Мои воспоминания

1890 (ДО)

МОИ ВОСПОМИНАНІЯ

1848 – 1889

Москва. 1890

Типографія А. И. Мамонтова и , Леонтьевскій пер., № 5

Части

Часть 1

МОИ ВОСПОМИНАНІЯ

1848 – 1889

ЧАСТЬ 1.

Москва. 1890

Типографія А. И. Мамонтова и , Леонтьевскій пер., № 5

Предисловіе.



Оглавленіе.

Предисловие

ПРЕДИСЛОВІЕ.

Въ наше время въ гвардіи разсказывали, что пріѣзжій фотографъ, владѣвшій тогда уже искусствомъ мгновенной съемки, уловилъ тотъ моментъ майскаго парада на Царицыномъ Лугу, когда вся масса находящагося въ строю войска взяла на караулъ для встрѣчи государя Николая Павловича. Невиданная до той поры въ Петербургѣ фотографія удостоена была вниманія Августѣйшаго Главнокомандующаго Цесаревича Александра Николаевича, изыскавшаго минуту представить ее государю.

— Посмотрите, Ваше Высочество, что у васъ дѣлается, когда меня встрѣчаютъ, — сказалъ государь, указывая въ одномъ изъ безконечныхъ рядовъ на солдатика, который, держа лѣвою рукою ружье въ надлежащемъ положеніи на караулъ, — правою поправлялъ киверъ, сбитый ему на глаза стоящимъ въ затылокъ неосторожнымъ товарищемъ.

Этотъ анекдотъ, по нашему мнѣнію, годится въ подтвержденіе двухъ истинъ. Вопервыхъ, всякій живой предметъ представляетъ для наблюдателя множество разнородныхъ сторонъ. Императоръ Николай, убѣжденный, что красота есть признакъ силы, въ своихъ поразительно дисциплированныхъ и обученныхъ войскахъ, возбуждавшихъ изумленіе европейскихъ спеціалистовъ, добивался по преимуществу безусловной подчиненности и однообразія. И вотъ въ картинѣ, вызвать многостороннія наблюденія и чувства, его поражаетъ случайный и какъ бы механическій безпорядокъ.

Вовторыхъ, если минута встрѣчи войсками императора представляетъ картину въ настоящемъ, то фотографическій ея снимокъ есть та же картина въ прошедшемъ. Не вправѣ ли мы сказать, что подробности, которыя легко ускользаютъ въ живомъ калейдоcкопѣ жизни, ярче бросаются въ глаза, перейдя въ минувшее, въ видѣ неизмѣннаго снимка съ дѣйствительности.

Озирая привычно проницательнымъ окомъ живую картину парада, государь не замѣтилъ неисправности, мгновенно бросившейся ему въ глаза на фотографіи.

Я увѣренъ, что въ моихъ воспоминаніяхъ, какъ и во всякой другой вещи, каждый будетъ видѣть то, что покажется ему наиболѣе характернымъ.

При первомъ ихъ появленіи, кругомъ меня раздались вопросы, — не будутъ ли они послѣдовательнымъ раскрытіемъ тайниковъ, изъ которыхъ появлялись мои стихотворенія? Подобными надеждами затрогивался вопросъ, бывшій въ свое время причиною столькихъ споровъ моихъ съ Тургеневымъ и окончательно рѣшенный мною для себя въ томъ же смыслѣ, въ какомъ Лермонтовъ говоритъ:

«А въ томъ, что какъ то чудно Лежитъ въ сердечной глубинѣ,— Высказываться трудно».

Если не таково побужденіе, заставившее меня на 67-мъ году оглядываться на прошлую жизнь, то нельзя ли поискать другихъ, болѣе существенныхъ. На одно изъ нихъ указываетъ Марціалъ:

«Примъ Антоній, блаженъ на вѣку своемъ безмятежномъ, Прошлыхъ пятнадцать уже Олимпіадъ сосчиталъ. И на минувшіе дни озираясь и мирные годы, Леты недальней уже онъ не пугается водъ.

5. Въ воспоминаньяхъ его непріятнаго, тяжкаго дня нѣтъ, Чтобъ не хотѣлось о немъ вспомнить, такого и нѣтъ. Добрый мужъ у себя бытія объемъ расширяетъ: Дважды живешь, если жизнь можешь былую вкушать».

Стихи эти дороги мнѣ по своему мотиву, безъ всякаго примѣненія ко мнѣ ихъ подробностей. Жизнь моя далеко не представляетъ безмятежности, о которой говоритъ римскій поэтъ, и мои воспоминанія мнѣ пріятны скорѣе потому, что по словамъ Лермонтова:

«И какъ то весело и больно Тревожить язвы старыхъ ранъ».

Быть можетъ, этого чувства достаточно было бы заставить меня пробѣгать сызнова всю жизнь. Но я еще не увѣренъ, нашелъ ли бы я въ немъ одномъ выдержку, необходимую при такомъ трудѣ. Когда послѣдняя грань такъ недалека, то при извѣстномъ духовномъ настроеніи самымъ главнымъ и настойчивымъ вопросомъ является: что же значитъ эта долголѣтняя жизнь? Неужели, спускаясь съ перваго звена до послѣдняго по непрерывной цѣпи причинности, она не приноситъ никакого высшаго урока? Не даетъ ли всякая человѣческая жизнь, при внимательномъ обзорѣ, нагляднаго отвѣта на одинъ изъ капитальнѣйшихъ вопросовъ — о свободѣ воли? — Вопросъ этотъ связанъ съ другимъ, а именно: что является починомъ въ природѣ: разумъ или воля? Во избѣжаніе упрека въ злоупотребленіи отвлеченностями, придержимся выраженія о главенствѣ воли въ христіанскомъ ученіи, что безъ воли Божіей волосъ съ головы вашей не спадетъ. Не ясно ли изъ этихъ словъ, что какова бы ни была личная воля человѣка, — она безсильна выступить за кругъ, указанный Провидѣніемъ. Этотъ непреложный законъ повторяется не только надъ усиліемъ отдѣльнаго человѣка, но и надъ совокупными дѣйствіями многихъ людей. Сознаніе о высшей силѣ, подводящей окончательные и нерѣдко неожиданно благопріятные итоги нашимъ желаніямъ, выражается даже въ самоопредѣленіи такого отрицательнаго существа, какъ Мефистофель, который указываетъ на себя какъ на:

………. «Той силы часть и видъ, Что вѣчно хочетъ зла и вѣкъ добро творитъ».

Удачно или нѣтъ я началъ свои воспоминанія со времени личнаго знакомства съ Тургеневымъ и другими современными мнѣ литераторами, — пусть судятъ читатели. Предоставляю себѣ, если суждено довести мой разсказъ до настоящаго времени, начать его уже съ самаго дѣтства.

Только озирая обѣ половины моей жизни, можно убѣдиться, что въ первой судьба съ каждымъ шагомъ лишала меня послѣдовательно всего, что казалось моимъ неотъемлемымъ достояніемъ. Въ воспроизводимой мною въ настоящее время половинѣ излагаются напротивъ тѣ сокровенные пути, которыми судьбѣ угодно было самымъ настойчивымъ и неожиданнымъ образомъ привести меня не только къ обладанію утраченнымъ именемъ, но и связаннымъ съ нимъ достояніемъ до самыхъ изумительныхъ подробностей. Не мудрствуя лукаво, я строго различаю деятельность свободнаго человѣка, нашедшаго послѣ долголѣтнихъ поисковъ въ саду кладъ, — отъ свободы другаго, не помышлявшаго ни о какомъ кладѣ и вдругъ открывшаго его подъ корнемъ дерева, вывороченнаго бурей. Мысль, о подчиненности нашей воли другой высшей, дотого мнѣ дорога, что я не знаю духовнаго наслажденія превыше созерцанія ея на жизненномъ потокѣ. Конечно, ничья жизнь не можетъ быть болѣе чѣмъ моя мнѣ извѣстна до мельчайшихъ подробностей. И вотъ причина, побудившая меня предпринять трудъ, представляемый нынѣ на судъ читателя.

1

МОИ ВОСПОМИНАНІЯ.

(1848—1889).

1.

Находясь, можно сказать, въ природной враждѣ съ хронологіей, я буду выставлять годы событій только для соблюденія извѣстной послѣдовательности, нимало не отвѣчая за точность указаній, въ которыхъ руководствуюсь болѣе соображеніемъ, чѣмъ памятью. Такъ, напримѣръ, я знаю, что ранѣе 1840 г., т. е. до изданія „Лирическаго Пантеона“, я не могъ быть своимъ человѣкомъ у московскаго профессора, словесности С. П. Шевырева.

Во время одной изъ нашихъ съ нимъ бесѣдъ въ его гостиной, слуга доложилъ о пріѣздѣ посѣтителя, на имя котораго я не обратилъ вниманія.

Въ комнату вошелъ высокаго роста молодой человѣкъ, темнорусый, въ модной тогда „листовской“ прическѣ и въ черномъ, до верху застегнутомъ, сюртукѣ. Такъ какъ появленіе его нисколько меня не интересовало, то въ памяти моей не удержалось ни одного слова изъ ихъ бесѣды; помню только, что молодой человѣкъ о чемъ-то просилъ профессора, и самое воспоминаніе объ этой встрѣчѣ, вѣроятно, совершенно изгладилось бы у меня изъ памяти, еслибы по его уходѣ Степанъ Петровичъ не сказалъ: ,,какой странный этотъ Тургеневъ: на дняхъ онъ явился съ своей поэмой „Параша“, a сегодня хлопочетъ о полученіи каѳедры философіи при Московскомъ университетѣ“. Никогда въ позднѣйшее время мнѣ не случалось спросить Тургенева, помнить ли онъ эту нашу первую встрѣчу. Равнымъ образомъ не могу утверждать, приходилъ ли Тургеневъ предварительно къ Шевыреву съ рукописью „Параша“, или уже съ напечатанной поэмой, что не могло быть раньше 1843 г. Первое предположеніе, по моимъ воспоминаніямъ, вѣроятнѣе. Точно также знаю навѣрное, что раньше 1848 г. я не могъ пріѣхать въ домовый отпускъ изъ полка, гдѣ былъ утвержденъ въ должности полковаго адъютанта, хотя и тутъ не могу вполнѣ точно опредѣлить года, да и не считаю, съ своей точки зрѣнія, этого важнымъ.

Дома меня встрѣтилъ самый радушный пріемъ. Хотя старикъ отецъ по принципу никому не высказывалъ своихъ одобреній, но бывшему эскадронному командиру видимо было пріятно, что я занимаю въ полку видное мѣсто.

Въ домѣ я засталъ меньшую нашу сестру Надю, недавно кончившую ученіе — смолянку, совершенно неопытную, по наружности весьма интересную, пылкую и любознательную семнадцатилѣтнюю дѣвушку. Хотя стихи мои около десяти лѣтъ уже были знакомы читателямъ хрестоматій, Надя едва ли не одна изъ цѣлаго семейства знала о моемъ стихотворствѣ и искала со мною бесѣдъ. Не взирая на кратковременное пребываніе дома, я, съ своей стороны, старался поддерживать ея любознательныя и эстетическія стремленія; конечно, тайкомъ отъ отца, считавшаго Державина великимъ поэтомъ, а Пушкина безнравственнымъ писателемъ, и ревновавшаго втайнѣ свою любимую Надю ко всякаго рода стороннимъ вліяніямъ.

Занятый устройствомъ своихъ разбросанныхъ имѣній, отецъ самъ рѣдко выѣзжалъ въ гости и только охотно отпускалъ Надю въ Волково къ однофамильцамъ сосѣдямъ за 12 верстъ, т. e. версты за три за городъ Мценскъ, отъ котораго наши Новоселки въ 7-ми верстахъ. Владѣлецъ Волкова былъ худощавый, боявшійся чахотки, но чрезвычайно подвижной, сорокалѣтній брюнетъ. Воспитанникъ юнкерской школы, онъ, какъ и все его семейство, отлично говорилъ по-французски, знакомъ былъ со старой и новѣйшей французской литературой, а равно и съ корифеями русской словесности. Но насколько мало въ сущности занимала его литература, настолько въ душѣ онъ былъ прирожденнымъ музыкантомъ и по цѣлымъ часамъ фантазировалъ на роялѣ, которымъ прекрасно владѣлъ. Женатъ онъ былъ на красивой въ то время Каровой, отъ которой имѣлъ двухъ дѣвочекъ и мальчика. Не безъ основанія предполагаю, что молодая женщина гораздо болѣе чѣмъ онъ и съ большимъ толкомъ предавалась чтенію французскихъ и русскихъ книгъ. Кромѣ того въ домѣ проживала и мать Ш....а, не жившая съ мужемъ. Послѣдній, очевидно, любя свободу, устроился такъ, чтобы жить одному въ большомъ домѣ смоленскаго имѣнія, гдѣ проводилъ время, между прочимъ, расхаживая по пустымъ комнатамъ и напѣвая:

«Громъ побѣды раздавайся».

Отдѣливши двухъ сыновей, въ томъ числѣ и Волковскаго хозяина, старикъ Ш....ъ выдавалъ своей женѣ и двумъ весьма зрѣлымъ дочерямъ дѣвицамъ по триста рублей въ годъ, и на эти деньги всѣ трое проживали въ Волковѣ, внося двѣ трети своего дохода въ общее хозяйство. Обѣ дѣвушки получили прекрасное свѣтское воспитаніе, и о меньшой, если не говорить о ея черныхъ волосахъ, широко выведенныхъ бровяхъ и замѣчательно черныхъ и блестящихъ глазахъ, сказать болѣе нечего, но старшая, блондинка, была явленіемъ далеко недюжиннымъ. Уже одно ея появленіе въ дверяхъ невольно кидалось въ глаза. Она не входила, а, такъ сказать, шествовала въ комнату, строго сохраняя щегольскую кавалерійскую выправку: корпусъ назадъ, затылокъ назадъ. Въ знакомствахъ она была чрезвычайно сдержанна, но познакомившись становилась разговорчива и, не смотря на природную доброту, щеголяла непрерывными французскими и русскими сарказмами въ отвѣтахъ собесѣднику. Кромѣ того, подобно брату, она безукоризненно играла на роялѣ и читала ноты безъ всякой подготовки.

Надо прибавить, что въ домѣ нерѣдко появлялись двое Каровыхъ, родные братья хозяйки. Аркадій, губернскій умница и передовой, и старшій Николай, физически совершенно развинченный, такъ что когда онъ протягивалъ руку, она производила впечатлѣніе гуттаперчевой. Поэтому всѣ, поминая его, говорили: „Каровъ мягкій“, что не мѣшало ему съ видомъ знатока толковать о литературѣ и говорить комплименты молодымъ женщинамъ.

Въ тогдашній пріѣздъ мой, разъ навсегда заведенный отцомъ порядокъ въ домѣ мало измѣнился. Онъ самъ попрежнему жилъ во флигелѣ, а въ домѣ помѣщалась только Надя, а я жилъ въ другомъ флигелѣ. Переходя въ 8 часовъ утра въ красномъ бухарскомъ халатѣ и въ черной шелковой шапочкѣ на головѣ съ крыльца своего флигеля на крыльцо дома, онъ требовалъ, чтобы Надя была уже у своего хозяйскаго мѣста передъ самоваромъ. Завтракъ строго воспрещался, обѣдъ съ часу передвинулся на два, чай подавался въ 7 часовъ, а въ 9 часовъ — ужинъ съ новымъ супомъ и пятью новыми блюдами, совершенно какъ во время обѣда. Надобно прибавить, что такой ужинъ подавался лишь другимъ, а самъ отецъ довольствовался неизмѣнной овсяной кашей со сливочнымъ масломъ. Дочерямъ не позволялось гулять безъ вуаля и безъ лакея даже въ саду, a выѣзжать не иначе, какъ въ дормезѣ четверкой или шестерикомъ съ форейторомъ и съ ливрейнымъ лакеемъ. Бывшія въ гостяхъ сестры должны были возвращаться къ ужину.

Однажды, за полчаса до прихода отца, прогремѣвшая по камнямъ карета остановилась у крыльца, и быстро вошедшая въ столовую Надя расцѣловалась со мной.

— Я привезла тебѣ отъ всѣхъ поклоны, и Ш....ы убѣдительно просятъ насъ съ тобой пріѣхать въ слѣдующее воскресенье. Будетъ Тургеневъ, съ которымъ я сегодня познакомилась. Онъ очень обрадовался, узнавши, что ты здѣсь. Онъ сказалъ: „вашъ братъ — энтузіастъ, а я жажду знакомства съ подобными людьми“.

Конечно, я очень обрадовался предстоящей мнѣ встрѣчѣ, такъ какъ давно восхищался стихами и прозой Тургенева. — Мнѣ сказывали, прибавила Надя, что онъ поневолѣ у себя въ Спасскомъ, такъ какъ ему воспрещенъ въѣздъ въ столицы. Папа́ ничего объ этомъ не надо говорить, а то Богъ знаетъ, какъ онъ посмотритъ на это знакомство, а въ гости къ Ш....мъ онъ насъ отпуститъ охотно.

На слѣдующее воскресенье мы уже застали Тургенева у Ш....хъ. Видѣвши его только мелькомъ лѣтъ за пятнадцать тому назадъ, я конечно бы его не узналъ. Не смотря на свѣжее и моложавое лицо, онъ за это время такъ посѣдѣлъ, что трудно было съ точностью опредѣлить первоначальный цвѣтъ его волосъ. Мы встрѣтились съ самой искренней взаимной симпатіей, которой современемъ пришлось разростись въ задушевную пріязнь.

Кромѣ обычныхъ обитателей Волкова, было нѣсколько стороннихъ гостей, Дамы окружали Тургенева и льнули къ нему, какъ мухи къ меду, такъ что до обѣда намъ не пришлось съ нимъ серьезно поговорить. Зато послѣ обѣда онъ упросилъ меня прочесть ему на память нѣсколько еще ненапечатанныхъ стихотвореній и упрашивалъ побывать у него въ Спасскомъ. Оказалось, что мы оба ружейные охотники. По поводу тонкихъ его указаній на отдѣльные стихи, я извиняясь сказалъ, что восхищаюсь его чутьемъ. — „Зачѣмъ же вы извиняетесь въ выраженіи, которое я считаю величайшею для себя похвалой?“

При прощаніи я далъ ему слово побывать въ Спасскомъ, но къ себѣ по какому-то (невольно скажешь) чутью его не приглашалъ.

Въ условный день приходилось просить у отца лошадей, въ которыхъ онъ никогда не отказывалъ, и кромѣ того сказать, куда я ѣду. Тайкомъ этого сдѣлать было невозможно, а отецъ, подобно мнѣ, былъ заклятой врагъ всякой лжи. Услыхавъ, что я ѣду въ Спасское, онъ нахмурилъ брови и сказалъ: „Охъ, напрасно ты заводишь это знакомство; вѣдь ему запрещенъ въѣздъ въ столицы, и онъ подъ надзоромъ полиціи. Куда какъ неприглядно“.

Стоило большаго труда убѣдить отца, что эти обстоятельства до меня не касаются, и что порядочное общество тѣмъ не менѣе его не чуждается. „Фить, фить!“ проговорилъ отецъ, щелкая пальцами: (это было его обычнымъ обозначеніемъ легкомыслія) — „а впрочемъ поѣзжай, ужь если такъ тебѣ хочется“.

Счастливый я побѣжалъ и расцѣловалъ своего друга Надю.

Воздержусь отъ описанія Спасской усадьбы, хорошо знакомой публикѣ и по описаніямъ, и по фотографіямъ; скажу только разъ навсегда, что планъ дома представлялъ букву глаголь, а флигель — какъ-бы другую ножку буквы пе, еслибы верхняя часть глаголя соприкасалась съ этой ножкой; но такъ какъ между домомъ и флигелемъ былъ перерывъ, то флигель выходилъ единицей, подписанной подъ крышею глаголя. Странно, что хотя современемъ я узналъ все расположеніе построекъ усадьбы Спасскаго, какъ свой собственный домъ, я никакъ не въ состояніи дать себѣ яснаго отчета, гдѣ въ первое мое посѣщеніе жилъ и принималъ меня Тургеневъ, т. е. въ домѣ или во флигелѣ.

Конечно, меня не могло поразить окружавшее его множество лакеевъ, которыхъ и у насъ въ домѣ было едва-ли не дюжина; но у насъ, какъ и у всѣхъ остальныхъ, они появлялись въ лакейскихъ съ утра и въ домѣ не оставались; у Тургенева же я замѣтилъ въ двухъ-трехъ сосѣднихъ съ пріемною комнаткахъ кровати и столики, у которыхъ стояли длиннѣйшіе чубуки отъ трубокъ со вспухнувшей табачною золой, хотя самъ Тургеневъ никогда не курилъ. Въ этихъ-то комнатахъ, видимо, помѣщались лакеи, при которыхъ, какъ я узналъ впослѣдствіи, состояли казачки для набиванія трубокъ и другихъ послугъ.

Разговоръ нашъ принялъ исключительно литературный характеръ, и, чтобы воспользоваться замѣчаніями знатока, я захватилъ все, что у меня было подъ руками изъ моихъ литературныхъ трудовъ. Новыхъ стихотвореній въ то время у меня почти не было, но Тургеневъ не переставалъ восхищаться моими переводами одъ Горація, такъ что, по просьбѣ его, смотрѣвшаго въ оригиналъ, я прочелъ ему почти всѣ переведенныя въ то время двѣ первыя книги одъ. Вѣроятно онъ успѣлъ уже стороною узнать о крайней скудости моего годоваго бюджета и потому восклицалъ:

— Продолжайте, продолжайте! Какъ скоро окончите оды, я сочту своимъ долгомъ и заслугой передъ нашей словесностью напечатать вашъ переводъ. Съ вами ничего болѣе нѣтъ? спросилъ онъ.

— Есть небольшая комедія.

— Читайте, еще успѣемъ до обѣда.

Когда я кончилъ, Тургеневъ дружелюбно посмотрѣлъ мнѣ въ глаза и сказалъ:

— Не пишите ничего драматическаго. Въ васъ этой жилки совершенно нѣтъ.

Сколько разъ поcлѣ того приходилось мнѣ вспоминать это вѣрное замѣчаніе Тургенева, и нынѣ, положа руку на сердце, я готовъ прибавить: ни драматической, ни эпической.

Когда насъ позвали къ обѣду (это уже было несомнѣнно въ домѣ), Тургеневъ познакомилъ меня со своими сожителями Тютчевыми — мужемъ и женою, и дѣвицею — сестрою мадамъ Тютчевой. Послѣ обѣда мы отправились пить кофе въ гостиную, гдѣ стоялъ, столь часто упоминаемый Тургеневымъ, широкій, временъ Имперіи, диванъ самосонъ, едва-ли не единственная мебель въ Спасскомъ съ пружиннымъ тюфякомъ. Тургеневъ тотчасъ-же легъ на самосонъ и только изрѣдка слабымъ и шепелявымъ фальцетомъ вставлялъ словцо въ нашъ разговоръ, веденіе котораго съ незнакомыми дамами вполнѣ легло на меня. Конечно, я не помню подробностей разговора; но когда, желая угодить дамамъ, я заявилъ, что по своимъ духовнымъ качествамъ русская женщина — первая въ мірѣ, Тургеневъ внезапно оживился и, спустивъ ноги съ самосона, воскликнулъ: „вы тутъ сказали такое словечко, при которомъ я улежать покойно не могъ“. И между нами поднялся шуточный споръ, первый изъ многочисленныхъ послѣдующихъ нашихъ съ Тургеневымъ споровъ.

Когда я вернулся домой, отецъ благодушно посмотрѣлъ мнѣ въ глаза и сказалъ:

— Такъ какъ тебѣ ужь очень хочется бывать у него, то мѣшать тебѣ въ этомъ не стану. Но успокой ты меня въ одномъ; никогда ему не пиши.

Я почтительно промолчалъ.

Отпускъ мой кончился и я долженъ былъ вернуться въ полкъ, а съ тѣмъ вмѣстѣ наступилъ долговременный  моихъ сношеній съ Тургеневымъ, во время котораго я дѣйствительно ни въ какой перепискѣ съ нимъ не состоялъ, такъ какъ случайная встрѣча не успѣла еще развиться въ душевную пріязнь.

Здѣсь, не только по отношенію къ себѣ, но и въ видахъ болѣе яснаго опредѣленія дальнѣйшаго хода извѣстныхъ мнѣ событій изъ жизни Тургенева, приходится вернуться въ моихъ воспоминаніяхъ за нѣсколько лѣтъ назадъ.

Говоря о нашемъ домѣ, я упомянулъ только о своей любимицѣ сестрѣ Надѣ, такъ какъ на этотъ разъ она одна проживала въ домѣ съ отцомъ; изъ двухъ же меньшихъ братьевъ моихъ — старшій Василій находился въ помянутое мною время заграницей, а меньшой Петръ былъ студентомъ Харьковскаго университета и проживалъ у тамошняго профессора. Старшая же сестра Любовь была замужемъ за меньшимъ братомъ знакомаго уже намъ Волковскаго Ш....а — Александромъ. Любинька, какъ звали мы ее въ семъѣ, была прямою противоположностью Нади. Насколько та наружностью, темнорусыми волосами и стремленіемъ къ идеальному міру напоминала нашу бѣдную страдалицу мать, настолько свѣтлорусая Любинька, въ своемъ родѣ тоже красивая, напоминала отца и, инстинктивно отворачиваясь отъ всего идеальнаго, стремилась къ практической жизни, въ области которой считала себя великимъ знатокомъ. Она постоянно полагала, что въ состояніи уладить по желанію всякія дѣла и затрудненія. Послѣдними, какъ нарочно, жизнь ее окружила отовсюду, но улаживанія ея потому уже не могли имѣть успѣха, что всѣ ея уловки для всякаго сторонняго глаза были шиты бѣлыми нитками. Не меньшую противоположность со старшимъ братомъ своимъ Николаемъ представлялъ и мужъ ея А. Н. Въ отрочествѣ онъ былъ тупъ и, не смотря на частыя розги отцовскія, учился плохо. Когда, бывало, играя съ другими дѣтьми, онъ прищемитъ руку, то начнетъ кричать: „ой нога, нога“, — и, не взирая на вразумленія товарищей, восклицавшихъ: „Саша, да вѣдь ты руку прищемилъ“, — продолжалъ кричать: „ой нога, нога“.

Изо всего семейства только онъ одинъ плохо говорилъ по-французски. Выслуживъ два года юнкеромъ въ уланскомъ полку, онъ былъ произведенъ въ корнеты и въ скоромъ времени, по причинѣ долговъ, съ величайшимъ неудовольствіемъ заплаченныхъ его отцомъ, вышелъ въ отставку съ чиномъ поручика. Нѣкоторое время получая тоже, подобно сестрамъ и матери, небольшія деньги отъ отца, онъ со всѣми ими вмѣстѣ на тѣхъ-же основаніяхъ проживалъ въ Волковѣ у старшаго брата Николая. А такъ какъ Волковскій и Новосельскій дома давно были между собою знакомы, то и онъ въ числѣ прочихъ сталъ часто наѣзжать въ Новоселки со времени появленія тамъ Любиньки изъ Петербургскаго Екатерининскаго института. Насколько братъ его Николай былъ болѣзненъ и тщедушенъ, настолько Александръ, при большомъ ростѣ, былъ плотенъ и могучъ, сохраняя болѣе всякаго другаго Ш....а черты лица общаго татарскаго родоначальника: ясные, черные глаза, широкій носъ и выдающіяся скулы. Какъ-бы то ни было, ухаживанія его за Любинькой увѣнчались успѣхомъ, — онъ ей понравился. Но отецъ нашъ долгое время и слышать не хотѣлъ объ этомъ бракѣ, указывая между прочимъ на то, что отецъ А. Н. его не выдѣлилъ.

Наконецъ и это препятствіе было побѣждено, и отецъ Александра, въ виду прежде уплаченныхъ долговъ, выдѣлилъ ему десятинъ 400 земли на южной окраинѣ Мценскаго уѣзда, но безъ малѣйшаго признака усадьбы. Нашъ отецъ далъ тоже десятинъ 600 населенной земли въ 3-хъ верстахъ отъ Ивановскаго — Александра Никитича.

Въ скорости по возвращеніи моемъ въ полкъ я узналъ о назначеніи дорогаго моего Карла Ѳедоровича Бюлера бригаднымъ командиромъ, a свѣтлѣйшаго князя Вл. Дм. командующимъ нашимъ Военнаго Ордена полкомъ, коего шефомъ состоялъ отецъ его. Это нежданное обстоятельство, какъ толчекъ, разбудило меня. Хорошо было служить у начальника, у котораго я былъ не только на положеніи домашняго человѣка, но, можно сказать, сына. Оставаться при другихъ обстоятельствахъ въ глухомъ поселеніи значило добровольно похоронить себя. Уже однажды, соблазненный совѣтами и обѣщаніями сослуживца, съ успѣхомъ перешедшаго въ Главный Штабъ, я испыталъ, какъ труденъ переходъ изъ арміи безъ особой протекціи. Правда, въ то время отецъ мой  меня рекомендательнымъ письмомъ къ товарищу министра, а мой бывшій сослуживецъ сильно хлопоталъ о переводѣ моемъ въ Главный Штабъ; но кончилось тѣмъ, что я съѣлъ прекрасный обѣдъ у его высокопревосходительства, который между прочимъ сказалъ:

„Здѣсь все можно. Могутъ васъ сдѣлать губернаторомъ, — переименуютъ штатскимъ чиномъ съ повышеніемъ, да и назначутъ. Надо только взяться съ надлежащей стороны“.

Но видно, ни мой сослуживецъ, ни любезный товарищъ министра не умѣли взяться съ надлежащей стороны, и я уѣхалъ ни съ чѣмъ.

Перебирая въ умѣ всевозможные рессурсы, я вспомнилъ любезное изреченіе, сказанное мнѣ моимъ бывшимъ начальникомъ дивизіи, генералъ-лейтенантомъ Эссеномъ, когда въ числѣ прочихъ сослуживцевъ я, съ начальникомъ Штаба во главѣ, откланивался уѣзжающему генералу, получившему гвардейскую кирасирскую дивизію:

„Je vous porterai toujours dans mon сoeur, и очень буду радъ, если въ состояніи буду чѣмъ либо быть вамъ полезенъ“.

Конечно, я счелъ эти слова за обычную свѣтскую любезность. Такими же представлялись они мнѣ и въ минуту моего раздумья въ полковой канцеляріи. „Но, подумалъ я, утопающій хватается и за соломинку. Попытка не пытка“.

Тогда еще въ Россіи не было желѣзныхъ дорогъ кромѣ Николаевской. Я написалъ Эссену, что, соображаясь со средствами, просилъ бы его о переводѣ меня въ лейбъ-уланскій Его Высочества полкъ — и черезъ три недѣли самъ же раскрылъ въ канцеляріи пакетъ изъ лейбъ-уланскаго полка съ запросомъ, согласенъ ли я быть переведеннымъ въ этотъ полкъ для пользы службы. Конечно, на другой же день былъ мною отправленъ утвердительный отвѣтъ, a затѣмъ посдѣдовала моя формальная прикомандировка.

Впередъ увѣренный, что отецъ, проживавшій въ настоящее время, уже не въ Новоселкахъ, а въ старинномъ дѣдовскомъ имѣніи Клейменовѣ подъ Орломъ, будетъ радъ моему переходу въ гвардію, я просилъ у него позволенія на перепутьи заѣхать къ нему и прислать своихъ лошадей, причемъ сильно надѣялся получить отъ него на подъемъ денегъ. Каково же было мое удивленіе, когда онъ не только не прислалъ денегъ, но приказывалъ еще заѣхать за братомъ, кончающимъ переходный экзаменъ, въ Харьковъ. Парадная верховая лошадь у меня была, но требовалось пріобрѣсти подъѣздка и отправить на парѣ лошадей телѣгу съ вещами за 700 верстъ. Пришлось продавать экипажи, которыхъ у меня было довольно, и четверку упряжныхъ, кромѣ назначенныхъ въ дорогу. Случай и добрые люди, раскупившіе мое добро, помогли мнѣ, а Карлъ Ѳедоровичъ обѣщалъ уступить мнѣ хорошую лошадь изъ среднихъ эскадроновъ за ремонтную сумму.

Новый командующій полкомъ не заставилъ себя ждать, и по пріѣздѣ его я тотчасъ же отправился къ его свѣтлости за приказаніемъ. Сдача полка была блистательная и, такъ какъ эскадроны были расположены по отдѣльнымъ селеніямъ на значительномъ другъ отъ друга разстояніи, продолжалась цѣлую недѣлю, по окончаніи которой князь пригласилъ всѣхъ офицеровъ къ обѣду запросто, причемъ извинялся, что приметъ насъ по-походному, такъ какъ каменный и хрустальный сервизы его не успѣли еще прибыть. Дѣйствительно, превосходный обѣдъ поданъ былъ всѣмъ на серебрѣ, начиная съ суповой чашки и до бокаловъ. При прощаніи мой баронъ просилъ князя сдѣлать ему личное одолженіе, уступивъ мнѣ лошадь за ремонтную сумму. Князь чрезвычайно любезно просилъ меня, какъ опытнаго адъютанта, не оставлять должности и при немъ, но, выслушавъ мои основанія, согласился съ ними.

Отправивъ людей съ лошадьми въ дорогу, я самъ на перекладной покатилъ въ Харьковъ, гдѣ засталъ брата готовящимся еще къ двумъ экзаменамъ въ домѣ профессора Юргевича. При братѣ жилъ полуслуга и полудядька — Павелъ Тимофеевичъ, — заика, лѣтъ шестидесяти, страстный охотникъ выпить.

Братъ со смѣхомъ разсказывалъ, что Павелъ Тимоѳеевичъ, твердя надъ нимъ: „держите, держите, батюшка, гекзаменъ“, самъ въ это время, пошатываясь и заложа руки за спину, не то держался за печку, не то держалъ ее, чтобы она, повалясь, не задавила брата.

Не желая съ своей стороны мѣшать брату  надъ работой, я остановился въ гостинницѣ, поджидать окончанія экзамена. Книгъ со мной не было, и скука нестерпимо томила меня въ одиночествѣ.

На другое утро, едва только я напился кофею, какъ явился ко мнѣ Павелъ Тимоѳеевичъ.

— Ну, что братъ?

— Все держатъ гекзаменъ. А я къ вашей милости: пожалуйте намъ хоть три рубля. Вѣрите ли, стерлиновыя свѣчи всѣ вышли, да и прачка... измучила, а у насъ ни копѣечки.

Я выдалъ трехрублевку.

На слѣдующее утро тотъ же Павелъ Тимоѳеевичъ.

— Ну, что братъ?

И... и... и... гекзаменъ держатъ. Вчера одинъ выдержали. Пожалуйте, батюшка, шесть рублей прачкѣ отдать. Что будешь дѣлать? У насъ ни копѣечки.

— Вотъ тебѣ шесть рублей, но ужь я больше не дамъ ни копѣйки.

Наконецъ эти злополучные экзамены кончились, и братъ могъ съ чистою совѣстью ѣхать къ отцу.

Я тотчасъ же посадилъ его рядомъ съ собою на переплетъ перекладной, а Павла Тимоѳеевича — на облучекъ, — и въ путь. Быстрая ѣзда на облучкѣ подъ южномъ солнцемъ, видимо, разломала Павла, и уже со второй станціи онъ подошедъ ко мнѣ и сталъ сиротливымъ голосомъ просить:

— П... п... п... пожалуйте мнѣ хоть что-нибудь, хоть вотъ такуичку, п... п... пропустить. При этомъ онъ показывалъ половину своего запыленнаго мизинца. Конечно, не желая возить пьянаго, я на каждой станціи до самаго дома давалъ ему денегъ только на такуичку.

Ровно черезъ двое сутокъ мы были уже въ Клейменовѣ, гдѣ, къ нашему прискорбію, никого въ домѣ не застали: отецъ съ Надей дня за два передъ тѣмъ переѣхали за 30 в. въ Новоселки. Такъ какъ до вечера было еще далеко, а экипажи были увезены въ Новоселки, то я совѣтовалъ брату отдохнуть съ дороги, а самъ намѣревался уѣхать верхомъ въ Новоселки. Братъ непремѣнно захотѣлъ также ѣхать со мною верхомъ, и я никакъ не могъ отклонить его намѣренія.

Часа черезъ полтора мы слѣзли съ лошадей у  крыльца: я — какъ ни въ чемъ не бывало, а непривычный студентъ — въ видѣ заржавѣвшаго циркуля, у котораго ножки не смыкаются.

— Что жь ты его не поберегъ? спросилъ меня отецъ. Но когда я разсказалъ ему про настойчивость брата, старикъ прибавилъ:

— Впередъ наука; не спросясь броду, не суйся въ воду.

Надя встрѣтила меня съ неизмѣнною пріязнью, а черезъ нѣсколько дней подъѣхала и Любинька съ мужемъ погостить.

Наконецъ то и лошади мои добрались благополучно до Новоселокъ, и такъ какъ парадная лошадь была отцовскаго завода, то ему очень хотѣлось видѣть ее подъ сѣдломъ. Хотя Фелькерзамъ (такъ звали коня) еще не прошелъ всѣхъ тонкостей манежной ѣзды, тѣмъ не менѣе я могъ для всѣхъ устроить передъ домомъ карусель, подвергаясь критикѣ двухъ бывшихъ уланъ (отца, не покидавшаго сѣдла до смерти и зятя Александра Никитича). Оба восхищались ѣздою и ходомъ лошади, но посадкой моею остались недовольны. Александръ Никитичъ сказалъ: „сидитъ немудро, а рука золотая“.

Отецъ дѣйствительно былъ обрадованъ моимъ прикомандированіемъ къ гвардіи и, тотчасъ же позвавши домашнихъ портныхъ, лично занялся кройкою и шитьемъ щегольскихъ капоровъ и попонъ для лошадей. Зная о предстоящихъ при переводѣ расходахъ и умѣренности моихъ требованій, онъ не разъ съ блистающими радостью глазами повторялъ: „нѣтъ, ты таки меня не жалѣй! Нужно будетъ — напиши. Да, такъ таки не жалѣй, не жалѣй меня!“

Александру Никитичу отецъ нашъ давно помогъ выстроить усадьбу, хотя и не могъ ему простить, что усадьба была выстроена въ его Ивановскомъ, а не въ Любинькиномъ Петровомъ, на что неоднократно жаловался и мнѣ. Неудовольствіе возбуждали еще и поѣздки Нади въ гости къ сестрѣ. Старикъ по принципу сдерживалъ порывы нѣжности, но очевидно, обожалъ и ревновалъ Надю ко всѣмъ.

Въ восьми верстахъ отъ Новоселокъ была деревня Фатьяново, въ которой проживало нѣкогда семейство Борисовыхъ, роковымъ, можно сказать, образомъ связанное съ нашимъ. У владѣлицы его, вдовы Марьи Петровны, было девять  дѣтей, надъ которыми отецъ нашъ былъ опекуномъ. Всѣ дѣти Борисовы, за исключеніемъ средняго брата Ивана Петровича и меньшой сестры Анны, перемерли отъ чахотки. Иванъ Петровичъ Борисовъ, замѣчательно малаго роста и далеко не красивый брюнетъ, выпущенъ изъ Московскаго кадетскаго корпуса въ артиллерію и на первыхъ порахъ служилъ въ Москвѣ при штабѣ шестаго корпуса; но получивши, по достиженіи 21-го года, въ полное распоряженіе свое наслѣдственное Фатьяново, онъ вдругъ изъ артиллеріи перепросился въ кирасирскій Военнаго Ордена полкъ корнетомъ, надъ чѣмъ покойный отецъ нашъ хохоталъ до слезъ, говоря: „какая странная мысль! Съ такой фигурой передъ кирасирскимъ фронтомъ! Воробей на крышѣ“.

Отецъ не ошибся. Когда я, по вызову Борисова, въ свою очередь поступилъ въ тотъ же полкъ, то нашелъ Борисова въ самыхъ дружескихъ отношеніяхъ со всѣмъ полкомъ; но въ теченіи полугода, прожитаго мною съ нимъ на одной квартирѣ, я не видалъ его ни разу на лошади, и на все время лагерныхъ сборовъ его отправляли въ Кременчугъ въ инспекторскій караулъ. Невеселая жизнь досталась на долю бѣднаго Борисова. Хотя я его зналъ съ малолѣтства и состоялъ съ нимъ всегда въ дружескихъ отношеніяхъ, тѣмъ не менѣе не берусь заглянуть въ самую глубь души его. Далеко недюжиннаго ума, онъ не лишенъ былъ комическаго таланта и умѣлъ нравиться самымъ разнообразнымъ людямъ. Замѣчательно храбрый и лѣнивый до безпечности, онъ ловко умѣлъ угодить всякому нужному человѣку, но — миръ бедному праху его! — не буду разсуждать, а стану разсказывать все мнѣ о немъ извѣстное, тѣмъ болѣе, что на жизненномъ горизонтѣ Тургенева онъ былъ однимъ изъ крупныхъ созвѣздій.

Черезъ полгода по прибытіи моемъ въ полкъ, Борисовъ, запасшись крымскими борзыми, вышелъ въ отставку и уѣхалъ къ себѣ въ деревню. Тамъ онъ, конечно, являлся домашнимъ человѣкомъ въ домѣ бывшаго опекуна, увидалъ Надю, и судьба его была рѣшена навсегда. Получивъ на тайное отъ отца предложеніе рѣшитедьный отказъ Нади, онъ, какъ писаль мнѣ, съ горя снова поступилъ на службу на Кавказъ. Но видно, сердце не камень. Года черезъ три онъ опять вышелъ въ отставку, и вотъ, вспоминая это время, отецъ, смѣясь до слезъ, разсказывалъ мнѣ въ благодушную минуту:

— Ты знаешь, Иванъ Петровичъ сватался за Наденьку!

Получивъ новый, не менѣе рѣшительный отказъ, Борисовъ вторично отправился на Кавказъ и поступидъ въ знаменитый Куринскій полкъ, гдѣ все время провелъ въ походахъ и экспедиціяхъ и, въ качествѣ ротнаго командира, участвовалъ въ Малоазіатской войнѣ. Много горькихъ писемъ написалъ онъ мнѣ и, между прочимъ, изъ подъ Башъ-Кадыклара, гдѣ изо всѣхъ офицеровъ въ его ротѣ въ живыхъ остался только онъ. Тѣла же прочихъ были собраны подъ громадное орѣховое дерево, подъ которымъ онъ мнѣ писалъ.

Но я забѣгаю впередъ.

Время близилось къ девятой пятницѣ, т. е. къ Коренной ярмаркѣ, составлявшей въ то время самое замѣчательное годовое событіе не для однихъ жителей средней Россіи. Поэтому отецъ нашъ, забравши меня и брата Петрушу, отправился за полтораста верстъ въ свое Землянское имѣніе Грайворонку, чтобы отправить оттуда съ завода лошадей въ Коренную и ѣхать туда самому за ежегодными закупками.