедливость, что я, может быть, не люблю воздыхать.

Никогда я больше не перевоспоминал, как в те годы.

Мне вдруг припомнилась одна маленькая черточка. Марей.

Мне было лет девять.

Дворянская честь. Она кончилась известным вопросом Ермолова государю: «А зачем мы не лорды?»

Петровским

Разве это нехорошо, разве он не образован?

И наибольшее разногласие, в котором заключается вопрос, от которого зависит всё наше будущее.

— Народ.

— Аксаков.

— Типы, воздыхает. Тихон.

— Потугин…

Отвлекать — народ — теория — важный вопрос.

— Что лучше — мы или народ? — вопрос углом — а ведь он почти так и становится.

— Народ ли за нами или мы за народом?

— Я думаю, что вряд ли мы так хороши.

— Ниц перед правдой народа. Sine qua .

Ни за что не отдадим. Есть нечто. Загадка. Развратимся ли.

— Валы только лижут. И потому я бы не желал, чтоб ставили ненавистниками, я имею причины считать прекрасным.

История средняя, пустенькая.

Совсем другая мысль и другой взгляд. Нет, им, полякам, было тяжеле нашего.

Судите его не по тому, что он делает, а по тому, что он желал бы делать. Не за то, чем он есть, а за то, чем желал бы стать.

Что должен — так как дело убеждения скажут потом, в каком направлении пойдет «Дневник». Что до меня, то выскажусь прямо: мы вовсе не так прекрасны.

<Февраль, гл. I—II>

И помню, очнувшись, я застал на себе улыбку воспоминаний. Я поднял голову, встал — и вдруг понял, что могу смотреть иначе, чем поляк М<аре>цкий и ждать.

И кивнул мне раз головой: и я хоть не видал его, но чувствовал, что он также, улыбаясь, смотрит на меня.

Он мог сделать иначе, не коснуться пальцем. Так кем наш народ просвещен и образован — в ином смысле, в важном иль в неважном смысле, господа?

Какие же другие более высшие нравственные результаты могла бы дать самая высшая образованность.

Мне было немножко стыдно, что я испугался, но я все-таки шел с опаской, не доверяя дошел до гумна, оглянул<ся?> — улыбка.

— Слыхали вы о деле Кронеберга? Всё известно.

— Отец высек дочь, схватил розги, упал в обморок, будет больнее.

— Дело в том, что привлекла к ответственности.

— Казалось бы, свято; защитник.

— Что же вышло, поставлено так, за истязание Сибирь.

— Не говорю об отце (нервный человек, плохой педагог). Человек, принадлежащий обществу.

— Возьмите девочку, и хотели защитить — и вдруг сделали несчастною (мысль, что отец в Сибири). Этот суд — il en reste toujours quelque chose nébuleu.

— Но об этом после, я хочу об адвокате.

— Что такое адвокат? — Друг человечества.

Падают в обморок, плачут.

— Талант увлекает, отзывчивость, б<---> «Ревет ли зверь», c’est une lyre, Vibulenus, капитал.

— «И меж детей ничтожных мира…» Не желал бы, чт<обы> г-н Спасович принял на себя.

Но он талант. Я рассердил, говоря: «Вон он. Талант».

— Между тем я не понимал еще дела. Г-н Спасович поставлен был в такое положение.

Я именно хочу поговорить об этой фальши со всех сторон.

— Вот суд с самым честным намерением.

— С другой стороны, честнейший адвокат должен вырвать жертву (в самом деле ведь могут пожалеть ребенка иль что-нибудь) во что бы ни стало.

— И это «во что бы ни стало» досталось Спасовичу, как он должен был вертеться…

Но я расскажу эту речь, я говорю, как честный человек должен вертеться, изворачиваться, пустить в ход весь талант. Я не юрист, но я поражен фальшью дела.

С начала в речи (с «Голоса») и вся речь по порядку.

Нет, недаром деньги берут.

Она капризничала; из сортира.

Я бы удивился, если б в Евангелии была пропущена встреча Христа с детьми и благословение детей.

Если Кронеберг признал, то и конец.

Зон перебл<удил?> немощен

Но ведь 7 лет, 7 лет!

Справедливый гнев.

Как гнев, а де-Комба?

Святее себя.

Но она воровала чернослив.

Банковые билеты.

«Накопай, папа».

За злоупотребление властью, а не за честность.

Но г-н Спасович это нарочно. Ему главное, чтоб не было истязания. Истязание. В своде законов пробел (выписки).

Но ему надо огадить девочку. А, воровка, она шустрая, и затем Суслова. О, вы забыли оставить нам жалость, хитр<ый> адвокат.

Сам Кронеберг признался, и тут показание.

Недаром деньги берут. Святыня семьи. Не боимся. Русские одарены. Итак, положительно забренчала лира.

Остановимся здесь.

Во-первых, 7 лет.

7 лет конфисковал.

Так ли воспитать, неужели же вы против этого. Стук по носу.

Итак, дранье ничего.

Уединен<ные> дети, рубца не знал Прямо по лицу розгами.

Петя на всё «мама».

Ребеночек лжет в колпаке разбойника. Ангелы.

Надрыв<ает> сердце.

Всё это и расск<азать?> бы г-н Спасовичу. Справедливый гнев. И это вы называете властью отца?

Но, однако же, кто защитит? Что-то надо сделать адвокату. Обварила ручку. Грустный разврат.

Затем рассказывает, как с Жезинг, таки это как femme entreten.

Мы всё это опускаем, тем более, что Жезинг же и потребовала ребенка, «воспит<ыва>ть буду» (выписка до «не узнала отца»).

Заметьте эту черту. Группировка.

И вообще в группировке мастер. Потом увидите. Это верх искусства. Но укажу еще. Когда катастрофа, то Титова.

Признаюсь, это единственн<ая> заступившаяся курица, всё потом, сам г-н Спасович, все жестоки к ребенку, она одна — показание ее производит надрыв и жалость. Вот из обвинительного акта. Она утверждает, что овечку секли.

И что же, г-н Спасович группирует впоследствии в речи все факты, чтоб обесчестить девочку (я здесь забегаю вперед), говорит о краже денег и что теперь 8 месяцев спустя сказала, что для Аграфены.

Но ребенок мог выдумать. Говорила же она: Je suis voleuse, menteuse. Ничем не доказано. Да и г-н Спасович не доказывает, он только мельком упомянул, что для Аграфены. Но у присяжных подозрение на Аграфену. Вот, стало быть, какая свидетельница. Это бесчестье брошено на женщин сострад<ательных> — и несколько вас возмущает. Но ведь в каких же он был обстоятельствах, спасти Кронеберга, не пренебрегать всяким средством.

Многим не нравится, что трактат о рубцах. Г-ну Спасовичу надобно отрицать рубцы, и вот он пускается считать рубцы, рубчик<и>, но это ловко. Присяжные видят, какова точность. С удивлением узнают, что посылали в Женеву справляться об одном рубчике на лице. Как хотите, а чувствуют уважение и продолжают слушать серьезно. Но в сущности тут много вздору. Чего надобно г-ну Спасовичу — трудно сказать. Ведь сам г-н Кронеберг сознает, что сек ужасно. Ему хочется, что<бы> не было сечения ужасного, несмотря на страшн<ые> шпицрутены. Синяки от ушибания спины. Смеется над доктором Лансбергом.