1875 (ДО)

Глава I.

Я уроженецъ *** въ Американскихъ Соединенныхъ Штатахъ. Мои предки переселились изъ Англіи въ царствованіе Карла II, и мой дѣдъ отличился въ войнѣ за независимость. Поэтому мои родные пользовались высокимъ общественнымъ положеніемъ по праву происхожденія и, будучи также богаты, считались неспособными для общественной службы. Отецъ мой разъ былъ кандидатомъ въ члены конгреса, но былъ въ прахъ побѣжденъ своимъ портнымъ. Послѣ этого онъ мало вмѣшивался въ политику и больше жилъ въ библіотекѣ. Я былъ старшій изъ трехъ сыновей и посланъ шестнадцати лѣтъ въ старую отчизну, отчасти для окончанія литературнаго образованія, отчасти для начала коммерческаго образованія въ торговой фирмѣ въ Ливерпулѣ. Отецъ мой умеръ вскорѣ послѣ того, какъ мнѣ минуло двадцать-одинъ годъ, и оставшись съ хорошимъ состояніемъ, имѣя наклонность къ путешествіямъ и приключеніямъ, я отказался на время отъ погони за всемогущими долларами и пустился странствовать по свѣту.

Въ 18 — я былъ въ ***, и инженеръ, съ которымъ я познакомился, пригласилъ меня осмотрѣть копь, въ которой онъ занимался.

Читатель пойметъ прежде, чѣмъ кончитъ этотъ разсказъ, по какой причинѣ я скрылъ всѣ примѣты округа, о которомъ пишу, и можетъ быть поблагодаритъ за то, что я воздержался отъ описанія, которое могло бы позволить его узнать.

Позвольте же мнѣ сказать вкратцѣ, что я сопровождалъ инженера въ копь и такъ сильно былъ очарованъ ея мрачными чудесами, такъ заинтересованъ изслѣдованіями моего друга, что остался въ окрестностяхъ и ежедневно впродолженіи нѣсколькихъ недѣль спускался въ склепы и галереи, вырытые природою и искусствомъ подъ поверхностью земли. Инженеръ былъ убѣжденъ, что еще болѣе богатые запасы минеральныхъ сокровищъ, чѣмъ были открыты до-сихъ-поръ, будутъ найдены въ новой шахтѣ, начатой по его распоряженіямъ. Опустившись въ эту шахту, мы однажды наткнулись на пропасть съ зазубренными и обнаженными боками, словно треснувшую въ какой-нибудь отдаленный періодъ отъ волканическихъ огней. Въ эту пропасть пріятель мой велѣлъ спустить себя въ вагонѣ, испробовавъ прежде атмосферу, безопаснымъ фонаремъ. Онъ оставался въ пропасти около часа. Вернувшись, онъ былъ очень блѣденъ и съ тревожнымъ, задумчивымъ выраженіемъ лица, вовсе не похожимъ на его обыкновенное выраженіе, открытое, веселое, безбоязненное.

Онъ сказалъ вкратцѣ, что спускъ показался ему не безопасенъ и что онъ не поведетъ ни къ какимъ результатамъ; бросивъ всѣ работы въ этой шахтѣ, мы вернулись къ болѣе знакомымъ частямъ копи.

Весь этотъ день инженеръ казался озабоченъ какой-то неотступной мыслью. Онъ былъ необыкновенно молчаливъ и въ глазахъ его было испуганное, изумленное выраженіе, какъ въ глазахъ человѣка, видѣвшаго привидѣніе.

Вечеромъ, когда мы сидѣли одни въ квартирѣ, которую занимали вмѣстѣ возлѣ копи, я сказалъ моему другу:

— Скажите мнѣ откровенно, что вы видѣли въ этой пропасти? Я увѣренъ, что это было что-нибудь страшное и ужасное. Что бы это ни было, оно оставило въ вашей душѣ какое-то сомнѣніе. Въ такихъ случаяхъ умъ хорошо, а два лучше. Будьте откровенны со мною.

Инженеръ долго уклонялся отъ моихъ разспросовъ; но пока говорилъ, онъ безсознательно попивалъ водку до такой степени, къ какой не привыкъ, потому что онъ былъ весьма воздержный человѣкъ и его сдержанность постепенно уменьшалась. Тотъ, кто хочетъ оставаться сосредоточеннымъ въ самомъ себѣ, долженъ подражать безсловеснымъ животнымъ и пить только воду. Наконецъ онъ сказалъ:

— Я разскажу вамъ все. Когда вагонъ остановился, я очутился на вершинѣ скалы, а подо мною пропасть, принимая косвенное направленіе, спускалась до значительной глубины, темноту которой мой фонарь не могъ проникнуть. Но, къ моему великому удивленію, сквозь нея кверху струился постоянный, яркій свѣтъ. Неужели это волканическій огонь? Въ такомъ случаѣ, конечно, я почувствовалъ бы жаръ. Но если въ этомъ было сомнѣніе, то для нашей общей безопасности чрезвычайно важно было это разъяснить. Я осмотрѣлъ бока спуска и увидалъ, что могу отважиться спуститься по неправильнымъ выступамъ или закраинамъ, по-крайней-мѣрѣ, до нѣкоторой степени. Я вышелъ изъ вагона и полѣзъ внизъ. По мѣрѣ того, какъ я приближался къ свѣту, пропасть дѣлалась шире и наконецъ я увидалъ, къ моему невыразимому удивленію, широкую, ровную дорогу на днѣ пропасти, освѣщенную, на сколько могло простираться зрѣніе, искусственными газовыми фонарями, разставленными въ большихъ промежуткахъ, какъ бы на улицѣ большого города, и я смутно слышалъ вдали говоръ человѣческихъ голосовъ. Я знаю, разумѣется, что въ этомъ округѣ нѣтъ другихъ соперничествующихъ рудокоповъ. Чьи же могли быть эти голоса? Чьи руки могли уравнять эту дорогу и разставить эти фонари? Мною начало овладѣвать суевѣрное мнѣніе, свойственное рудокопамъ, что гномы или черти живутъ въ нѣдрахъ земли. Я задрожалъ при мысли спускаться далѣе и встрѣтиться съ жителями этой нижней долины. Я не могъ этого сдѣлать безъ веревокъ, такъ какъ съ того мѣста, до котораго я достигъ бока скалы пошли круто, гладко и прямо. Я воротился назадъ съ нѣкоторымъ затрудненіемъ. Теперь я сказалъ вамъ все.

— Хотите спуститься опять?

— Слѣдовало бы. Но я чувствую, какъ-будто не осмѣлюсь на это.

— Надежный товарищъ облегчаетъ путь и удвоиваетъ мужество. Я отправлюсь съ вами. Мы возьмемъ съ собою веревки, достаточно длинныя и крѣпкія… и — извините — вы не должны болѣе пить сегодня. Наши руки и ноги должны быть завтра тверды и крѣпки.

Глава II.

Утромъ нервы моего друга окрѣпли и любопытство волновало его не менѣе меня; можетъ быть даже и болѣе, потому что онъ очевидно вѣрилъ своему разсказу, а я значительно сомнѣвался въ немъ; не то, чтобы онъ умышленно способенъ былъ сказать ложь, но мнѣ казалось, что онъ находился подъ вліяніемъ одной изъ тѣхъ галлюцинацій, которыя овладѣваютъ нашей фантазіей или нашими нервами въ уединенныхъ, непривычныхъ мѣстахъ, въ которыхъ мы придаемъ формы безобразнымъ и звуки нѣмымъ веществамъ.

Мы выбрали шесть ветерановъ-рудокоповъ наблюдать за нашимъ спускомъ, и въ вагонѣ, въ которомъ могло помѣститься только по одному, инженеръ спустился первый; когда онъ добрался до закраины, на которой прежде останавливался, вагонъ приподнялся для меня. Я скоро присоединился къ нему. Мы взяли съ собою пукъ крѣпкихъ веревокъ.

Свѣтъ поразилъ глаза мои, какъ наканунѣ глаза моего друга. Пустота, въ которую онъ проходилъ, діагонально спускалась; этотъ свѣтъ казался мнѣ обширнымъ, атмосферическимъ, не похожимъ на огонь, но мягкимъ и серебристымъ, какъ отъ сѣверной звѣзды. Выйдя изъ вагона, мы спустились одинъ за однимъ довольно легко, благодаря выступамъ на боку, пока не дошли до того мѣста, гдѣ мой другъ прежде останавливался и гдѣ выступъ былъ довольно великъ для того, чтобы мы могли стать рядомъ. Съ этого мѣста пропасть быстро расширялась въ родѣ нижняго конца широкой воронки и я ясно увидалъ долину, дорогу, фонари, описанные моимъ товарищемъ. Онъ не преувеличилъ ничего. Я слышалъ звуки, слышанные имъ — смѣшанный, непонятный говоръ какъ бы человѣческихъ голосовъ и глухой топотъ ногъ. Напрягая зрѣніе, я ясно увидалъ вдали очеркъ какого-то большого зданія. Это не могла быть природная скала; это было слишкомъ симметрично, съ огромными египетскими колоннами, и все это было освѣщено изнутри. Со мною былъ маленькій карманный телескопъ и съ помощью его я могъ различить возлѣ упомянутаго мною зданія двѣ фигуры, показавшіяся человѣческими, хотя я не могъ быть увѣренъ. Во всякомъ случаѣ это были фигуры живыя, и обѣ исчезли внутри зданія. Мы привязали конецъ веревки, принесенный нами, къ выступу, на которомъ стояли, съ помощью скобокъ и крючковъ, которые взяли съ собою такъ же, какъ и другіе необходимые инструменты.

Мы почти молча исполняли нашу работу. Мы трудились какъ люди боящіеся говорить другъ съ другомъ. Прикрѣпивъ къ выступу одинъ конецъ веревки, мы спустили другое, къ которому привязали обломокъ скалы, лежавшій внизу на разстояніи пятидесяти футъ. Я былъ моложе и проворнѣе моего товарища, и такъ какъ служилъ въ дѣтствѣ на кораблѣ, то для меня эти вещи были знакомѣе чѣмъ для него. Шепотомъ просилъ я его пустить впередъ, такъ чтобы когда я спущусь на землю, то могъ подержать веревку пока онъ будетъ спускаться. Я благополучно спустился внизъ и тогда началъ спускаться инженеръ. Но едва онъ спустился на десять футъ, какъ, веревка, которую мы считали крѣпко привязанной, оторвалась, или должно быть скала оказалась вѣроломною и обрушилась отъ натуги; несчастный свалился внизъ прямо къ моимъ ногамъ; при паденіи его, обломокъ скалы, къ счастью небольшой, отскочилъ въ меня, на время оглушивъ меня. Когда опомнился, я увидалъ моего спутника, безжизненной массой около меня, жизнь совершенно угасла въ немъ. Пока я наклонился надъ его тѣломъ съ горемъ и ужасомъ, я услыхалъ возлѣ себя странный звукъ, нѣчто между храпѣніемъ и шипѣніемъ; инстинктивно обернувшись къ той сторонѣ, откуда онъ раздавался, я увидалъ, что изъ темной расщелины скалы высунулась огромная и страшная голова съ открытой челюстью и тусклыми, призрачными, алчными глазами — голова чудовищнаго пресмыкающагося, похожаго на крокодила или аллигатора, но гораздо больше всякаго большого существа такого рода, какого мнѣ случалось видѣть въ моихъ путешествіяхъ. Я вскочилъ, и опрометью бросился бѣжать по долинѣ. Наконецъ я остановился, устыдившись моего паническаго страха и бѣгства, и вернулся на то мѣсто, на которомъ оставилъ тѣло моего друга. Оно исчезло; безъ сомнѣнія, чудовище уже утащило его въ свою берлогу и сожрало. Веревка и крюкъ всѣ еще лежали тамъ, гдѣ упали, но это не давало мнѣ возможности воротиться; невозможно было прикрѣпить ихъ къ верхней скалѣ, а бока скалы были слишкомъ круты и гладки для того, чтобы на нихъ могъ вскарабкаться человѣкъ. Я былъ одинъ въ этомъ странномъ мірѣ, въ нѣдрахъ земли.

Глава III.

Медленно и осторожно шелъ я по пустынной и освѣщенной фонарями дорогѣ къ большому зданію, описанному мною. Сама дорога казалась въ родѣ большаго альпійскаго прохода, окаймленнаго скалистыми горами, звѣно которыхъ составляла та гора, въ пропасть которой я спустился. Съ лѣвой стороны лежала большая долина, представившая моимъ изумленнымъ глазамъ несомнѣнные признаки искусства и воздѣлыванія. Тутъ были поля, покрытыя странной растительностью, какой я не видывалъ на землѣ; цвѣтъ былъ не зеленый, а скорѣе тускло свинцовый или золотистокрасный.

Были озера и ручейки съ искусственно сдѣланными берегами; въ нѣкоторыхъ была чистая вода, другая сіяла въ родѣ нефти. По правую мою руку овраги и ущелья раскрывались между скалъ съ проходами, очевидно построенными искусствомъ, и окамленные деревьями, по большей части гигантскаго папоротника съ чрезвычайно разнообразными пушистыми листьями и стеблями похожими на пальмовые. Другіе болѣе походили на сахарный тростникъ, но были выше и съ большими гроздами цвѣтовъ; другіе опять имѣли форму огромныхъ грибовъ съ короткими, толстыми стеблями, поддерживающими широкія вершины, съ которыхъ или возвышались, или опускались длинныя тонкія вѣтви. Вся мѣстность позади, впереди и около меня, насколько могло простираться зрѣніе была освѣщена безчисленными фонарями. Этотъ міръ безъ солнца былъ свѣтелъ и тепелъ, какъ итальянскій ландшафтъ въ полдень, но воздухъ былъ менѣе удушливъ, жаръ мягче. Въ мѣстности, находившейся предо мною, также были признаки населенія. Я могъ примѣтить вдали, на берегахъ озера или ручья, на возвышеніяхъ, среди растительности зданія которыя конечно должны были служить жилищемъ людямъ. Я могъ даже различить, хотя очень далеко, фигуры, казавшіяся мнѣ человѣческими; онѣ двигались среди ландшафта. Когда я остановился присмотрѣться, я увидалъ въ право скользящую быстро по воздуху маленькую лодочку на парусахъ, похожихъ на крылья. Она скоро скрылась изъ вида, спустившись въ тѣнистый лѣсъ. Прямо надо мною неба не было, а только вертепистая кровля. Эта кровля становилась все выше и выше вдали, пока сдѣлалась непримѣтна, какъ туманная атмосфера, образовавшаяся подъ нею.

Продолжая мою прогулку, я испугалъ — изъ-за куста, похожаго на большую кучу морскихъ травъ, перемѣшанныхъ съ кустарникомъ, похожимъ на папоротникъ, и съ растеніями съ широкими листьями такой формы, какъ алоэ или иглистая груша — любопытное животное, величиною и формою похожее на оленя. Но такъ какъ, отпрыгнувъ на нѣсколько шаговъ, оно обернулось и съ любопытствомъ посмотрѣло на меня, я примѣтилъ, что оно вовсе непохоже на породу оленей; распространенныхъ на землѣ, но тотчасъ напомнило мнѣ гипсовый слѣпокъ, видѣнный мною въ какомъ-то музеѣ, породы лосей, существовавшихъ до потопа. Существо это казалось довольно ручнымъ и, посмотрѣвъ на меня минуты двѣ, начало щипать странную траву безбоязненно и беззаботно.

Глава IV.

Я скоро подошелъ къ зданію. Да, оно было сдѣлано руками и высѣчено частью изъ большой скалы. Я предполагалъ съ перваго взгляда, что оно принадлежало къ самымъ раннимъ формамъ египетской архитектуры. Спереди были громадныя колонны съ капителями, которыя, когда подошелъ ближе, я нашелъ красивѣе и прихотливѣе, чѣмъ дозволяетъ египетская архитектура. Какъ коринѳскія капители подражаютъ листьямъ оканта, такъ капители этихъ колоннъ подражали листьямъ сосѣдней съ ними растительности, нѣкоторые алоэ, нѣкоторые папоротнику. Изъ зданія вдругъ вышла фигура человѣческая; человѣческая: ли была она? Она стояла на широкой дорогѣ и смотрѣла вокругъ, увидала меня и подошла. Она остановилась въ нѣсколькихъ шагахъ отъ меня; неописанный ужасъ и трепетъ овладѣли мною, приковавъ ноги мои къ землѣ. Фигура эта напомнила мнѣ символическія изображенія генія или демона на этрусскихъ вазахъ или на стѣнахъ восточныхъ гробницъ — изображенія, заимствующія очертанія у человѣка, а между тѣмъ другой породы. Она была высока, но не какъ гиганты, высока какъ самые высокіе люди, но ниже роста гигантовъ.

Она покрыта была болѣе всего широкими крыльями, сложенными на груди и доходившими до колѣнъ; остальная одежда ея состояла изъ тюники и штиблетъ какого-то тонкого, волокнистаго матеріала. На головѣ было нѣчто въ родѣ тіары, сіявшей драгоцѣнными камнями, а въ правой рукѣ она держала тонкую трость изъ блестящаго металла, въ родѣ полированной стали. Но лицо! Это лицо ужаснуло и испугало меня. Это было лицо человѣка, но типа вовсе не похожаго на извѣстную намъ породу. Ближе всего подходило оно къ изображенію сфинкса: такъ правильно было оно въ своей спокойной, умственной, таинственой красотѣ. Цвѣтъ лица былъ особенный, болѣе похожій на краснокожаго, чѣмъ на всякій другой видъ нашей породы, а между тѣмъ не совсѣмъ такой — болѣе богатаго и мягкаго оттѣнка, съ большими черными глазами, глубокими и блестящими, и съ бровями дугой, въ видѣ полукруга. Лицо было безбородое, но что-то въ его наружности, хотя выраженіе было спокойно и черты прекрасны, возбуждало, тотъ инстинктъ опасности, который возбуждаетъ видъ тигра или змѣи. Я чувствовалъ, что этотъ человѣкоподобный образъ одаренъ силами враждебными человѣку. Когда эта фигура приблизилась ко мнѣ, по мнѣ пробѣжалъ холодный трепетъ. Я упалъ на колѣна и закрылъ руками лицо.

Глава V.

Со мной заговорилъ голосъ — очень тихій и очень музыкальный — на языкѣ, изъ котораго я не могъ понять ни слова, но онъ уничтожилъ мои опасенія. Я отнялъ руки отъ лица и посмотрѣлъ. Незнакомецъ (я едва могу рѣшиться назвать его человѣкомъ) смотрѣлъ на меня глазами, какъ-будто хотѣвшими прочесть самую глубину моего сердца. Потомъ онъ положилъ свою лѣвую руку на мой лобъ, а тростью въ правой рукѣ тихо дотронулся до моего плеча. Дѣйствіе этого двойного прикосновенія было магическое. Вмѣсто моего прежняго ужаса мною овладѣло чувство удовольствія и радости, увѣренности въ самого себя и въ существо, находившееся предо мною. Я всталъ и заговорилъ на моемъ родномъ языкѣ. Онъ слушалъ меня съ очевиднымъ вниманіемъ, но съ легкимъ удивленіемъ на лицѣ, и покачалъ головой, какъ-бы показывая, что не понимаетъ меня. Потомъ онъ взялъ меня за руку и молча повелъ къ зданію. Входъ былъ отворенъ — или, лучше сказать, двери вовсе не было. Мы вошли въ огромную переднюю, освѣщенную такимъ же свѣтомъ, какъ и снаружи, но разливающимъ благовонный запахъ. Полъ былъ изъ широкихъ мозаиковыхъ плитъ, изъ драгоцѣнныхъ металловъ и отчасти покрытъ ковромъ, похожимъ на цыновку. Тихая музыка какихъ-то невидимымъ инструментовъ какъ-будто естественно принадлежала этому мѣсту, какъ звукъ журчащей воды принадлежитъ къ скалистому ландшафту, а чириканье птицъ къ вешнимъ рощамъ.

Фигура въ одеждѣ, болѣе простой чѣмъ мой проводникъ, но такого же фасона, стояла неподвижно у порога. Проводникъ мои дотронулся до нея два раза своей тростью и привелъ въ быстрое и скользящее движеніе; она тихо задвигалась по полу. Посмотрѣвъ на нее, я увидалъ, что это не живое существо, а механическій автоматъ. Можетъ быть, прошло минуты двѣ послѣ того какъ она исчезла въ отверзтіи безъ дверей, полузакрытое занавѣсями на другомъ концѣ передней, когда въ то же самое отверзтіе вошелъ мальчикъ лѣтъ двѣнадцати, съ чертами очень похожими на черты моего проводника, такъ что они очевидно казались сыномъ и отцомъ. Увидѣвъ меня, ребенокъ вскрикнулъ и поднялъ трость, похожую на ту, которая была въ рукахъ у моего проводника, какъ-бы съ угрозой. По одному слову старшаго, онъ опустилъ ее. Они поговорили между собой нѣсколько минутъ, разсматривая меня все время. Ребенокъ дотронулся до моего платья, погладилъ лицо съ очевиднымъ любопытствомъ, издавъ звукъ похожій на смѣхъ, но болѣе сдержанной веселости, чѣмъ нашъ смѣхъ. Вдругъ крыша передней раскрылась и спустилась платформа, очевидно сдѣланная въ-родѣ подъемныхъ лѣстницъ въ гостинницахъ и кладовыхъ для того, чтобы подниматься изъ одного этажа въ другой.

Незнакомецъ сѣлъ самъ, посадилъ ребенка на платформу и знакомъ велѣлъ мнѣ сдѣлать то же самое, что я и сдѣлалъ. Мы поднимались быстро и безопасно, и вышли въ корридорѣ съ дверями съ каждой стороны.

Въ одну изъ этихъ дверей меня ввели въ комнату, убранную съ восточнымъ великолѣпіемъ; стѣны были обшиты тонкимъ деревомъ, металлами и необдѣланными драгоцѣнными каменьями. Подушекъ и дивановъ было множество; отверзтія для оконъ были, но безъ стеколъ, и доходили до пола; проходя мимо, я примѣтилъ, что эти отверзтія вели на обширные балконы и возвышались надъ освѣщенными ландшафтами. Въ клѣткахъ, висѣвшихъ на потолкѣ, сидѣли птицы странной формы, съ яркими перьями, которыя при нашемъ входѣ запѣли вродѣ нашихъ снигирей. Восхитительное благоуханіе изъ золотыхъ жаровенъ изящнаго чекана наполняло воздухъ. Нѣсколько автоматовъ, въ-родѣ того, котораго я видѣлъ, стояли безмолвно и неподвижно у стѣнъ. Незнакомецъ посадилъ меня возлѣ себя на диванѣ и опять заговорилъ со мною, и я опять заговорилъ, но мы все-таки не понимали другъ друга.

Но теперь я началъ чувствовать дѣйствіе удара, полученнаго мною отъ обломка обрушившейся скалы, гораздо сильнѣе, чѣмъ чувствовалъ до-сихъ-поръ.

Мною овладѣло ощущеніе дурноты и слабости, сопровождаемое сильной, пронзительной болью въ головѣ и шеѣ. Я откинулся на спинку дивана и старался напрасно удержать стонъ. При этомъ ребенокъ, который до этихъ поръ глядѣлъ на меня, съ недовѣріемъ или отвращеніемъ, сталъ возлѣ меня на колѣна, чтобы поддержать меня, взялъ въ обѣ свои руки мою руку, дотронулся до моего лба и тихо на него дышалъ. Чрезъ нѣсколько минутъ боль моя прекратилась; сонное, счастливое спокойствіе овладѣло мною; я заснулъ.

Какъ долго оставался въ этомъ положеніи я не знаю, но когда проснулся, я почувствовалъ, что оправился совершенно. Глаза мои увидали группу безмолвныхъ фигуръ, сидѣвшихъ около меня съ серьезностью и спокойствіемъ восточныхъ жителей; всѣ были болѣе или менѣе похожи на перваго незнакомца; тѣ же самыя крылья, та же самая одежда, тѣ же самыя сфинксоподобныя черты, съ глубокими, черными глазами, съ цвѣтомъ лица какъ у краснокожихъ, а болѣе всего съ типомъ той же самой породы — породы похожей на человѣческую, но несравненно сильнѣе по формѣ и величественнѣе по наружности, и внушающую то же самое невыразимое чувство страха. А между-тѣмъ каждая физіономія была кротка, спокойна и даже имѣла ласковое выраженіе. Довольно странно показалось мнѣ, что въ этомъ самомъ спокойствіи и въ этомъ самомъ благодушіи заключалась тайна страха, внушаемаго физіономіями. Это происходило отъ отсутствія линій и тѣней, оставляемыхъ заботами, горестями, страстями и грѣхомъ на лицахъ людей, какъ бываетъ на лицахъ статуй боговъ, или какимъ въ глазахъ осиротѣлыхъ христіанъ кажется спокойное чело мертвеца.

Я почувствовалъ теплую руку на моемъ плечѣ; это была рука ребенка. Въ глазахъ проглядывали какое-то надменное состраданіе и нѣжность, съ какими мы смотримъ на страданія птицы или бабочки. Я задрожалъ отъ этого прикосновенія — я задрожалъ отъ этого взгляда. Мною овладѣло смутное впечатлѣніе, что еслибъ этотъ ребенокъ захотѣлъ, то онъ могъ бы убить меня, какъ человѣкъ можетъ убить птицу или бабочку. Ребенка, казалось, огорчило мое отвращеніе; онъ отошелъ отъ меня и сталъ у окна. Другіе продолжали разговаривать тихимъ голосомъ между собою и по взглядамъ ихъ на меня я могъ примѣтить, что былъ предметомъ ихъ разговора. Въ особенности одинъ какъ-будто настаивалъ на какомъ-то предложеніи, касавшемся меня, съ человѣкомъ, съ которымъ я встрѣтился прежде всѣхъ, а тотъ движеніями своими какъ-будто соглашался на это, какъ вдругъ ребенокъ отошелъ отъ окна, сталъ между мною и другими фигурами, какъ-бы защищая меня, и заговорилъ быстро и горячо. По какому-то инстинкту я почувствовалъ, что ребенокъ, котораго я прежде опасался, проситъ за меня. Прежде чѣмъ онъ пересталъ говорить, другой незнакомецъ вошелъ въ комнату. Онъ казался старше другихъ хотя не очень старъ: физіономія его, не такая спокойная, какъ ихъ, хотя съ такими же правильными чертами, показалась мнѣ болѣе приближающейся къ человѣческой. Онъ спокойно выслушалъ слова, сказанныя ему прежде моимъ проводникомъ, потомъ двумя другими и наконецъ ребенкомъ потомъ обернулся ко мнѣ и заговорилъ со мною, не словами, а знаками и движеніями. Мнѣ показалось, что я совершенно понялъ ихъ, и не ошибся. Я понялъ, что онъ спрашиваетъ, откуда я. Я протянулъ руку и указалъ на дорогу, по которой я пришелъ отъ пропасти; потомъ мнѣ пришла въ голову мысль. Я вынулъ записную книжку и набросалъ на пустомъ листѣ грубый эскизъ закраины скалы, веревку и себя, уцѣпившагося за нее; потомъ нижнюю скалу, голову пресмыкающагося и безжизненное тѣло моего друга. Я далъ эти первобытные гіероглифы тому, кто спрашивалъ меня, и тотъ, осмотрѣвъ ихъ съ серьезнымъ видомъ, передалъ своему ближайшему сосѣду, и такимъ образомъ это обошло всю группу. Существо, прежде всѣхъ встрѣченное мною, сказало тогда нѣсколько словъ, и ребенокъ, который подошелъ и смотрѣлъ на мой рисунокъ, кивнулъ головой, какъ бы понимая его значеніе, и вернувшись къ окну, распустилъ крылья, привязанныя къ его тѣлу, стряхнулъ ихъ раза два и вылетѣлъ въ окно. Я съ изумленіемъ вскочилъ и поспѣшилъ къ окну. Ребенокъ былъ уже на воздухѣ, поддерживаемый крыльями, которыми онъ не махалъ какъ птица, но которыя возвышались надъ головой его и, повидимому, поднимали его вверхъ безъ малѣйшаго его усилія. Его полетъ казался такъ же быстръ, какъ и орлиный, и я примѣтилъ, что онъ летитъ къ той скалѣ, съ которой я спустился и которая виднѣлась ясно въ блестящей атмосферѣ. Чрезъ нѣсколько минутъ онъ вернулся, влетѣлъ въ тоже отверзтіе, изъ котораго вылетѣлъ, и бросилъ на полъ веревку и крюкъ, оставленные мною, когда я спустился со скалы. Присутствующія существа размѣнялись нѣсколькими тихими словами; одинъ дотронулся до автомата, который выскользнулъ изъ комнаты; потомъ, пришедшій послѣ всѣхъ и объяснявшійся со мною знаками, всталъ, взялъ меня за руку и вывелъ въ корридоръ. Тамъ ожидала насъ платформа, на которой я поднимался; мы сѣли на нее и спустились въ нижнюю переднюю. Мой новый спутникъ, все держа меня за руку, вывелъ изъ зданія на улицу (такъ сказать), разстилавшуюся предъ нами, съ зданіями каждой стороны, отдѣленными одно отъ другого садами, пестрѣвшими богатой растительностью и странными цвѣтами. Въ этихъ садахъ, раздѣленныхъ одинъ отъ другого низкими стѣнами, и на дорогѣ медленно прохаживались фигуры похожія на тѣ, которыхъ я видѣлъ. Нѣкоторые прохожіе, примѣтивъ меня, приблизились къ моему проводнику, очевидно по ихъ тону, взглядамъ и движеніямъ спрашивали его обо мнѣ. Чрезъ нѣсколько минутъ около насъ собралась толпа, разсматривая меня съ большимъ любопытствомъ, какъ-будто какого-то рѣдкаго дикаго звѣря. Однако, даже удовлетворяя свое любопытство, они сохраняли серьезное и вѣжливое обращеніе, и размѣнявшись нѣсколькими словами съ моимъ проводникомъ, который показался мнѣ недоволенъ препятствіемъ нашему пути, они отошли съ величественнымъ наклоненіемъ головы и продолжали свои путь съ спокойнымъ ровнодушіемъ На половинѣ этой улицы мы остановились у зданія, отличавшагося отъ тѣхъ, мимо которыхъ мы проходили до-сихъ-поръ, тѣмъ, что оно составляло три стороны обширнаго двора, съ высокими пирамидальными башнями по угламъ; въ открытомъ пространствѣ между боками былъ кругообразный фонтанъ колоссальныхъ размѣровъ, бросавшій ослѣпительную струю, какъ мнѣ показалось, огня. Мы вошли въ зданіе въ отворенную дверь и въ огромную залу, въ которой было множество дѣтей, занятыхъ работою точно будто въ какой-нибудь большой фабрикѣ. Въ стѣнѣ была огромная машина, находившаяся въ полномъ дѣйствіи, съ колесами и цилиндрами, похожая на наши паровыя машины, кромѣ того, что она была украшена драгоцѣнными камнями и металлами и пропускала блѣдную фосфорическую атмосферу измѣнчиваго свѣта. Многія дѣти занимались какой-то таинственной работой у этой машины, а другія сидѣли за столами. Мнѣ не позволили долго остаться, чтобы разсмотрѣть, какого рода было ихъ занятіе. Не слышалось ни одного молодого голоса — ни одно молодое лицо не обернулось взглянуть на насъ. Они всѣ сидѣли тихо и неподвижно, какъ призраки, среди которыхъ проходятъ непримѣтно живые.

Выйдя изъ этой залы, проводникъ повелъ меня по галереѣ, богато разрисованной, по отдѣленіямъ, съ варварской примѣсью золота къ краскамъ, какъ картины Людовика Кранака. Сюжеты, изображенные на этихъ стѣнахъ, должно быть, представляли историческія событія той породы, среди которой я находился. Во всѣхъ картинахъ тутъ были фигуры по большей части похожіе на мужчинъ, видѣнныхъ мною, но не всѣ въ такой одеждѣ и не всѣ съ крыльями. Тутъ были также изображенія различныхъ звѣрей и птицъ, совершенно мнѣ неизвѣстныхъ, а грунтъ изображалъ ландшафты или строенія. На сколько я могъ судить на основаніи моихъ недостаточныхъ свѣдѣніи въ живописи, эта живопись казалась мнѣ очень правильна по рисунку и очень богатаго колорита, и показывала совершенное знаніе перспективы; но такъ какъ подробности были сдѣланы не по правиламъ, признаваемымъ нашими художниками, и не имѣли, такъ сказать, центра, эфектъ былъ смутный, странный, безпорядочный — это были какіе-то разнородные отрывки мечты объ искусствѣ.

Мы вошли въ комнату умѣренной величины, въ которой собралось, какъ я послѣ узналъ, семейство моего проводника, сидѣвшее за обѣденнымъ столомъ. Это были жена, дочь и два сына моего проводника. Я сейчасъ узналъ разницу половъ, хотя обѣ женщины были выше и большихъ размѣровъ, чѣмъ мужчины, и физіономіи ихъ если были еще симметричнѣе, а въ очертаніяхъ не имѣли той нѣжности и робости въ выраженіи, которыя придаютъ очарованіе лицу женщинъ на поверхности земли. У жены крыльевъ не было, а у дочери крылья были длиннѣе чѣмъ у мужчинъ.

Проводникъ мой произнесъ нѣсколько словъ, при которыхъ всѣ сидѣвшіе встали и съ тою любезной кротостью въ лицѣ и въ обращеніи, которую я примѣтилъ прежде и которая въ сущности составляетъ принадлежность этой могущественной расы, привѣтствовали меня по-своему, то-есть очень нѣжно приложились рукою къ головѣ и произнесли мягкій, шепелеватый, односложный звукъ Си, равняющійся слову; здравствуйте.

Хозяйка дома посадила меня возлѣ себя и наложила чего-то съ блюда на золотую тарелку, поставленную предо мной.

Пока я ѣлъ (и хотя мясо было для меня ново, я удивлялся болѣе его нѣжности, чѣмъ странности вкуса), мои собесѣдники спокойно разговаривали и, на сколько я могъ примѣтить, вѣжливо воздерживались прямо упоминать обо мнѣ или пристально разсматривать мою наружность. Однако, я былъ первымъ существомъ того вида человѣческой породы, къ которой я принадлежу, увидѣннымъ ими, и слѣдовательно они смотрѣли на меня какъ на самый любопытный и рѣдкій феноменъ. Но грубость неизвѣстна этимъ людямъ и самыхъ маленькихъ дѣтей учатъ презирать обнаруживаніе всякаго сильнаго чувства. Когда обѣдъ кончился, мой проводникъ опять взялъ меня за руку и, вернувшись въ галерею, дотронулся до металлической дощечки, исписанной странными фигурами, которую я справедливо счелъ одного свойства съ нашими телеграфами. Спустилась платформа, но на этотъ разъ мы поднялись гораздо выше, чѣмъ въ первомъ зданіи, и очутились въ комнатѣ умѣренныхъ размѣровъ, общій видъ которой подходилъ къ обычаямъ посѣтителя изъ верхняго міра. На стѣнахъ были полки, какъ казалось, съ книгами, и дѣйствительно это были книги, по большей частью очень маленькія, какъ наши изданія въ двѣнадцатую долю формата, переплетенныя въ тонкія металлическія пластинки. Тутъ были разные странные механическіе приборы, повидимому модели, въ родѣ тѣхъ, какіе можно видѣть въ кабинетѣ механика. Четыре автомата (механическіе приборы, замѣняющіе у этихъ людей прислугу) стояли, какъ привидѣнія, въ каждомъ углу. Въ углубленіи стояла низкая кровать. Окна съ отдернутыми занавѣсками изъ какой-то волокнистой ткани выходили на большой балконъ. Хозяинъ мой вышелъ на балконъ; я за нимъ. Мы были въ самомъ верхнемъ этажѣ одной изъ краеугольныхъ пирамидъ и видъ съ этой стороны имѣлъ дикую и торжественную красоту, которую невозможно описать; длинные ряды крутыхъ скалъ, составлявшихъ вдали задній планъ, промежуточныя долины съ мистической разноцвѣтной зеленью, плескъ воды, походившей на струи розоватаго пламени, ясный свѣтъ, разливаемый на все миріадами фонарей — все составляло такую картину, описать которую не могутъ слова мои, такъ она была великолѣпна и вмѣстѣ такъ мрачна, такъ прелестна и вмѣстѣ съ тѣмъ такъ ужасна.

Но мое вниманіе скоро было отвлечено отъ этихъ нижнихъ ландшафтовъ. Вдругъ, словно снизу съ улицы, раздалась веселая музыка; потомъ крылатое существо поднялось на воздухъ, другое погналось за первымъ, потомъ еще и еще, и наконецъ густая толпа наполнила воздухъ, но какъ описать фантастическую грацію этихъ фигуръ въ ихъ извилистыхъ движеніяхъ? Онѣ, повидимому, забавлялись какою-то игрой, то составляли противоположные эскадроны, то расходились, то одна группа наступала на другую, поднималась вверхъ, спускалась, переплеталась, отдѣлялась, все въ тактъ музыки, игравшей внизу, какъ въ пляскѣ баснословныхъ пери.

Я съ лихорадочнымъ изумленіемъ взглянулъ на моего хозяина. Я осмѣлился дотронуться рукою до огромныхъ крыльевъ сложенныхъ на его груди, и при этомъ легкое электрическое сотрясеніе пробѣжало по мнѣ. Я со страхомъ попятился назадъ; хозяинъ мой улыбнулся и, какъ бы вѣжливо желая удовлетворить мое любопытство, медленно распустилъ свои крылья. Тогда я примѣтилъ, что его нижняя одежда раздулась, какъ пузырь, наполненный воздухомъ. Руки какъ-будто проскользнули подъ крылья и чрезъ минуту онъ вылетѣлъ въ свѣтлую атмосферу и парилъ тамъ неподвижно и съ распростертыми крыльями, какъ орелъ, грѣющійся на солнцѣ. Потомъ, быстро, какъ орелъ, ринулся онъ въ средину одной изъ группъ, слегка пробиваясь сквозь нее, и также внезапно поднялся опять наверхъ. Тутъ три фигуры, изъ которыхъ въ одной я узналъ дочь моего хозяина, отдѣлились отъ остальныхъ и послѣдовали за нимъ, какъ птица играючи слѣдуетъ за другою птицей. Глаза мои, ослѣпленные свѣтомъ и толпой, перестали различать коловратныя движенія и эволюціи этихъ крылатыхъ существъ, какъ вдругъ хозяинъ мой вынырнулъ изъ толпы и опустился возлѣ меня.

Странность всего видѣннаго мною начала быстро дѣйствовать на мои чувства; мои мысли начали путаться. Хотя я не былъ наклоненъ къ суевѣрію, хотя не думалъ до-сихъ-поръ, чтобы человѣкъ могъ вступать въ сношенія съ демонами, я чувствовалъ тотъ ужасъ, то дикое волненіе, которое въ готическія времена могло заставить путешественника убѣдить себя, что онъ присутствовалъ при шабашѣ чертей и вѣдьмъ. Я смутно помню, что пытался пылкими движеніями, заклинаніями и громкими безсвязными словами отогнать моего вѣжливаго и снисходительнаго хозяина; смутно помню его кроткія старанія успокоить меня, его разумное предположеніе, что мои испугъ и заблужденіе были возбуждены различіемъ между нами въ формѣ и въ движеніяхъ, которыя крылья дѣлали еще замѣтнѣе, кроткую улыбку, съ какою онъ старался разсѣять мой испугъ, бросивъ крылья на полъ и стараясь показать мнѣ, что это болѣе ничего какъ механическое изобрѣтеніе. Это внезапное превращеніе только увеличило мой ужасъ, и такъ какъ сильный страхъ часто высказывается отчаянной смѣлостью я бросился и схватилъ его за горло, какъ дикій звѣрь. Въ одно мгновеніе я былъ брошенъ на земь какъ бы отъ электрическаго удара, и послѣдніе смутные образы, представлявшіеся глазамъ моимъ прежде чѣмъ я лишился чувствъ, были — хозяинъ мой, стоявшій на колѣнахъ возлѣ меня и приложившій руку къ моему лбу, и прелестное спокойное лицо его дочери съ большими, глубокими, непроницаемыми глазами, устремленными на мои глаза.

Глава VI.

Я оставался въ этомъ безсознательномъ состояніи, какъ впослѣдствіи узналъ, много дней, даже нѣсколько недѣль, по нашему исчисленію времени. Когда опомнился, я находился въ незнакомой комнатѣ; мой хозяинъ и вся его семья стояли около меня и, къ моему крайнему изумленію, дочь моего хозяина заговорила со мною на моемъ родномъ языкѣ, но съ слегка иностраннымъ произношеніемъ.

— Какъ вы себя чувствуете? спросила она.

Нѣсколько минутъ не могъ я опомниться отъ изумленія, наконецъ пролепеталъ:

— Вы знаете мой языкъ? Какъ? Кто вы?

Хозяинъ мой улыбнулся и сдѣлалъ знакъ одному изъ своихъ сыновей, который взялъ тогда со стола тонкій металлическій листъ, на которомъ были нарисованы разныя фигуры — домъ, дерево, птица, человѣкъ и пр.

Въ этихъ рисункахъ я узналъ мой собственный способъ рисованія. Подъ каждой фигурою было написано названіе на моемъ языкѣ и моимъ почеркомъ, а другимъ почеркомъ было написано подъ этимъ слово незнакомое мнѣ. Хозяинъ мой сказалъ:

— Такимъ образомъ начали мы; моя дочь Зи, принадлежащая къ Коллегіи Мудрецовъ, была вашей учительницей и нашей также…

Тутъ Зи подала мнѣ другіе металлическіе листы, на которыхъ моимъ почеркомъ были написаны прежде слова, потомъ фразы. Подъ каждымъ словамъ и подъ каждой фразой были незнакомыя буквы, написанныя другой рукой. Собравшись съ мыслями, я понялъ, что такимъ образомъ былъ составленъ грубый словарь. Неужели онъ былъ составленъ въ то время, пока я находился во снѣ?