1875 (ВТ)

Глава I.

Я уроженец *** в Американских Соединенных Штатах. Мои предки переселились из Англии в царствование Карла II, и мой дед отличился в войне за независимость. Поэтому мои родные пользовались высоким общественным положением по праву происхождения и, будучи также богаты, считались неспособными для общественной службы. Отец мой раз был кандидатом в члены конгресса, но был в прах побежден своим портным. После этого он мало вмешивался в политику и больше жил в библиотеке. Я был старший из трех сыновей и послан шестнадцати лет в старую отчизну, отчасти для окончания литературного образования, отчасти для начала коммерческого образования в торговой фирме в Ливерпуле. Отец мой умер вскоре после того, как мне минуло двадцать-один год, и оставшись с хорошим состоянием, имея наклонность к путешествиям и приключениям, я отказался на время от погони за всемогущими долларами и пустился странствовать по свету.

В 18 — я был в ***, и инженер, с которым я познакомился, пригласил меня осмотреть копь, в которой он занимался.

Читатель поймет прежде, чем кончит этот рассказ, по какой причине я скрыл все приметы округа, о котором пишу, и может быть поблагодарит за то, что я воздержался от описания, которое могло бы позволить его узнать.

Позвольте же мне сказать вкратце, что я сопровождал инженера в копь и так сильно был очарован её мрачными чудесами, так заинтересован исследованиями моего друга, что остался в окрестностях и ежедневно в продолжении нескольких недель спускался в склепы и галереи, вырытые природою и искусством под поверхностью земли. Инженер был убежден, что еще более богатые запасы минеральных сокровищ, чем были открыты до-сих-пор, будут найдены в новой шахте, начатой по его распоряжениям. Опустившись в эту шахту, мы однажды наткнулись на пропасть с зазубренными и обнаженными боками, словно треснувшую в какой-нибудь отдаленный период от вулканических огней. В эту пропасть приятель мой велел спустить себя в вагоне, испробовав прежде атмосферу, безопасным фонарем. Он оставался в пропасти около часа. Вернувшись, он был очень бледен и с тревожным, задумчивым выражением лица, вовсе не похожим на его обыкновенное выражение, открытое, веселое, безбоязненное.

Он сказал вкратце, что спуск показался ему не безопасен и что он не поведет ни к каким результатам; бросив все работы в этой шахте, мы вернулись к более знакомым частям копи.

Весь этот день инженер казался озабочен какой-то неотступной мыслью. Он был необыкновенно молчалив и в глазах его было испуганное, изумленное выражение, как в глазах человека, видевшего привидение.

Вечером, когда мы сидели одни в квартире, которую занимали вместе возле копи, я сказал моему другу:

— Скажите мне откровенно, что вы видели в этой пропасти? Я уверен, что это было что-нибудь страшное и ужасное. Что бы это ни было, оно оставило в вашей душе какое-то сомнение. В таких случаях ум хорошо, а два лучше. Будьте откровенны со мною.

Инженер долго уклонялся от моих расспросов; но пока говорил, он бессознательно попивал водку до такой степени, к какой не привык, потому что он был весьма воздержный человек и его сдержанность постепенно уменьшалась. Тот, кто хочет оставаться сосредоточенным в самом себе, должен подражать бессловесным животным и пить только воду. Наконец он сказал:

— Я расскажу вам все. Когда вагон остановился, я очутился на вершине скалы, а подо мною пропасть, принимая косвенное направление, спускалась до значительной глубины, темноту которой мой фонарь не мог проникнуть. Но, к моему великому удивлению, сквозь неё кверху струился постоянный, яркий свет. Неужели это вулканический огонь? В таком случае, конечно, я почувствовал бы жар. Но если в этом было сомнение, то для нашей общей безопасности чрезвычайно важно было это разъяснить. Я осмотрел бока спуска и увидал, что могу отважиться спуститься по неправильным выступам или закраинам, по-крайней-мере, до некоторой степени. Я вышел из вагона и полез вниз. По мере того, как я приближался к свету, пропасть делалась шире и наконец я увидал, к моему невыразимому удивлению, широкую, ровную дорогу на дне пропасти, освещенную, на сколько могло простираться зрение, искусственными газовыми фонарями, расставленными в больших промежутках, как бы на улице большого города, и я смутно слышал вдали говор человеческих голосов. Я знаю, разумеется, что в этом округе нет других соперничествующих рудокопов. Чьи же могли быть эти голоса? Чьи руки могли уравнять эту дорогу и расставить эти фонари? Мною начало овладевать суеверное мнение, свойственное рудокопам, что гномы или черти живут в недрах земли. Я задрожал при мысли спускаться далее и встретиться с жителями этой нижней долины. Я не мог этого сделать без веревок, так как с того места, до которого я достиг бока скалы пошли круто, гладко и прямо. Я воротился назад с некоторым затруднением. Теперь я сказал вам все.

— Хотите спуститься опять?

— Следовало бы. Но я чувствую, как будто не осмелюсь на это.

— Надежный товарищ облегчает путь и удваивает мужество. Я отправлюсь с вами. Мы возьмем с собою веревки, достаточно длинные и крепкие… и — извините — вы не должны более пить сегодня. Наши руки и ноги должны быть завтра тверды и крепки.

Глава II.

Утром нервы моего друга окрепли и любопытство волновало его не менее меня; может быть даже и более, потому что он очевидно верил своему рассказу, а я значительно сомневался в нём; не то, чтобы он умышленно способен был сказать ложь, но мне казалось, что он находился под влиянием одной из тех галлюцинаций, которые овладевают нашей фантазией или нашими нервами в уединенных, непривычных местах, в которых мы придаем формы безобразным и звуки немым веществам.

Мы выбрали шесть ветеранов-рудокопов наблюдать за нашим спуском, и в вагоне, в котором могло поместиться только по одному, инженер спустился первый; когда он добрался до закраины, на которой прежде останавливался, вагон приподнялся для меня. Я скоро присоединился к нему. Мы взяли с собою пук крепких веревок.

Свет поразил глаза мои, как накануне глаза моего друга. Пустота, в которую он проходил, диагонально спускалась; этот свет казался мне обширным, атмосферическим, не похожим на огонь, но мягким и серебристым, как от северной звезды. Выйдя из вагона, мы спустились один за одним довольно легко, благодаря выступам на боку, пока не дошли до того места, где мой друг прежде останавливался и где выступ был довольно велик для того, чтобы мы могли стать рядом. С этого места пропасть быстро расширялась в роде нижнего конца широкой воронки и я ясно увидал долину, дорогу, фонари, описанные моим товарищем. Он не преувеличил ничего. Я слышал звуки, слышанные им — смешанный, непонятный говор как бы человеческих голосов и глухой топот ног. Напрягая зрение, я ясно увидал вдали очерк какого-то большого здания. Это не могла быть природная скала; это было слишком симметрично, с огромными египетскими колоннами, и все это было освещено изнутри. Со мною был маленький карманный телескоп и с помощью его я мог различить возле упомянутого мною здания две фигуры, показавшиеся человеческими, хотя я не мог быть уверен. Во всяком случае это были фигуры живые, и обе исчезли внутри здания. Мы привязали конец веревки, принесенный нами, к выступу, на котором стояли, с помощью скобок и крючков, которые взяли с собою так же, как и другие необходимые инструменты.

Мы почти молча исполняли нашу работу. Мы трудились как люди боящиеся говорить друг с другом. Прикрепив к выступу один конец веревки, мы спустили другое, к которому привязали обломок скалы, лежавший внизу на расстоянии пятидесяти фут. Я был моложе и проворнее моего товарища, и так как служил в детстве на корабле, то для меня эти вещи были знакомее чем для него. Шепотом просил я его пустить вперед, так чтобы когда я спущусь на землю, то мог подержать веревку пока он будет спускаться. Я благополучно спустился вниз и тогда начал спускаться инженер. Но едва он спустился на десять фут, как, веревка, которую мы считали крепко привязанной, оторвалась, или должно быть скала оказалась вероломною и обрушилась от натуги; несчастный свалился вниз прямо к моим ногам; при падении его, обломок скалы, к счастью небольшой, отскочил в меня, на время оглушив меня. Когда опомнился, я увидал моего спутника, безжизненной массой около меня, жизнь совершенно угасла в нём. Пока я наклонился над его телом с горем и ужасом, я услыхал возле себя странный звук, нечто между храпением и шипением; инстинктивно обернувшись к той стороне, откуда он раздавался, я увидал, что из темной расщелины скалы высунулась огромная и страшная голова с открытой челюстью и тусклыми, призрачными, алчными глазами — голова чудовищного пресмыкающегося, похожего на крокодила или аллигатора, но гораздо больше всякого большого существа такого рода, какого мне случалось видеть в моих путешествиях. Я вскочил, и опрометью бросился бежать по долине. Наконец я остановился, устыдившись моего панического страха и бегства, и вернулся на то место, на котором оставил тело моего друга. Оно исчезло; без сомнения, чудовище уже утащило его в свою берлогу и сожрало. Веревка и крюк все еще лежали там, где упали, но это не давало мне возможности воротиться; невозможно было прикрепить их к верхней скале, а бока скалы были слишком круты и гладки для того, чтобы на них мог вскарабкаться человек. Я был один в этом странном мире, в недрах земли.

Глава III.

Медленно и осторожно шел я по пустынной и освещенной фонарями дороге к большому зданию, описанному мною. Сама дорога казалась в роде большего альпийского прохода, окаймленного скалистыми горами, звено которых составляла та гора, в пропасть которой я спустился. С левой стороны лежала большая долина, представившая моим изумленным глазам несомненные признаки искусства и возделывания. Тут были поля, покрытые странной растительностью, какой я не видывал на земле; цвет был не зеленый, а скорее тускло свинцовый или золотисто-красный.

Были озера и ручейки с искусственно сделанными берегами; в некоторых была чистая вода, другая сияла в роде нефти. По правую мою руку овраги и ущелья раскрывались между скал с проходами, очевидно построенными искусством, и окаймленные деревьями, по большей части гигантского папоротника с чрезвычайно разнообразными пушистыми листьями и стеблями похожими на пальмовые. Другие более походили на сахарный тростник, но были выше и с большими гроздьями цветов; другие опять имели форму огромных грибов с короткими, толстыми стеблями, поддерживающими широкие вершины, с которых или возвышались, или опускались длинные тонкие ветви. Вся местность позади, впереди и около меня, насколько могло простираться зрение была освещена бесчисленными фонарями. Этот мир без солнца был светел и тепел, как итальянский ландшафт в полдень, но воздух был менее удушлив, жар мягче. В местности, находившейся предо мною, также были признаки населения. Я мог приметить вдали, на берегах озера или ручья, на возвышениях, среди растительности здания которые конечно должны были служить жилищем людям. Я мог даже различить, хотя очень далеко, фигуры, казавшиеся мне человеческими; они двигались среди ландшафта. Когда я остановился присмотреться, я увидал в право скользящую быстро по воздуху маленькую лодочку на парусах, похожих на крылья. Она скоро скрылась из вида, спустившись в тенистый лес. Прямо надо мною неба не было, а только вертепистая кровля. Эта кровля становилась все выше и выше вдали, пока сделалась неприметна, как туманная атмосфера, образовавшаяся под нею.

Продолжая мою прогулку, я испугал — из-за куста, похожего на большую кучу морских трав, перемешанных с кустарником, похожим на папоротник, и с растениями с широкими листьями такой формы, как алоэ или иглистая груша — любопытное животное, величиною и формою похожее на оленя. Но так как, отпрыгнув на несколько шагов, оно обернулось и с любопытством посмотрело на меня, я приметил, что оно вовсе непохоже на породу оленей; распространенных на земле, но тотчас напомнило мне гипсовый слепок, виденный мною в каком-то музее, породы лосей, существовавших до потопа. Существо это казалось довольно ручным и, посмотрев на меня минуты две, начало щипать странную траву безбоязненно и беззаботно.

Глава IV.

Я скоро подошел к зданию. Да, оно было сделано руками и высечено частью из большой скалы. Я предполагал с первого взгляда, что оно принадлежало к самым ранним формам египетской архитектуры. Спереди были громадные колонны с капителями, которые, когда подошел ближе, я нашел красивее и прихотливее, чем дозволяет египетская архитектура. Как коринфские капители подражают листьям оканта, так капители этих колонн подражали листьям соседней с ними растительности, некоторые алоэ, некоторые папоротнику. Из здания вдруг вышла фигура человеческая; человеческая: ли была она? Она стояла на широкой дороге и смотрела вокруг, увидала меня и подошла. Она остановилась в нескольких шагах от меня; неописанный ужас и трепет овладели мною, приковав ноги мои к земле. Фигура эта напомнила мне символические изображения гения или демона на этрусских вазах или на стенах восточных гробниц — изображения, заимствующие очертания у человека, а между тем другой породы. Она была высока, но не как гиганты, высока как самые высокие люди, но ниже роста гигантов.

Она покрыта была более всего широкими крыльями, сложенными на груди и доходившими до колен; остальная одежда её состояла из туники и штиблет какого-то тонкого, волокнистого материала. На голове было нечто в роде тиары, сиявшей драгоценными камнями, а в правой руке она держала тонкую трость из блестящего металла, в роде полированной стали. Но лицо! Это лицо ужаснуло и испугало меня. Это было лицо человека, но типа вовсе не похожего на известную нам породу. Ближе всего подходило оно к изображению сфинкса: так правильно было оно в своей спокойной, умственной, таинственной красоте. Цвет лица был особенный, более похожий на краснокожего, чем на всякий другой вид нашей породы, а между тем не совсем такой — более богатого и мягкого оттенка, с большими черными глазами, глубокими и блестящими, и с бровями дугой, в виде полукруга. Лицо было безбородое, но что-то в его наружности, хотя выражение было спокойно и черты прекрасны, возбуждало, тот инстинкт опасности, который возбуждает вид тигра или змеи. Я чувствовал, что этот человекоподобный образ одарен силами враждебными человеку. Когда эта фигура приблизилась ко мне, по мне пробежал холодный трепет. Я упал на колена и закрыл руками лицо.

Глава V.

Со мной заговорил голос — очень тихий и очень музыкальный — на языке, из которого я не мог понять ни слова, но он уничтожил мои опасения. Я отнял руки от лица и посмотрел. Незнакомец (я едва могу решиться назвать его человеком) смотрел на меня глазами, как будто хотевшими прочесть самую глубину моего сердца. Потом он положил свою левую руку на мой лоб, а тростью в правой руке тихо дотронулся до моего плеча. Действие этого двойного прикосновения было магическое. Вместо моего прежнего ужаса мною овладело чувство удовольствия и радости, уверенности в самого себя и в существо, находившееся предо мною. Я встал и заговорил на моем родном языке. Он слушал меня с очевидным вниманием, но с легким удивлением на лице, и покачал головой, как бы показывая, что не понимает меня. Потом он взял меня за руку и молча повел к зданию. Вход был отворен — или, лучше сказать, двери вовсе не было. Мы вошли в огромную переднюю, освещенную таким же светом, как и снаружи, но разливающим благовонный запах. Пол был из широких мозаиковых плит, из драгоценных металлов и отчасти покрыт ковром, похожим на циновку. Тихая музыка каких-то невидимым инструментов как будто естественно принадлежала этому месту, как звук журчащей воды принадлежит к скалистому ландшафту, а чириканье птиц к вешним рощам.

Фигура в одежде, более простой чем мой проводник, но такого же фасона, стояла неподвижно у порога. Проводник мои дотронулся до неё два раза своей тростью и привел в быстрое и скользящее движение; она тихо задвигалась по полу. Посмотрев на нее, я увидал, что это не живое существо, а механический автомат. Может быть, прошло минуты две после того как она исчезла в отверстии без дверей, полузакрытое занавесями на другом конце передней, когда в то же самое отверстие вошел мальчик лет двенадцати, с чертами очень похожими на черты моего проводника, так что они очевидно казались сыном и отцом. Увидев меня, ребенок вскрикнул и поднял трость, похожую на ту, которая была в руках у моего проводника, как бы с угрозой. По одному слову старшего, он опустил ее. Они поговорили между собой несколько минут, рассматривая меня все время. Ребенок дотронулся до моего платья, погладил лицо с очевидным любопытством, издав звук похожий на смех, но более сдержанной веселости, чем наш смех. Вдруг крыша передней раскрылась и спустилась платформа, очевидно сделанная в-роде подъемных лестниц в гостиницах и кладовых для того, чтобы подниматься из одного этажа в другой.

Незнакомец сел сам, посадил ребенка на платформу и знаком велел мне сделать то же самое, что я и сделал. Мы поднимались быстро и безопасно, и вышли в коридоре с дверями с каждой стороны.

В одну из этих дверей меня ввели в комнату, убранную с восточным великолепием; стены были обшиты тонким деревом, металлами и необделанными драгоценными каменьями. Подушек и диванов было множество; отверстия для окон были, но без стекол, и доходили до пола; проходя мимо, я приметил, что эти отверстия вели на обширные балконы и возвышались над освещенными ландшафтами. В клетках, висевших на потолке, сидели птицы странной формы, с яркими перьями, которые при нашем входе запели вроде наших снегирей. Восхитительное благоухание из золотых жаровен изящного чекана наполняло воздух. Несколько автоматов, в-роде того, которого я видел, стояли безмолвно и неподвижно у стен. Незнакомец посадил меня возле себя на диване и опять заговорил со мною, и я опять заговорил, но мы все-таки не понимали друг друга.

Но теперь я начал чувствовать действие удара, полученного мною от обломка обрушившейся скалы, гораздо сильнее, чем чувствовал до-сих-пор.

Мною овладело ощущение дурноты и слабости, сопровождаемое сильной, пронзительной болью в голове и шее. Я откинулся на спинку дивана и старался напрасно удержать стон. При этом ребенок, который до этих пор глядел на меня, с недоверием или отвращением, стал возле меня на колена, чтобы поддержать меня, взял в обе свои руки мою руку, дотронулся до моего лба и тихо на него дышал. Чрез несколько минут боль моя прекратилась; сонное, счастливое спокойствие овладело мною; я заснул.

Как долго оставался в этом положении я не знаю, но когда проснулся, я почувствовал, что оправился совершенно. Глаза мои увидали группу безмолвных фигур, сидевших около меня с серьезностью и спокойствием восточных жителей; все были более или менее похожи на первого незнакомца; те же самые крылья, та же самая одежда, те же самые сфинксоподобные черты, с глубокими, черными глазами, с цветом лица как у краснокожих, а более всего с типом той же самой породы — породы похожей на человеческую, но несравненно сильнее по форме и величественнее по наружности, и внушающую то же самое невыразимое чувство страха. А между-тем каждая физиономия была кротка, спокойна и даже имела ласковое выражение. Довольно странно показалось мне, что в этом самом спокойствии и в этом самом благодушии заключалась тайна страха, внушаемого физиономиями. Это происходило от отсутствия линий и теней, оставляемых заботами, горестями, страстями и грехом на лицах людей, как бывает на лицах статуй богов, или каким в глазах осиротелых христиан кажется спокойное чело мертвеца.

Я почувствовал теплую руку на моем плече; это была рука ребенка. В глазах проглядывали какое-то надменное сострадание и нежность, с какими мы смотрим на страдания птицы или бабочки. Я задрожал от этого прикосновения — я задрожал от этого взгляда. Мною овладело смутное впечатление, что если б этот ребенок захотел, то он мог бы убить меня, как человек может убить птицу или бабочку. Ребенка, казалось, огорчило мое отвращение; он отошел от меня и стал у окна. Другие продолжали разговаривать тихим голосом между собою и по взглядам их на меня я мог приметить, что был предметом их разговора. В особенности один как будто настаивал на каком-то предложении, касавшемся меня, с человеком, с которым я встретился прежде всех, а тот движениями своими как будто соглашался на это, как вдруг ребенок отошел от окна, стал между мною и другими фигурами, как бы защищая меня, и заговорил быстро и горячо. По какому-то инстинкту я почувствовал, что ребенок, которого я прежде опасался, просит за меня. Прежде чем он перестал говорить, другой незнакомец вошел в комнату. Он казался старше других хотя не очень стар: физиономия его, не такая спокойная, как их, хотя с такими же правильными чертами, показалась мне более приближающейся к человеческой. Он спокойно выслушал слова, сказанные ему прежде моим проводником, потом двумя другими и наконец ребенком потом обернулся ко мне и заговорил со мною, не словами, а знаками и движениями. Мне показалось, что я совершенно понял их, и не ошибся. Я понял, что он спрашивает, откуда я. Я протянул руку и указал на дорогу, по которой я пришел от пропасти; потом мне пришла в голову мысль. Я вынул записную книжку и набросал на пустом листе грубый эскиз закраины скалы, веревку и себя, уцепившегося за нее; потом нижнюю скалу, голову пресмыкающегося и безжизненное тело моего друга. Я дал эти первобытные иероглифы тому, кто спрашивал меня, и тот, осмотрев их с серьезным видом, передал своему ближайшему соседу, и таким образом это обошло всю группу. Существо, прежде всех встреченное мною, сказало тогда несколько слов, и ребенок, который подошел и смотрел на мой рисунок, кивнул головой, как бы понимая его значение, и вернувшись к окну, распустил крылья, привязанные к его телу, стряхнул их раза два и вылетел в окно. Я с изумлением вскочил и поспешил к окну. Ребенок был уже на воздухе, поддерживаемый крыльями, которыми он не махал как птица, но которые возвышались над головой его и, по-видимому, поднимали его вверх без малейшего его усилия. Его полет казался так же быстр, как и орлиный, и я приметил, что он летит к той скале, с которой я спустился и которая виднелась ясно в блестящей атмосфере. Чрез несколько минут он вернулся, влетел в тоже отверстие, из которого вылетел, и бросил на пол веревку и крюк, оставленные мною, когда я спустился со скалы. Присутствующие существа разменялись несколькими тихими словами; один дотронулся до автомата, который выскользнул из комнаты; потом, пришедший после всех и объяснявшийся со мною знаками, встал, взял меня за руку и вывел в коридор. Там ожидала нас платформа, на которой я поднимался; мы сели на нее и спустились в нижнюю переднюю. Мой новый спутник, все держа меня за руку, вывел из здания на улицу (так сказать), расстилавшуюся пред нами, с зданиями каждой стороны, отделенными одно от другого садами, пестревшими богатой растительностью и странными цветами. В этих садах, разделенных один от другого низкими стенами, и на дороге медленно прохаживались фигуры похожие на те, которых я видел. Некоторые прохожие, приметив меня, приблизились к моему проводнику, очевидно по их тону, взглядам и движениям спрашивали его обо мне. Чрез несколько минут около нас собралась толпа, рассматривая меня с большим любопытством, как будто какого-то редкого дикого зверя. Однако, даже удовлетворяя свое любопытство, они сохраняли серьезное и вежливое обращение, и разменявшись несколькими словами с моим проводником, который показался мне недоволен препятствием нашему пути, они отошли с величественным наклонением головы и продолжали свои путь с спокойным равнодушием На половине этой улицы мы остановились у здания, отличавшегося от тех, мимо которых мы проходили до-сих-пор, тем, что оно составляло три стороны обширного двора, с высокими пирамидальными башнями по углам; в открытом пространстве между боками был кругообразный фонтан колоссальных размеров, бросавший ослепительную струю, как мне показалось, огня. Мы вошли в здание в отворенную дверь и в огромную залу, в которой было множество детей, занятых работою точно будто в какой-нибудь большой фабрике. В стене была огромная машина, находившаяся в полном действии, с колесами и цилиндрами, похожая на наши паровые машины, кроме того, что она была украшена драгоценными камнями и металлами и пропускала бледную фосфорическую атмосферу изменчивого света. Многие дети занимались какой-то таинственной работой у этой машины, а другие сидели за столами. Мне не позволили долго остаться, чтобы рассмотреть, какого рода было их занятие. Не слышалось ни одного молодого голоса — ни одно молодое лицо не обернулось взглянуть на нас. Они все сидели тихо и неподвижно, как призраки, среди которых проходят неприметно живые.

Выйдя из этой залы, проводник повел меня по галерее, богато разрисованной, по отделениям, с варварской примесью золота к краскам, как картины Людовика Кранака. Сюжеты, изображенные на этих стенах, должно быть, представляли исторические события той породы, среди которой я находился. Во всех картинах тут были фигуры по большей части похожие на мужчин, виденных мною, но не все в такой одежде и не все с крыльями. Тут были также изображения различных зверей и птиц, совершенно мне неизвестных, а грунт изображал ландшафты или строения. На сколько я мог судить на основании моих недостаточных сведении в живописи, эта живопись казалась мне очень правильна по рисунку и очень богатого колорита, и показывала совершенное знание перспективы; но так как подробности были сделаны не по правилам, признаваемым нашими художниками, и не имели, так сказать, центра, эффект был смутный, странный, беспорядочный — это были какие-то разнородные отрывки мечты об искусстве.

Мы вошли в комнату умеренной величины, в которой собралось, как я после узнал, семейство моего проводника, сидевшее за обеденным столом. Это были жена, дочь и два сына моего проводника. Я сейчас узнал разницу полов, хотя обе женщины были выше и больших размеров, чем мужчины, и физиономии их если были еще симметричнее, а в очертаниях не имели той нежности и робости в выражении, которые придают очарование лицу женщин на поверхности земли. У жены крыльев не было, а у дочери крылья были длиннее чем у мужчин.

Проводник мой произнес несколько слов, при которых все сидевшие встали и с тою любезной кротостью в лице и в обращении, которую я приметил прежде и которая в сущности составляет принадлежность этой могущественной расы, приветствовали меня по-своему, то есть очень нежно приложились рукою к голове и произнесли мягкий, шепелеватый, односложный звук Си, равняющийся слову; здравствуйте.

Хозяйка дома посадила меня возле себя и наложила чего-то с блюда на золотую тарелку, поставленную предо мной.

Пока я ел (и хотя мясо было для меня ново, я удивлялся более его нежности, чем странности вкуса), мои собеседники спокойно разговаривали и, на сколько я мог приметить, вежливо воздерживались прямо упоминать обо мне или пристально рассматривать мою наружность. Однако, я был первым существом того вида человеческой породы, к которой я принадлежу, увиденным ими, и следовательно они смотрели на меня как на самый любопытный и редкий феномен. Но грубость неизвестна этим людям и самых маленьких детей учат презирать обнаруживание всякого сильного чувства. Когда обед кончился, мой проводник опять взял меня за руку и, вернувшись в галерею, дотронулся до металлической дощечки, исписанной странными фигурами, которую я справедливо счел одного свойства с нашими телеграфами. Спустилась платформа, но на этот раз мы поднялись гораздо выше, чем в первом здании, и очутились в комнате умеренных размеров, общий вид которой подходил к обычаям посетителя из верхнего мира. На стенах были полки, как казалось, с книгами, и действительно это были книги, по большей частью очень маленькие, как наши издания в двенадцатую долю формата, переплетенные в тонкие металлические пластинки. Тут были разные странные механические приборы, по-видимому модели, в роде тех, какие можно видеть в кабинете механика. Четыре автомата (механические приборы, заменяющие у этих людей прислугу) стояли, как привидения, в каждом углу. В углублении стояла низкая кровать. Окна с отдернутыми занавесками из какой-то волокнистой ткани выходили на большой балкон. Хозяин мой вышел на балкон; я за ним. Мы были в самом верхнем этаже одной из краеугольных пирамид и вид с этой стороны имел дикую и торжественную красоту, которую невозможно описать; длинные ряды крутых скал, составлявших вдали задний план, промежуточные долины с мистической разноцветной зеленью, плеск воды, походившей на струи розоватого пламени, ясный свет, разливаемый на все мириадами фонарей — все составляло такую картину, описать которую не могут слова мои, так она была великолепна и вместе так мрачна, так прелестна и вместе с тем так ужасна.

Но мое внимание скоро было отвлечено от этих нижних ландшафтов. Вдруг, словно снизу с улицы, раздалась веселая музыка; потом крылатое существо поднялось на воздух, другое погналось за первым, потом еще и еще, и наконец густая толпа наполнила воздух, но как описать фантастическую грацию этих фигур в их извилистых движениях? Они, по-видимому, забавлялись какою-то игрой, то составляли противоположные эскадроны, то расходились, то одна группа наступала на другую, поднималась вверх, спускалась, переплеталась, отделялась, все в такт музыки, игравшей внизу, как в пляске баснословных пери.

Я с лихорадочным изумлением взглянул на моего хозяина. Я осмелился дотронуться рукою до огромных крыльев сложенных на его груди, и при этом легкое электрическое сотрясение пробежало по мне. Я со страхом попятился назад; хозяин мой улыбнулся и, как бы вежливо желая удовлетворить мое любопытство, медленно распустил свои крылья. Тогда я приметил, что его нижняя одежда раздулась, как пузырь, наполненный воздухом. Руки как будто проскользнули под крылья и чрез минуту он вылетел в светлую атмосферу и парил там неподвижно и с распростертыми крыльями, как орел, греющийся на солнце. Потом, быстро, как орел, ринулся он в средину одной из групп, слегка пробиваясь сквозь нее, и также внезапно поднялся опять наверх. Тут три фигуры, из которых в одной я узнал дочь моего хозяина, отделились от остальных и последовали за ним, как птица играючи следует за другою птицей. Глаза мои, ослепленные светом и толпой, перестали различать коловратные движения и эволюции этих крылатых существ, как вдруг хозяин мой вынырнул из толпы и опустился возле меня.

Странность всего виденного мною начала быстро действовать на мои чувства; мои мысли начали путаться. Хотя я не был наклонен к суеверию, хотя не думал до-сих-пор, чтобы человек мог вступать в сношения с демонами, я чувствовал тот ужас, то дикое волнение, которое в готические времена могло заставить путешественника убедить себя, что он присутствовал при шабаше чертей и ведьм. Я смутно помню, что пытался пылкими движениями, заклинаниями и громкими бессвязными словами отогнать моего вежливого и снисходительного хозяина; смутно помню его кроткие старания успокоить меня, его разумное предположение, что мои испуг и заблуждение были возбуждены различием между нами в форме и в движениях, которые крылья делали еще заметнее, кроткую улыбку, с какою он старался рассеять мой испуг, бросив крылья на пол и стараясь показать мне, что это более ничего как механическое изобретение. Это внезапное превращение только увеличило мой ужас, и так как сильный страх часто высказывается отчаянной смелостью я бросился и схватил его за горло, как дикий зверь. В одно мгновение я был брошен наземь как бы от электрического удара, и последние смутные образы, представлявшиеся глазам моим прежде чем я лишился чувств, были — хозяин мой, стоявший на коленях возле меня и приложивший руку к моему лбу, и прелестное спокойное лицо его дочери с большими, глубокими, непроницаемыми глазами, устремленными на мои глаза.

Глава VI.

Я оставался в этом бессознательном состоянии, как впоследствии узнал, много дней, даже несколько недель, по нашему исчислению времени. Когда опомнился, я находился в незнакомой комнате; мой хозяин и вся его семья стояли около меня и, к моему крайнему изумлению, дочь моего хозяина заговорила со мною на моем родном языке, но с слегка иностранным произношением.

— Как вы себя чувствуете? спросила она.

Несколько минут не мог я опомниться от изумления, наконец пролепетал:

— Вы знаете мой язык? Как? Кто вы?

Хозяин мой улыбнулся и сделал знак одному из своих сыновей, который взял тогда со стола тонкий металлический лист, на котором были нарисованы разные фигуры — дом, дерево, птица, человек и пр.

В этих рисунках я узнал мой собственный способ рисования. Под каждой фигурою было написано название на моем языке и моим почерком, а другим почерком было написано под этим слово незнакомое мне. Хозяин мой сказал:

— Таким образом начали мы; моя дочь Зи, принадлежащая к Коллегии Мудрецов, была вашей учительницей и нашей также…

Тут Зи подала мне другие металлические листы, на которых моим почерком были написаны прежде слова, потом фразы. Под каждым словам и под каждой фразой были незнакомые буквы, написанные другой рукой. Собравшись с мыслями, я понял, что таким образом был составлен грубый словарь. Неужели он был составлен в то время, пока я находился во сне?