ОЗ 1848 (ДО)

Предисловіе переводчика.

Предлагая читателямъ переводъ съ гётева переложенія старинной германской поэмы «Рейнеке-Фуксъ», нелишнимъ считаемъ вкратцѣ изложить исторію ея появленія въ Германіи.

До самаго 1709 года, т. е. въ-продолженіе двухъ столѣтій, какъ поэма эта пользовалась народностію въ Германіи, была множество разъ издаваема, переводима не только съ нижне-германскаго нарѣчія на верхне-германское, но почти на всѣ европейскіе языки — истинный авторъ ея оставался неизвѣстенъ, не смотря на всѣ разъисканія германскихъ ученыхъ. Всѣ изданія этой поэмы, явившіяся съ 1522 до половины восьмнадцатаго столѣтія въ Германіи, Голландіи, Англіи, Даніи и Швеціи, не исключая и французскихъ, не носятъ на себѣ имени автора. Такъ-какъ содержаніе этой поэмы сатирическое, и сатира ея, устремленная на всѣ сословія, въ-особенности нападаетъ на пороки сильныхъ, то сначала въ упорномъ умалчиваніи имени поэта видѣли благоразумную осторожность съ его стороны, боязнь навлечь на себя гоненія. И это мнѣніе продолжалось до Ролленгагена, который, въ 1596 году, въ-предисловіи къ своимъ Froschmäussler, называетъ авторомъ поэмы «Рейнеке-Фуксъ» Саксонца Николая Баумана. По словамъ его, Бауманъ служилъ совѣтникомъ и секретаремъ въ Юлихѣ, въ герцогской канцеляріи, но, оклеветанный въ-послѣдствіи и впавшій въ немилость, принужденъ былъ съ опасностію жизни бѣжать къ мекленбургскому двору, гдѣ и вступилъ въ должность секретаря у герцога Магнуса и сталъ его любимцемъ. Тамъ-то, въ Юлихѣ, онъ и написалъ свою поэмы, «въ-слѣдствіе собственнаго опыта», какъ говоритъ Ролленгагенъ. Мнѣніе это было подкрѣплено ростокскимъ книгопечатникомъ Лудвигомъ Дицомъ, издавшимъ эту поэму въ 1522, и знаменитымъ въ то время полигисторомъ и библіофиломъ Моргофомъ, и такимъ-образомъ сдѣлалось общимъ до 1709 года, когда впервые произнесено было имя настоящаго ея автора. Счастіе этого открытія принадлежитъ Фридриху-Августу Гакманну, учителю въ Гельмштедтѣ. Ему посчастливилось какъ-то достать чрезвычайно-рѣдкій и, можетъ-быть, единственный экземпляръ самаго перваго изданія поэмы. Онъ объявилъ объ этомъ ученому міру въ академической нотѣ, въ которой, распространившись о достоинствѣ поэмы, опровергаетъ мнѣніе Гольдстадта и Моргофа тѣмъ, что по доставшемуся ему экземпляру перваго изданія видно, что настоящій авторъ ея есть Гейнрихъ фон-Алькмаеръ, что она впервые явилась въ Любекѣ, въ 1498, а не въ 1522 году, на нижне-германскомъ нарѣчіи, и что Бауманъ только перепечаталъ это неизвѣстное и, вѣроятно, въ самомъ маломъ числѣ экземпляровъ отпечатанное изданіе, снабдивъ его отъ себя политическими и моральными примѣчаніями.

Предисловіе къ своему изданію, Гейнрихъ фон-Алькмаеръ начинаетъ слѣдующимъ образомъ:

«Встарину, прежде, нежели Богъ искупилъ родъ человѣческій, прежде, нежели Господь нашъ Спаситель, истинный Богъ и человѣкъ, въ человѣчествѣ своемъ страшную смерть претерпѣлъ, изъ мертвыхъ воскресъ и превыше всѣхъ небесъ вознесся, откуда онъ снова снидетъ судитъ живыхъ и мертвыхъ — встарину, повторяю, было много естественно-мудрыхъ мужей, любившихъ по собственному выбору мудрость и искусства, и называемыхъ философами, что на нашемъ языкѣ то же означаетъ, что любитель мудрости и искусства. Нѣкоторые изъ нихъ назывались также поэтами, т. е. стихотворцами и сочинителями исторій и приключеній, или примѣровъ и басень. Нѣкоторые изъ нихъ поучали народъ добродѣтели и мудрости и излагали свое ученіе въ книгахъ и писаніяхъ. Были и другіе, переложившіе для насъ ученіе свое въ стихи и оставившіе его намъ въ примѣрахъ и басняхъ, съ тѣмъ, чтобъ ихъ ученіе и трудъ лучше оставались въ памяти. Между этими послѣдними нашелся одинъ, написавшій на пользу и въ назиданіе людямъ исторію и басню о Рейнеке-Лисѣ, весьма-занимательную въ чтеніи и въ слушаніи и исполненную мудрости, добрыхъ примѣровъ и назидательности. Читать же ученіе такихъ поэтовъ и не понимать его — значитъ не пріобрѣсть ни пользы, ни выгоды.»

Далѣе, въ предисловіи своемъ, онъ говоритъ, что онъ, Гейнрихъ фон-Алькмаеръ, учитель и гофмейстеръ при дворѣ герцога лотарингскаго, перевелъ эту поэму съ французскаго «во славу Божію и въ спасительную пользу тѣхъ, которые прочтутъ ее». Для яснѣйшаго же уразумѣнія своей книги, онъ замѣчаетъ, что человѣческій родъ раздѣленъ на четыре сословія:

Первое сословіе состоитъ изъ людей, трудящихся въ потѣ лица своего и трудомъ хлѣбъ свой добывающихъ, какъ, напр., крестьяне, служащіе, мастеровые и проч. Это сословіе находитъ у автора представителей въ звѣряхъ трудящихся, какъ-то: лошади, ослы, лошаки, волы и проч.

Изъ этого сословія, продолжаетъ авторъ, происходятъ остальныя три, изъ которыхъ:

Первое, составляютъ мѣщане и купцы, кормящіеся сбытомъ товара и живущіе барышомъ. Съ ними авторъ сравниваетъ такихъ звѣрей, которые живутъ на всемъ готовомъ, пріобрѣтаемомъ ими частію изъ земли, частію съ деревьевъ и проч., какъ, напр., бѣлка, заяцъ, кроликъ и такъ далѣе.

Второе сословіе — то, которое живетъ другими сословіями… Хотя о духовенствѣ онъ говоритъ только вскользь, однако не пропускаетъ случая разными обиняками кольнуть его за скупость и нецѣломудріе — грѣхи весьма-обыкновенные въ то время въ католическомъ духовенствѣ; авторитетъ папской власти начиналъ уже падать, въ общемъ мнѣніи росли сѣмена реформы, и католическое духовенство перестало подавать мірянамъ примѣры христіанскихъ добродѣтелей.

Третье и четвертое сословіе составляютъ независимые владѣльцы и сильные міра сего. Авторъ представляетъ ихъ въ образѣ волка, медвѣдя, леопарда и проч. Господъ, стоящихъ на нѣсколько нисшей степени по сану, какъ на-примѣръ, ленныхъ владѣльцевъ и вообще васалловъ, поэтъ сравниваетъ съ лисицей, обезьяной, собакой и проч.; слугъ же ихъ, рейтаровъ и щитоносцевъ — съ маленькими кусающимися звѣрками, съ куницей, горностаемъ и такъ далѣе.

Королю и всѣмъ его приспѣшникамъ, также нѣкоторымъ лицамъ изъ простаго народа, даны въ поэмѣ еще особыя придаточныя названія «ради ритма и для вящшаго удовольствія читателей и слушателей», какъ выражается авторъ. Такъ льва-короля называетъ онъ Нобелемъ; ближайшаго къ нему по сану герцога, князя или барона-медвѣдя — Брауномъ; волка Изегримомъ; ли’са, леннаго владѣльца — Рейнеке, лисицу — госпожею Армелиною, барсука Гримбартомъ, дикую кошку Альзою, кота Гинце, обезьяну Мартыномъ, козла Германомъ, козу Метке, барана Беллиномъ, зайца Лампе, осла Больдевиномъ, собаку крупной породы Риномъ, маленькую собачку Вакерлосомъ (трусикомъ), бобра Бокертомъ и т. д., и т. д.

Заимствовалъ ли авторъ точно содержаніе своей поэмы съ французскаго, какъ самъ признается? — достовѣрно неизвѣстно. Вердье въ своей французской библіотекѣ утвердительно говоритъ, что существуетъ книга подъ заглавіемъ: «Reynіer le renard, hіstoіre très joyeuse et récréatіve, и прибавляетъ: contenant 70 Chapіtres, іmprіmée en deux langages, françaіs et bas allemand á Anvers (8) par Chrіstophle Plantіn 1566.» Но по самому уже году можно предполагать навѣрно, что эта книга не могла служить оригиналомъ, а скорѣе была сама переведена съ нѣмецкаго. Кромѣ того, въ сочиненіи аббата Масьё, Hіstoіre de la poësіe françaіse, говорится объ одномъ Жокмарѣ Желе, который въ царствованіе Филиппа-Прекраснаго написалъ романъ Du nouveau renard въ 1290 году. Но такъ-какъ книга эта вовсе неизвѣстна, то и нельзя сдѣлать никакого положительнаго заключенія, до какой степени Гейнрихъ фон-Алькмаеръ воспользовался ею, да и точно ли еще ею воспользовался. Не говоря уже о народности, которою проникнута вся его поэма, мѣстный колоритъ служитъ порукою того, что она скорѣе созданіе самостоятельное, чѣмъ переводное. Дѣйствіе въ ней происходитъ частію во Фландріи, частію въ смежной съ нею Германіи. Изъ Ахена, Гента, Люттиха и всей Фландріи читатель переносится въ Юлихъ, въ Арденнскій-Лѣсъ. Коронованіе королей происходитъ въ Ахенѣ, а не въ Парижѣ, или Реймсѣ. Все это позволяетъ заключать, что авторъ уроженецъ нидерландскій; что если есть на французскомъ языкѣ сказка «О Лисицѣ», то это можетъ служить доказательствомъ развѣ того только, что преданіе объ одномъ и томъ же лицѣ существуетъ иногда у разныхъ народовъ и каждый воспроизводитъ его по-свРему, сообразно съ своею дѣйствительностью.

КАкъ бы то ни было, но поэма эта съ 1522 года начала пользоваться въ Германіи необыкновенною народностью. Первое изданіе, какъ мы уже упомянули, явилось въ стихахъ на нижне-германскомъ (plattdeutsch), или нижне-саксонскомъ языкѣ, и на фризскомъ нарѣчіи, подъ заглавіемъ Rynke de Vos. За этимъ изданіемъ слѣдовало множество другихъ изданій и переводовъ. Замѣчательнѣйшими между ними считаютъ изданіе Готшеда въ Лейпцигѣ и Амстердамѣ 1752, съ гравюрами, и Сольтау въ шуточныхъ стихахъ (Knіttelversen) 1803 года. Въ 1794 году, Гёте перевелъ эту поэму на нѣмецкій языкъ [Кромѣ того, она переведена почти на всѣ европейскіе языки и даже на еврейскій].

Алькмаеръ говоритъ въ своемъ предисловіи, со всѣмъ простодушіемъ и наивностію того времени, что онъ написалъ свою поэму «во славу Божію и въ спасительную пользу тѣхъ, которые прочтутъ ее». Очень-вѣроятно, что онъ написалъ ее безъ всякой другой цѣли и другаго побужденія, кромѣ внутренней потребности. Но съ какимъ бы намѣреніемъ ни прикоснулся къ чему-нибудь своимъ художественнымъ смысломъ человѣкъ геніальный — все выходитъ у него вѣчно и необходимо. Что онъ написалъ эту поэму спроста, доказывается истинно-античною объективностью его созданія. Автора въ немъ какъ-будто и не видно; не замѣтишь ни одного мѣста, ни одной сцены, обработанной имъ съ большею любовью передъ прочими: все у него ровно, стройно, все вытекаетъ само изъ себя, какъ-будто безъ его вѣдома и воли, но въ-слѣдствіе строгой необходимости разъ-завязанныхъ имъ происшествій. Въ его созданіи, какъ въ зеркалѣ, отразились тогдашніе нравы, обычаи, тогдашняя мораль. Всѣ сословія нашли у него своихъ представителей и выразились въ полныхъ, человѣчныхъ характерахъ. Въ нихъ наряду съ смѣшною стороною, подмѣченною поэтомъ съ поразительною вѣрностью и высказанною имъ такъ добродушно-зло, въ каждомъ лицѣ является и искупительный образъ человѣческаго величія, безъ котораго не можетъ быть полонъ ни одинъ характеръ. Ибо нѣтъ въ дѣйствительности человѣка, въ которомъ съ какой-нибудь стороны не проявилось бы человѣческое достоинство. Въ этой поэмѣ характеры общечеловѣческіе, и потому самому вѣчные. Нѣкоторыя его лица до того типичны, что ихъ встрѣчаешь и въ нашей дѣйствительности, хотя уже подъ другимъ лоскомъ, руководимыхъ другими побужденіями. И кАкъ бы ни измѣнилось общество, какими бы началами ни управлялось оно, подобные характеры никогда не переведутся. Время измѣняетъ только, облагороживаетъ иногда ихъ страсти, даетъ имъ новую пищу — кажется, и измѣнился человѣкъ и все въ немъ какъ-то стало иначе, а въ сущности онъ тотъ же Рейнеке-Лисъ, надувавшій людъ въ пятнадцатомъ столѣтіи, тотъ же Браунъ-медвѣдь, тотъ же волкъ-Изегримъ. Этимъ объясняется народность и то уваженіе, которымъ до-сихъ-поръ пользуется эта поэма въ Германіи.

На первомъ планѣ поэмы поставленъ герой ея, Рейнеке-Лисъ. Положеніе его самое затруднительное и щекотливое. Король объявилъ общій миръ и свободный пропускъ всѣмъ звѣрямъ безъ различія, и большимъ и малымъ. Ни одного звѣрка нельзя тронуть, ни одной птички съѣсть, а между-тѣмъ, Рейнеке по натурѣ своей не можетъ питаться ни травою, ни плодами — ему надо мяса. Медвѣдь, волкъ и другіе, кто посильнѣе, безнаказанно грабятъ и рѣжутъ — на нихъ никто и жаловаться не смѣетъ, потому-что они сильны, знатны и могучи. Рейнеке — владѣлецъ второстепенный; онъ не взялъ ни огромнымъ ростомъ, ни силою мышцъ. Онъ не можетъ стащить цыпленка безъ того, чтобъ на него отвсюду не посыпались жалобы и крики негодованія. Но за то природа одарила его страшнымъ умомъ и сангвиническимъ темпераментомъ. Очевидно, что при такихъ обстоятельствахъ, при такой вопіюще-несправедливой обстановкѣ его жизни, этотъ умъ долженъ измѣниться въ пронырливость, лукавство, пройдошество, этотъ темпераментъ сдѣлаться основаніемъ и средствомъ изобрѣтательной подлости, двуличія и ханжества. Рейнеке понялъ, что иначе онъ жить не можетъ, что его задавитъ первымъ сосѣдъ посильнѣе, и вотъ онъ съ полнымъ сознаніемъ, въ-слѣдствіе необезпеченности своего положенія, дѣлается страшнымъ подлецомъ. Вступивъ, такимъ-образомъ, въ борьбу, онъ болѣе-и-болѣе ожесточается, озлобливается противъ всѣхъ, потому-что и конца ей не видитъ и наконецъ подличать становится уже для него потребностію. Сверхъ-того, сангвиническій темпераментъ безпрестанно побуждаетъ его къ удали, къ проказамъ, и онъ часто безъ всякой пользы для себя, даже по-большой-части во вредъ себѣ дѣлаетъ разныя низости изъ одного только удовольствія дѣлать зло. Трусить онъ начинаетъ только тогда, когда опасность виситъ у него на носу; до тѣхъ же поръ, онъ храбръ до хвастовства, считаетъ весь дворъ за ничто, говоритъ, что онъ всѣхъ ихъ тамъ одурачитъ, въ дугу согнетъ, что ему стРитъ только явиться и пр. Вообще, блеснуть, пустить пыль въ глаза, рисоваться — его страсть. Онъ иногда рисуется и передъ женою. Но когда опасность близка, онъ упадаетъ духомъ, имъ тогда вполнѣ овладѣваетъ религіозное чувство, и онъ спѣшитъ поскорѣе покаяться въ грѣхахъ, исповѣдаться. Но это съ нимъ бываетъ только передъ опасностью. Не успѣетъ онъ сойдтись съ ней лицомъ-къ-лицу, какъ уже воскресаетъ духомъ, умъ его сильно работаетъ и искусная рѣчь льется у него въ собственную защиту. Онъ не затрудняется въ средствахъ: очернить память отца, оклеветать друзей для него ничего не значитъ. Но вотъ еще черта въ его характерѣ: онъ любитъ лгать и лжетъ на каждомъ шагу; но если ему приходится лгать по нуждѣ, ex offіcіo, имъ овладѣваетъ непріятное чувство, похожее на укоръ собственнаго сознанія. Такъ, передъ самою казнію, увидѣвъ возможность избавиться отъ петли, онъ говоритъ самъ себѣ:

«Только ужь лгать мнѣ прійдется, какъ я не лгалъ еще съ роду!»

Дѣло въ томъ, что онъ любитъ лгать, но по вдохновенію, и во лжи своей становится истиннымъ художникомъ. Его сказка о кладѣ короля Эммериха до того художественна, до того богата самыми мельчайшими подробностями, что ей труднѣе не повѣрить, чѣмъ повѣрить. Онъ художникъ по своей натурѣ, и этотъ артистическій элементъ проявляется во всѣхъ его проказахъ и плутняхъ. Онъ съ самаго начала такъ ведетъ свои проказы, что непремѣнно къ концу разъиграетъ въ каждой изъ нихъ маленькую драму съ заранѣе-задуманной развязкой и непремѣнно съ эффектомъ. Всѣ его похожденія съ волкомъ, съ медвѣдемъ, съ котомъ носятъ на себѣ этотъ характеръ. Даже собравшись умертвить зайца въ то время, какъ заманилъ его къ себѣ въ гости съ проводовъ своихъ въ пиллигримство, онъ не могъ сдѣлать этого просто: ему непремѣнно нужно было среди разговора съ женою, такъ, будто мимоходомъ, покоситься на зайца и сказать, что вотъ де-скать король мнѣ далъ его на расправу, такъ я съ нимъ сейчасъ раздѣлаюсь, и потомъ уже, когда заяцъ смутился, растерялся, напасть на него и перекуситъ ему горло. Чувствуя свое превосходство надъ всѣми со стороны ума и характера, онъ очень-хорошо знаетъ, что онъ подлецъ и почему онъ подлецъ; но отъ частыхъ увѣреній въ своей честности и любви къ правдѣ, ему случается иногда самому умилиться и повѣрить себѣ, что онъ честнѣйшій человѣкъ въ мірѣ, и за правду готовъ на смерть идти. Когда король не повѣрилъ-было сначала его сказкѣ о кладѣ, онъ, только-что избавившійся отъ казни, съ петлею еще на шеѣ, обидѣлся и дерзостью отвѣтилъ королю на его сомнѣніе.

Но за то въ домашней своей жизни, въ своемъ углу, единственномъ мѣстѣ, гдѣ ему дозволили обстоятельства принимать человѣческій образъ, какимъ нѣжнымъ супругомъ, какимъ чадолюбивымъ отцомъ является этотъ отъявленный мошенникъ, этотъ всюду безчинствующій плутъ и мерзавецъ! Такъ, въ третьей главѣ онъ прощается съ женою; такъ, въ седьмой, угощая у себя барсука, съ отеческимъ самолюбіемъ хвастается онъ своими дѣтками, разсказываетъ ихъ ранніе подвиги и потомъ ночью, томимый страхомъ, неизвѣстностью и безсонницей, приходитъ къ женѣ, проситъ ее, чтобъ она не пугалась, говоритъ, что ему необходимо снова идти къ королю: если она въ его отсутствіе услышитъ что про него, то пусть обращаетъ въ хорошую сторону и не вѣритъ злымъ слухамъ. Наконецъ, Рейнеке глубокій сердцевѣдецъ, и — что всего болѣе поражаетъ своею художественностью въ поэмѣ — говоритъ съ каждымъ лицомъ его же понятіями, его же языкомъ. Съ медвѣдемъ, съ волкомъ, съ бараномъ, съ барсукомъ особенно — у него своя рѣчь, характеръ которой вытекаетъ именно изъ полнаго сознанія, съ кѣмъ имѣетъ онъ дѣло. Съ королемъ онъ говоритъ нѣсколько торжественно, убѣдительно и сильно. Съ королевой онъ настоящій придворный, какъ-будто весь свой вѣкъ жилъ при дворѣ, осмѣливается даже на любезность, шуточки и потому очень ей нравится.

Вотъ въ немногихъ словахъ очеркъ характера Рейнека-Ли’са. Прочія лица носятъ на себѣ также полные человѣческіе образы и каждое изъ нихъ представляетъ въ себѣ полное, законченное цѣлое. Всѣ они чрезвычайно-искусно сгруппированы около главнаго лица поэмы. Король великодушенъ и добръ, въ-слѣдствіе сознанія своего могущества и силы; но по высотѣ, недоступности своего положенія, онъ въ то же время совершенно не знаетъ людей, весьма-легковѣренъ и безпрестанно вдается въ обманъ. Королева вполнѣ женщина и во всемъ вѣрна своей женской натурѣ. Такъ, на-примѣръ, разъ заступившись за Рейнеке, она, не взирая на его измѣну, не перестаетъ за него заступаться. Характеры медвѣдя, волка, кота, барсука, обезьяны, зайца и прочихъ звѣрей всѣ до одного глубоко концепированы и поразительно вѣрны.

Переводъ сдѣланъ мною по возможности подстрочно. Собственныя имена я оставилъ тѣ же, кромѣ двухъ-трехъ именъ, которыя вполнѣ переводятся на русскій; такъ, на-примѣръ, Wackerlos (Трусикъ), Hennіng (Курогонъ), и др.

______

ПЕРВАЯ ПѢСНЬ.

Троицынъ день наступилъ, праздникъ веселый; одѣлись

Въ новую зелень лѣса, поля запестрѣли цвѣтами;

На холмахъ и въ долинахъ, въ рощахъ, лѣсахъ и кусточкахъ

Зачали бойкую пѣснь вновь-ободренныя пташки;

Каждая нива дышала сладкимъ цвѣтовъ ароматомъ.

Празднично, весело небо и пестро земля красовались.

Нобель, король, дворъ созываетъ; и вотъ всѣ васаллы

Шумно идутъ на кличъ; много особъ знаменитыхъ

Съ разныхъ сторонъ и концовъ идутъ по разнымъ дорогамъ:

Лютке, журавль, и сойка Маркартъ, народъ все почтенный.

Дѣло въ томъ, что король съ баронами всѣми своими

Дворъ на славу задумалъ держать, и вотъ ихъ сзываетъ

Всѣхъ до единаго вдругъ отъ мало и до велика.

Всѣмъ налицо быть велѣлъ! и все же одинъ не явился —

Рейнеке-Лисъ шельмецъ! Въ-слѣдствіе разныхъ продѣлокъ,

Разныхъ буянствъ и безчинствъ, онъ отъ двора отстранялся.

Какъ нечистая совѣсть свѣта дневнаго боится,

Такъ боялся и Лисъ собранья особъ знаменитыхъ.

Всѣ-то съ жалобой шли, всѣхъ-то обидѣлъ разбойникъ,

Гримбарда, лишь, барсука братнина сына не трогалъ.

Первый волкъ, Изегримъ, жалобу подалъ; съ роднею

Всею своей и друзьями, со всѣмъ кумовствомъ и знакомствомъ

Онъ къ королю подступилъ и молвилъ правдивое слово:

Мудрый король-государь! васъ утруждать я рѣшился.

Мудры вы и велики, даруете каждому право,

Каждому милость: такъ сжальтесь надъ бѣднымъ васалломъ, который

Терпитъ отъ Рейнеке-Ли’са всякій срамъ и безчестье.

Пуще жь всего вы сжальтесь надъ тѣмъ, что безстыдникъ позоритъ

Часто супругу мою и всѣхъ дѣтей перепортилъ.

Ахъ! онъ ихъ кАломъ обмазалъ, острою нечистью облилъ,

Такъ-что трое малютокъ дома больны слѣпотою.

Правда, объ этихъ злодѣйствахъ давно уже мы совѣщались,

Даже и день былъ назначенъ для разсмотрѣнья всѣхъ жалобъ,

Онъ и къ присягѣ готовъ былъ идти, да вдругъ и раздумалъ,

И въ свою крѣпость скорѣе убрался. Это извѣстно

Всѣмъ почтеннымъ мужамъ, которые здѣсь собралися.

О! государь нашъ, всѣхъ притѣсненій, что плутъ мнѣ готовитъ,

Не перечислить въ словахъ многіе дни и недѣли.

Еслибъ все полотно, сколько ни дѣлаютъ въ Гентѣ,

Обратилось въ пергаментъ, на немъ и тогда не упишешь

Всѣхъ его дѣлъ и проказъ, да о нихъ и молчу я.

Только безчестье жены сильно гложетъ мнѣ сердце;

И отомщу жь за него я — будь ужь тамъ послѣ что будетъ.

Только-что Изегримъ съ видомъ унылымъ и мрачнымъ окончилъ,

Подбѣжала собачка, по имени Трусикъ, и стала

Съ королемъ по-французски бойко, красно изъясняться —

Какъ все бѣдняла она и какъ у ней только остался

Ломтикъ одинъ колбасы, запрятанный гдѣ-то далеко;

Да и тотъ Лисъ укралъ! Тутъ разсердившись воспрянулъ

Гинце, котъ, и сказалъ: мудрый король-повелитель,

Кто жь здѣсь болѣе васъ пенять на разбойника въ правѣ,

Я говорю вамъ, кто жь въ этомъ собраньи, молодъ ли, старъ ли,

Шельмеца не страшится больше, чѣмъ васъ, государя?

Трусикъ же вздоръ говоритъ все, просто не стоитъ вниманья,

Много ужь лѣтъ протекло съ-тѣхъ-поръ, какъ это случилось:

Мнѣ, не ему колбаса-то принадлежала; тогда же

Съ жалобой мнѣ должно было бъ явиться. Я на охоту,

Помню, пошелъ разъ; да на дорогѣ разсматривать началъ

Мельницу ночью, а мельникъ-то спалъ; вотъ я и подтибрилъ

Колбасу у него, ужь лучше признАюсь, и если

Трусикъ ею владѣлъ, то мнѣ онъ будь благодаренъ.

Тутъ всталъ барсъ и сказалъ: Что толку въ словахъ всѣхъ и пеняхъ!

Намъ они не помогутъ: довольно, что зло хоть открыто.

Онъ убійца и воръ! Смѣло я то подтверждаю;

Знаютъ всѣ здѣсь, что онъ способенъ на всякую пакость.

Все равно для него, еслибъ наше дворянство,

Да и самъ нашъ король добра и чести лишились;

Былъ бы радъ тому даже, когда бъ черезъ это достался

Какъ-нибудь подлецу ломтикъ жирной индѣйки.

Нѣтъ, ужь вамъ разскажу я, какъ вчера онъ жестоко

Съ зайцемъ Косымъ поступилъ; вотъ самъ онъ стоитъ передъ вами,

Смирный, святой человѣкъ! Рейнеке-Лисъ притворился

Кроткимъ и набожнымъ вдругъ, и сталъ его разнымъ обрядамъ,

Ну, и всему, поучать, что нужно знать капеллану;

Вотъ и усѣлись другъ противъ друга и начали Credo.

Только и тутъ не оставилъ старыхъ проказъ нечестивецъ;

Не взирая на миръ и всюду пропускъ свободный,

Онъ Косаго схватилъ въ острые когти и началъ

Мужа святаго таскать. По улицѣ тутъ проходилъ я;

Слышу — пѣснь началась, да вдругъ и окончилась тутъ же.

Диво взяло меня; когда жь подошелъ я поближе,

Ли’са тотчасъ узналъ; за воротъ зайца держалъ онъ

И умертвилъ бы, конечно, еслибъ, къ-счастью, дорогой

Не проходилъ я. Онъ самъ вотъ здѣсь на лицо. Посмотрите

Язвы какія на бѣдномъ, богобоязливомъ мужѣ,

Мужѣ, котораго, право, грѣшно обижать понапрасну.

И не-уже-ль, государь, и вы, господа, перенесете,

Что надъ міромъ такъ дерзко сталъ издѣваться разбойникъ?

О, тогда вы, государь, и ваше потомство упреки

Будете слышать отъ всѣхъ, кто сколько-нибудь любитъ правду.

Изегримъ также тутъ началъ: Все это весьма справедливо;

Намъ не дождаться пути отъ Рейнеке! О, еслибъ умеръ

Онъ ужь давно. Лучшебъ то было для всѣхъ мирныхъ гражданъ;

Если же даромъ все это пройдетъ ему, то онъ скоро

Многихъ съ ума посведетъ, слово мое помяните!

Гримбартъ, ли’совъ племянникъ, слово повелъ тутъ и жарко

Дядю сталъ защищать противъ всѣхъ обвиненій.

ДЮ, господинъ Изегримъ! пословица вѣдь справедлива:

Вражій языкъ не на пользу. Такъ дядѣ рѣчь бранная ваша

Въ прокъ не послужитъ, мы знаемъ. Но это пустое. Когда-бы

Онъ былъ здѣсь при дворѣ, да если бы милостью царской

Такъ же, какъ вы, наслаждался, то скаяться вамъ бы пришлося

Какъ за бранныя рѣчи, такъ и за старыя сказки.

Сами-то сколько вреда вы дядѣ надѣлали, вотъ что

Лучше скажите вы намъ; вѣдь многимъ здѣсь лицамъ извѣстно,

КЮкъ въ союзъ-то вошли вы другъ съ другомъ и клятву-то дали

Жить, какъ товарищамъ вмѣстѣ. Это стоитъ разсказа:

Дядя зимою за васъ не мало бѣды натерпѣлся.

ѣхалъ по улицѣ съ возомъ, рыбой набитымъ, крестьянинъ;

Это вы и пронюхай; страшно вамъ захотѣлось

Съ воза товару отвѣдать; а денегъ-то не было съ вами.

Вотъ и начни вы умаливать дядю; послушался дядя,

Легъ на дорогѣ и мертвымъ прикинулся. Смѣлую штуку

Дядя съигралъ, передъ Богомъ! Чуть не до рыбъ ему стало.

Вотъ подъѣхалъ крестьянинъ, видитъ въ рытвинѣ дядю,

Мигомъ мечъ вынимаетъ, хочетъ рубнуть онъ по дядѣ;

Но хитрецъ хоть бы глазомъ, лежитъ-себѣ, будто мертвый;

Поднялъ крестьянинъ его, бросилъ на возъ и заранѣ

Мысленно сталъ веселиться, что штука такая попалась.

Вотъ что для васъ, Изегримъ, дядя мой сдѣлалъ. Крестьянинъ

Дальше поѣхалъ, а Рейнеке съ воза сбросилъ всю рыбу.

Волкъ же за ними все крался, рыбу путемъ пожирая,

ѣхать наскучило дядѣ; онъ приподнялся и спрыгнулъ

Съ воза тихонько и рыбки тоже задумалъ покушать.

Но Изегримъ всю рыбу пожралъ — и налопался срашно,

Треснуть пришлося съ натуги. И рыбы ужь не было больше;

Косточки только валялись и другу онъ ихъ предлагаетъ.

Вотъ и другая продѣлка! такъ, какъ была, разскажу вамъ.

Рейнеке гдѣ-то провѣдалъ, что есть у крестьянина туша

Свѣжая, жирная; вотъ онъ волку о томъ и промолвись;

Вмѣстѣ пошли они, дружно условясь добычу и горе

Честно дѣлить пополамъ. Но на дядину долю

Только опасность досталась; самъ и въ окошко-то лазилъ,

Самъ съ натугой большою волку онъ сбросилъ добычу;

Тутъ, къ-несчастью, собаки со всѣхъ сторонъ налетѣли,

Дядю пронюхали какъ-то и зло ему шкурку порвали.

Весь израненный онъ отъ нихъ убѣжалъ и съискавши

Волка, плакаться началъ на лютую, горькую участь,

И попросилъ своей доли. Тотъ и скажи ему: славный,

Братъ-куманёкъ, я кусочикъ оставилъ тебѣ, ужь спасибо

Скажешь мнѣ за него; кушай себѣ на здоровье,

Да хорошенько гложи; а жиру-то сколько, дружище!

Ну, и принесъ онъ кусочикъ — распорку изъ дерева, вотъ-что!

Туша висѣла на ней въ избѣ у крестьянина; самъ же

Волкъ все жаркое пожралъ, такой ненасытный и алчный.

Рейнеке въ гнѣвѣ и словъ не нашелъ, но что думалъ

Сами представьте себѣ. ДЮ, государь, штукъ подобныхъ

Будетъ слишкомъ за сотню, чтС волкъ смастерилъ съ моимъ дядей!

Но объ нихъ я молчу. Потребуютъ дядю, такъ дядя

Самъ защититъ себя лучше. Но, государь-повелитель,

Я объ одномъ лишь замѣчу. Все вы слышали вмѣстѣ,

Вы, государь, и вы, господа, кЮкъ волкъ своей рѣчью

Женнину честь неразумно самъ поносилъ и позорилъ,

Между-тѣмъ, какъ горою стать за нее былъ бы долженъ.

Правда, семь лѣтъ и побольше, будетъ тому, какъ мой дядя

Сердце свое положилъ къ стопамъ Гиремунды прекрасной;

Ночью то было, средь танцевъ; волка не было дома.

Я говорю, кЮкъ все было и мнѣ потомъ стало извѣстно.

Ласково, вѣжливо, нѣжно всегда съ нимъ она обходилась;

Что же въ этомъ худаго? Она на него не пеняетъ,

По добру, по здорову живетъ — такъ что же онъ тАкъ расходился?

Будь онъ умнѣе, смолчалъ бы объ этомъ и сраму не дѣлалъ.

Дальше барсукъ говорилъ: и вотъ, хотьбы сказка о зайцѣ —

Только пустыя слова! Какъ-будто учитель не властенъ

Ученика наказать, если и глупъ и лѣнивъ онъ?

Если мальчишекъ не сѣчь и шалости даромъ пройдутъ имъ,

Глупость, лѣнь и пороки, такъ на что жь воспитанье?

Трусикъ туда же кричитъ, что вотъ, у него, за заборомъ,

Ломтикъ колбаски пропалъ; ужь лучше бъ молчалъ онъ объ этомъ:

Краденый былъ вѣдь кусокъ, слышали всѣ мы про это;

КЮкъ привалило, такъ и ушло; и кЮкъ же тутъ станешь

Дядѣ пенять, что у вора онъ отнялъ добычу? Должны же

Люди высшаго круга быть и строги и страшны

Всѣмъ ворамъ и воришкамъ. Даже, еслибъ повѣсилъ

Трусика онъ, и тогда бы правъ кругомъ онъ остался.

Но его отпустилъ онъ, пусть славитъ царя-государя;

Такъ-какъ смертью казнить довлѣетъ однимъ государямъ.

Только, какъ онъ ни бился, сколько заслугъ онъ ни дѣлалъ,

А благодарности дядя ни отъ кого здѣсь не видѣлъ.

Съ самыхъ тѣхъ поръ, какъ намъ возвѣстили миръ королевскій,

Онъ его и блюдетъ лишь. Жизнь свою измѣнилъ онъ,

ѣстъ только по-разу въ день, живетъ одиноко, какъ схимникъ,

Плоть распинаетъ свою, бичуетъ себя ежедневно,

Молится, носитъ на тѣлѣ голомъ своемъ власяницу

И ужь давно отъ дичины и пищи мясной отказался,

Какъ лишь вчера говорилъ мнѣ знакомый, его посѣтившій.

ЗЮмокъ свой Малепартусъ онъ покинулъ и строитъ

Гдѣ-то пещеру себѣ. А какъ похудѣлъ-то онъ, бѣдный,

Какъ поблѣднѣлъ отъ поста и другихъ воздержаній,

Въ томъ вы сами, конечно, взглянувъ на него, убѣдитесь.

КЮкъ же ему повредятъ навѣты враговъ его лютыхъ?

Только прійдетъ онъ сюда и всѣхъ ихъ срамомъ покроетъ.

Только-что Гримбардъ окончилъ — къ общему всѣхъ удивленью,

Съ родомъ своимъ появился пѣтухъ Курогонъ. На носилкахъ

Безъ головы и безъ шеи насѣдку несли за нимъ слѣдомъ,

Звали ее Скороножкой; была она лучшей насѣдкой.

Ахъ! и текла ея кровь, пролитая Лисомъ безпутнымъ!

Пусть же король все улышитъ! Вотъ, къ королю подступаетъ

Храбрый пѣтухъ Курогонъ съ лицомъ, омраченнымъ печалью;

Два пѣтуха за нимъ слѣдомъ также печальные идутъ.

Звался Ораломъ одинъ, и лучше его не нашли бы

Между Парижемъ и Гентомъ; другой былъ немного поменьше,

Именемъ былъ Запѣвало, тоже гладкій парнище;

Оба несли по зажженной свѣчѣ, и братьями были

Умерщвленной жены, и звали они на убійцу

Всѣ проклятія Неба! Несли же носилки другіе

Два пѣтуха помоложе, и вопли ихъ слышались всюду.

И Курогонъ тутъ промолвилъ: съ жалобой къ вамъ, государь, мы.

Сжальтесь надъ нами, взгляните, какое намъ всѣмъ поруганье!

Все отъ Рейнеке-Ли’са, король-государь нашъ, мы терпимъ.

Только зима миновала и рощи, цвѣты и лужайки

Насъ къ веселью позвали, сталъ и я любоваться

Рѣзвымъ потомствомъ своимъ, что вдругъ меня окружило.

Десять надежныхъ сынковъ, да дочекъ съ четырнадцать были

Мнѣ утѣшеньемъ; жена, насѣдка чудесная, въ лѣто

Вывела всѣхъ ихъ одна и всѣхъ возрастила на славу.

Гладкіе были такіе всѣ и довольные; пищу

Въ безопасныхъ мѣстахъ себѣ они находили.

Дворъ нашъ былъ монастырскій, съ высокой и крѣпкой оградой,

Шесть огромныхъ собакъ жили въ дому вмѣстѣ съ нами,

Нашихъ дѣтей полюбили и бдѣли надъ ними. Но Ли’са,

Видно, досада схватила, что мы живемъ понемножку,

Счастливы всѣ и его сѣтей и проказъ избѣгаемъ.

Все, бывало, онъ бродитъ ночью у стѣнъ, да въ вороты

Въ тихомолку глядитъ; но, къ-счатью, собаки узнали,

Онъ на утёку, но какъ-то онѣ его изловили

И, если правду сказать, его потрепали маленько;

Но таки-спасся, шельмецъ, и насъ оставилъ въ покоѣ.

Слушайте жь дальше! не много спустя, онъ монахомъ приходитъ,

Мнѣ письмо и печать отдаетъ. И узналъ я

Вашу печать на письмѣ; а въ письмѣ я читаю,

Что миръ прочный звѣрямъ и птицамъ вы объявили.

И говорить онъ мнѣ началъ: будто онъ въ схиму постригся,

Будто далъ онъ обѣтъ отъ всѣхъ грѣховъ отмолиться,

Будто онъ кается въ нихъ. Такъ нХ за чѣмъ больше бояться

Всѣмъ намъ его. Онъ поклялся отъ мяса совсѣмъ отказаться.

Мнѣ и клобукъ показалъ онъ, далъ посмотрѣть и нарАмникъ.

Даже свидѣтельство вынулъ отъ одного онъ пріора,

И, чтобъ совсѣмъ убѣдить, показывалъ мнѣ власяницу,

Всталъ потомъ и промолвилъ: Богъ да хранитъ васъ, сердечныхъ!

Мнѣ еще много сегодня дѣлъ предстоитъ! Да прочесть мнѣ

Нужно ныньче еще и септы и ноны и весперъ.

И, уходя, онъ молитвы читалъ, а самъ уже думалъ,

КЮкъ бы ввести насъ въ погибель и насъ доканать беззащитныхъ.

Я же съ радости сталъ своимъ говорить о счастливой

Вѣсти въ вашемъ письмѣ, и были всѣ тому рады.

Рейнеке схимникомъ сталъ, такъ, стало-быть, нИчего больше

Намъ бояться за жизнь. Я вышелъ со всѣми своими

За монастырскія стѣны, и рады мы были свободѣ.

Но мы раскаялись вскорѣ. Онъ въ кустахъ притаился;

Прыгнулъ, разбойникъ, и, двери намъ собой заслоняя,

Лучшаго сына схватилъ и съ нимъ поминайте какъ звали.

Все погибло для насъ съ-тѣхъ-поръ, какъ насъ онъ отвѣдалъ —

Началъ за нами гоняться и ни собаки, ни люди

Насъ не могли защитить отъ козней его богомерзкихъ.

Такъ потаскалъ у меня почти всѣхъ дѣтей онъ, разбойникъ;

Изъ двадцати только пять всего у меня и осталось,

Прочихъ онъ всѣхъ задушилъ. Сжальтесь надъ горемъ несчастныхъ!

Онъ зарѣзалъ вчера лишь дочь мою, только собаки

Тѣло одно и спасли. Вотъ оно передъ вами!

Онъ, кровопійца, то сдѣлалъ… О! будьте къ намъ милосерды!

Тутъ промолвилъ король: ну, что жь ты, Гримбартъ, намъ скажешь,

Такъ-то постится твой схимникъ, такъ-то онъ плоть распинаетъ!

Только бы годъ мнѣ прожить, а онъ меня не забудетъ!

Но къ-чему тутъ слова! Внемли, Курогонъ удрученный:

Бѣдной дщери твоей отдастся вся честь, что усопшимъ

Здѣсь подобаетъ. По ней виргильи пѣть закажу я,

Тѣло съ честью землѣ мы всѣ предадимъ, и ужь послѣ

На совѣтѣ положимъ казнь за убійство такое.

И король приказалъ виргильи пѣть по усопшей.

Domіno placebo хоръ затянулъ; литанію запѣли.

Могъ бы я вамъ разсказать, кто у нихъ лекцію пѣлъ тамъ,

Кто респонзы тянулъ, да долго разсказывать будетъ.

Тѣло зарыли въ могилу; на ней же поставили славный

Мраморный камень, чудесно отполированный; былъ онъ

Въ видѣ плиты обтесанъ и сверху надпись блестѣла:

«Дочь пѣтуха Курогона, Скороножка-насѣдка,

Снесшая много яицъ и доброй хозяйкой быть тщившись,

Здѣсь подъ симъ камнемъ лежитъ, убитая Рейнеке-Ли’сомъ!

Свѣтъ да узнаетъ, какъ съ нею онъ поступилъ, душегубецъ,

И да оплачетъ ее». Вотъ какъ надпись гласила.

Послѣ того самъ король всѣхъ мудрецовъ созываетъ,

Держитъ съ ними совѣтъ, какъ наказать за убійство,

О которомъ и онъ и всѣ лишь сейчасъ услыхали.

И на совѣтѣ рѣшили: отправить посла къ лиходѣю,

Чтобы онъ волей-неволей предсталъ предъ царскія очи

Въ первый же день засѣданья, когда всѣ чины соберутся.

Браунъ-медвѣдь былъ избранъ посломъ. Къ нему обращаясь,

Молвилъ Нобель-король: смотрите жь, Браунъ, старайтесь

Мнѣ привести душегубца! Промаха только не дайте:

Рейнеке золъ и коваренъ; разныя сѣти онъ будетъ

Вамъ разставлять, не поддайтесь; будетъ льстить вамъ безбожно,

Будетъ обманывать, лгать. «Ужь не заботьтесь», отвѣтилъ

Самонадѣянный Браунъ: «ужь будьте покойны! а если

Онъ хоть разъ меня на смѣхъ подниметъ, вотъ, передъ Богомъ!

Пусть провалюся сквозь землю, тАкъ ему отплачу я,

ТЮкъ его скрючу, сломаю, что онъ и своихъ не узнаетъ.»