Ранние годы моей жизни

1893 (ДО)

РАННIЕ ГОДЫ

А. Фета.

МОСКВА.

ТОВАРИЩЕСТВО ТИПОГРАФІИ А. И. МАМОНТОВА.

ЛЕОНТЬЕВСКІЙ ПЕР., Д. МАМОНТОВА

1893

Предисловіе.



Оглавленіе.

Стр.

1

1

Какъ бы педагоги и физіологи ни отнеслись къ словамъ моимъ, я буду настойчиво утверждать: первымъ впечатлѣніемъ, сохранившимся въ моей памяти, было, что кудрявый, темнорусый мужчина, въ свѣтлосинемъ халатѣ на черномъ калмыцкомъ мѣху, подбрасываетъ меня подъ потолокъ, и мнѣ было болѣе страшно, чѣмъ пріятно. Самыя черты лица этого человѣка твердо врѣзались мнѣ въ память, такъ что я узналъ его двадцать лѣтъ спустя, хотя въ теченіи всего этого времени не видалъ даже его портрета. Этотъ человѣкъ былъ родной братъ матери моей, сынъ Дармштадтскаго оберъ-кригсъ-коммисара Карла Беккера, носившій въ Россіи имя Эрнста Карловича, точно такъ же, какъ мать моя, до присоединенія къ православной церкви,носила названіе Шарлотты Карловны. Но какъ воспріемникомъ ея былъ родной братъ отца моего Петръ Неофитовичъ, то мать въ православіи называлась Елизаветой Петровной. Такое свѣтлое пятно на непроницаемомъ мракѣ памяти моей въ данное время почти невѣроятно, такъ какъ мнѣ не могло быть болѣе 1½ года отъ роду. Конечно, я ничего не помню, какимъ образомъ дядя Эрнстъ прибылъ къ намъ въ Новоселки и снова уѣхалъ въ Дармштадтъ. Точно такъ же, какъ память моя до самыхъ слабыхъ сумерковъ своихъ находитъ лики моихъ родителей и моего крестнаго отца, дяди Петра Неофитовича, — я не помню времени, когда бы при мнѣ не было крещеной нѣмки Елизаветы Николаевны. Равнымъ образомъ не помню нашего переѣзда во Мценскъ, въ наемный домъ съ мезониномъ, по случаю службы отца въ должности уѣзднаго предводителя дворянства. Въ этотъ періодъ ребяческая память сохранила, нѣсколько совершенно ясныхъ пятенъ. Такъ я помню прелестную дѣвочку, сестру Анюту, годомъ моложе меня, и худощаваго, болѣзненнаго мальчика, брата Васю, моложе меня на два года. Сестренку свою я любилъ съ какою-то необузданностью, и когда набрасывался цѣловать ея пухленькія ручки и ножки, какъ бы перевязанный шелковинками, кончалось тѣмъ, что жестоко кусалъ дѣвочку, и та поднимала раздирающій вопль. На крикъ вбѣгала мать и сама плакала съ отчаянія. Напрасно прибѣгала она ко всякаго рода наказаніямъ: ничто не помогало. Однажды, услыхавъ крикъ дѣвочки, мать совершенно потеряла голову и, схвативъ меня за руку, сильно ее укусила. Симпатія подѣйствовала: съ той поры я ужь не кусалъ сестру. Ту же безграничную любовь, которую внушала мнѣ сестренка, чувствовалъ ко мнѣ братъ Вася. Образъ отца, возникшій передо мною съ ранняго дѣтства, мало измѣнился впослѣдствіи. Круглое, съ небольшимъ широкимъ носомъ и голубыми открытыми глазами, лицо его навсегда сохранило какую-то несообщительную сдержанность. Особенный оттѣнокъ придавали этому лицу со тщательно выбритымъ подбородкомъ небольшіе съ сильною просѣдью бакенбарды и усы, коротко подстриженные. Стройная, небольшаго роста, темнорусая, съ карими глазами и правильнымъ носикомъ мать видимо старалась угодить отцу. Но никогда я не видалъ ни малѣйшей къ ней ласки со стороны отца. Утромъ при встрѣчѣ и при прощаньи по поводу отъѣзда онъ цѣловалъ ее въ лобъ, даже никогда не подавая ей руки. Въ первый разъ въ моей памяти я вижу отца быстро вальсирующими по нашей Мценской залѣ съ 4-хъ лѣтней Анютой. При этомъ волосы съ сильной просѣдью, которые онъ зачесывалъ съ затылка на обнаженный черепъ, длинными косицами свалившись съ головы, трепались у него за спиною. Такими остался отецъ до глубокой старости, съ тою разницей, что все короче подстригалъ на затылкѣ скудныя сѣдины, сохраняя тѣ же стриженые усы и бакендбарды и ту же несообщительную сдержанность выраженія.

Изрѣдка признаки ласки къ намъ, дѣтямъ, выражались у него тѣмъ же сдержаннымъ образомъ. Никого не гладя по головѣ или по щекѣ, онъ сложенными косточками кулака упирался въ лобъ счастливца и сквозь зубы ворчалъ что-то вродѣ: „ну“…

Бѣдная мать, утрачивая вмѣстѣ съ здоровьемъ и энергію, все полнѣла, и хотя никогда не была чрезмѣрно толста, но по мѣрѣ прибавленія семейства все рѣже и рѣже покидала кровать, обратившуюся наконецъ въ мучительный одръ болѣзни.

Набравшись, какъ я впослѣдствіи узналъ, принциповъ Руссо, отецъ не позволялъ дѣтямъ употреблять сахару и духовъ; но доктора, въ видахъ питанія организма, присудили поить Васю желудковымъ кофеемъ съ молокомъ. Напитокъ этотъ для насъ, не знавшихъ сахару, казался чрезвычайно вкуснымъ, и Вася, еще плохо произносивший слова: Аѳанасій, братъ и кофей, — каждое утро подходилъ ко мнѣ и тянулъ къ своей кружкѣ, повторяя: „Ась батъ, фофа“.

Почти ежедневно черезъ залу, гдѣ мы играли, въ кабинетъ къ отцу проходилъ съ бумагами его секретарь, Борисъ Антоновичъ Овсяниковъ. Часто послѣдній обращался ко мнѣ, обѣщая сдѣлать превосходную игрушку — бѣговыя санки, и впослѣдствіи я не могъ видѣть Бориса Антоновича безъ того, чтобы не спросить: „скоро ли будутъ готовы санки?“ На это слѣдовали отвѣты, что вотъ только осталось выкрасить, а затѣмъ высушить, покрыть лакомъ, обить сукномъ и т. д. Явно, что санки существовали только на словахъ.

Какъ разъ по другую сторону улицы, противъ нашей квартиры, въ большомъ, сѣромъ деревянномъ домѣ помѣщались музыканты квартировавшей во Мценскѣ артиллерийской батареи. Въ настоящее время я полагаю, что бывавшій у насъ тогда въ гостяхъ генералъ съ золотыми эполетами былъ артиллерійскій бригадный начальникъ, Алексѣй Петровичъ Никитинъ, впослѣдствіи инспекторъ резервной кавалеріи и графъ. Въ то время, я помню, въ гости къ сестрѣ Анютѣ пріѣзжала съ гувернанткой дочь Никитина, Лиза, которая подарила Анютѣ прелестную восковую куклу, открывавшую и закрывавшую глаза. Кукла эта, стоя на подставкѣ, едва ли не была ростомъ больше самихъ дѣвочекъ. По временамъ, вечеромъ съѣзжались у насъ окрестные или зимующіе въ городѣ помѣщики, и пока въ, залѣ, куда дѣтей не пускали, до полуночи играли въ карты, пріѣзжіе кучера и форейторы разминались, стараясь согрѣться, на улицѣ или на просторномъ дворѣ передъ окошками. Увидавъ однажды, какъ они кулаками тузятъ другъ друга, я, не взирая на свою обычную сдержанность, разразился болѣзненнымъ крикомъ, дошедшимъ до слуха отца, который, бросивъ гостей и карты, прибѣжалъ узнать, что случилось. На бѣду я во время плача былъ подверженъ невольнымъ спазматическимъ всхлипываніямъ, который мѣшали твердому желанію перестать плакать.

Въ праздничные дни я съ особеннымъ любопытствомъ и удовольствіемъ смотрѣлъ, какъ въ невысокую калитку противъ оконъ нашей дѣтской одинъ за другимъ, наклоняя голову, чтобы не зацѣпить высокимъ качающимся султаномъ за притолку, выходили со своими инструментами пестрые музыканты. Слышать военную музыку было для меня верхомъ наслажденія.

Не помню обстоятельствъ смерти бѣднаго брата Васи. Впослѣдствіи отъ няни, Елизаветы Николаевны, я узналъ, что онъ погребенъ на Мценскомъ монастырскомъ кладбищѣ.

Слугъ по тому времени держали много; но выдающимся изъ нихъ былъ камердинеръ отца, Илья Аѳанасьевичъ, сопровождавшій его къ Пирмонтскимъ водамъ и въ Дармштадтъ, откуда вмѣстѣ съ ними черезъ Краковъ пріѣхала въ Новоселки мать моя. Впослѣдствіи не разъ она разсказывала о соляныхъ каменоломняхъ. Велички, гдѣ, кромѣ подземныхъ улицъ и жилищъ изъ каменной соли, высѣченъ храмъ, великолѣпно мерцающій при освѣщеніи.

Илья Аѳанасьевичъ, безусловно, подобно всѣмъ въ домѣ, боявшійся отца, постоянно сохранялъ къ намъ, дѣтямъ, какой-то внушительный и наставительный тонъ.

— Вамъ, батюшка баринъ, скоро надо учиться, schprechen sie deutsch, пойдете въ полкъ да станете генераломъ, какъ Алексѣй Петровичъ и стыдно будетъ безъ науки.

Это не мѣшало Ильѣ Аѳанасьевичу весною изъ сочной коры ветлы дѣлать для меня превосходныя дудки, что давало мнѣ возможность, конечно въ отсутствіе отца, бить въ подаренный крестнымъ отцомъ барабанъ, продолжая въ то же время дуть въ громогласную дудку.

Не могу сказать, при какихъ обстоятельствахъ мы переѣхали въ Новоселки, но хорошо помню, что сестра Анюта заболѣла, и меня къ ней на антресоли въ дѣтскую не допускали. Тѣмъ не менѣе черезъ Елизавету Николаевну и горничныхъ я зналъ обо всемъ, что происходило наверху: какъ ежедневно пріѣзжалъ туда докторъ, какъ поставилъ за уши ребенку двѣнадцать піявокъ и положилъ на голову пузырь со льдомъ. Мать не отходила отъ кровати ребенка, и наконецъ положеніе больной стало дотого безнадежно, что на меня уже не обращали никакого вниманія, и я упросилъ Елизавету Николаевну дозволить мнѣ взглянуть на сестру. Та пустила меня наверхъ, запретивши говорить что либо. Помнится, кто то сказалъ: „умираетъ“. Не зная собственно что это такое, я неслышной стопой подошелъ къ кроваткѣ, на которой лежала Анюта. Яркій румянецъ игралъ на ея дѣтскомъ лицѣ, и большіе, голубые глаза неподвижно смотрѣли въ потолокъ.

— Анюта, сказалъ я, забывая запрещеніе.

Голубые глаза склонились ко мнѣ съ несомнѣнною улыбкою, но остальное лицо оставалось неподвижно. Это было послѣднимъ нашимъ свиданіемъ. Къ вечеру того же дня дѣвочка умерла, и мощный отецъ, хотя и ожидавшій этого конца, упалъ въ обморокъ.

Въ началѣ зимы того же года я снова помню себя во Мценскѣ; но не на прежней квартирѣ, а въ залѣ какого то купеческаго дома. Помню, что на этотъ разъ насъ съ матерью сопровождалъ не Илья Аѳанасьевичъ, а старый, еще дѣдовскій слуга Филиппъ Агаѳоновичъ, съ которымъ впослѣдствіи мнѣ суждено было тѣснѣе сблизиться, такъ какъ онъ впродолженіе нѣсколькихъ лѣтъ былъ моимъ дядькой. Помню, что около меня часто повторялись слова: „царскія похороны“, но помню, что долго и впослѣдствіи слово „похороны“ связывалось въ моемъ воображеніи съ чѣмъ то, начинающимся со звука похъ, вродѣ нѣмецкаго sie pochen — бухать,

Вечеромъ во Мценскѣ меня къ матери посадили въ заскрипѣвшій по снѣгу возокъ, а затѣмъ Филиппъ Агаѳоновичъ, держа меня на плечѣ, тискался въ соборѣ сквозь густую толпу народа. Помню, какъ хромой, знакомый намъ, городничій крикнулъ Филиппу Агаѳоновичу: „вотъ ты старый человѣкъ, а дуракъ! ребенка въ такую тѣсноту несешь“. Помню, какъ тотъ же Филиппъ Агаѳоновичъ вынесъ меня обратно на паперть и сказалъ: „постойте, батюшка, минуточку; я только мамашу“…

Оставшись одинъ и увидавъ вокругъ собора у яркихъ костровъ грѣющихся на морозѣ солдатиковъ, причемъ составленный въ козлы ружья красиво сверкали, я самъ захотѣлъ быть солдатомъ и прошелъ съ паперти къ нимъ.

— Ахъ отцы мои небесные! раздался надо мною голосъ Филиппа Агоѳоновича: пожалуйте въ возокъ, домой, домой!

На другое утро мама, сидѣла подъ окошкомъ и, глядя на проходящія толпы, утирала слезы платкомъ. Не помню послѣдовательности погребальной процессіи, но я уже зналъ, что въ скорости повезутъ тѣло государя Александра Павловича.

— А вотъ и папа, сказала матушка.

И дѣйствительно, отецъ шелъ въ своемъ мундирѣ, при саблѣ и съ красной уланской шапкой на головѣ. Затѣмъ послѣдовали сани съ устроеннымъ на нихъ катафалкомъ подъ балдахиномъ. Катафалкъ везли веревками многочисленные мценскіе обыватели; провели и траурнаго коня.

Помню себя снова въ Новоселкахъ и съ тѣхъ поръ воспоминанія мои проясняются до непрерывности.

Для большей наглядности домашней жизни, о которой придется говорить, дозволю себѣ сказать нѣсколько словъ о родномъ гнѣздѣ Новоселкахъ. Когда по смерти дѣда Неофита Петровича отцу по раздѣлу достались: лѣсное въ 7 верстахъ отъ Мценска Козюлькино, Новосильское пустынное Скворчее и неменѣе пустынный Ливенскій Тимъ, — отецъ выбралъ Козюлькино своимъ мѣстопребываніемъ и, расчистивъ лѣсную площадь на склоняющемся къ рѣкѣ Зушѣ возвышеніи, заложилъ будущую усадьбу, переименовавъ Козюлькино въ Новоселки. Замѣчательна общая тогдашнимъ основателямъ усадебъ склонность строиться на мѣстностяхъ, искусственно выравненныхъ посредствомъ насыпи. Замѣчательно это тѣмъ болѣе, что, не взирая на крѣпостное право, работы эти постоянно производились наемными хохлами, какъ теперь производятся большею частію юхновцами. На такой насыпи была построена и Новосельская усадьба, состоявшая первоначально изъ двухъ деревянныхъ флигелей съ мезонинами. Флигели стояли на противоположныхъ концахъ первоначальнаго плана съ нѣсколько выдающимся правымъ и лѣвымъ боками. Правый флигель предназначался для кухни, лѣвый для временнаго жилища владѣльца, такъ какъ между этими постройками предполагался большой домъ. Стѣсненныя обстоятельства помѣшали осуществлению барской затѣи, и только впослѣдствіи умноженіе семейства принудило отца на мѣстѣ предполагаемаго дома выстроить небольшой одноэтажный флигель.

До того времени пришлось всѣмъ намъ довольствоваться лѣвымъ флигелемъ, получившимъ у насъ названіе дома, а у прислуги хоро́мъ. Что эти хоромы были невелики, можно судить потому, что въ нижнемъ этажѣ было всего двѣ голландскихъ печки, а въ антресоляхъ одна. Поднявшись умственно по ступенямъ широкаго каменнаго подъ деревяннымъ навѣсомъ крыльца вступаешь въ просторный сѣни, въ которыхъ была подъемная крышка подъ лѣстницею въ подвалъ. Налѣво изъ этихъ теплыхъ сѣней дверь вела въ лакейскую, въ которой за перегородкой съ балюстрадой помѣщался буфетъ, а съ правой стороны вдоль стѣны поднималась лѣстница въ антресоли. Изъ передней дверь вела въ угольную такого же размѣра комнату въ два окна, служившую столовой, изъ которой дверь направо вела въ такого же размѣра угольную комнату противоположная фасада. Эта комната служила гостиной. Изъ нея дверь шла въ комнату, получившую современемъ названіе классной. Послѣдней комнатой по этому фасаду былъ кабинетъ отца, откуда небольшая дверь снова выходила въ сѣни. Нужно , что въ отцовскомъ кабинетѣ аршина три въ глухой стѣнѣ были отгорожены для гардероба. Весь мезонинъ состоялъ изъ одного 10-ти аршиннаго сруба, разгороженнаго крестообразно на четыре комнаты, двѣ поменьше и двѣ побольше. Меньшія были дѣвичьими, а изъ двухъ болышихъ одна была спальною матери, а другая дѣтской, выпустившей изъ своихъ стѣнъ, кромѣ умершихъ, пять человѣкъ дѣтей.

Такъ какъ моя Елизавета Николаевна всею душой предана была насущными интересамъ многочисленныхъ горничныхъ, то и я въ свою очередь не зналъ ничего отраднѣе обѣихъ дѣвичьихъ. Эти двѣ небольшихъ комнаты не отличались сложностью устройства, зато какъ богаты были содержаніемъ! Вмѣсто стульевъ въ первой и во второй дѣвичьей, съ дверью и лѣстницей на чердакъ, вдоль стѣнъ стояли деревянные съ висячими замками сундуки, которые мама иногда открывала, къ величайшему моему любопытству и сочувствію. Выдавая повару надлежащее количество сахарнаго горошка, корицы, гвоздики и кардамона, она иногда клала мнѣ въ руку пару миндалинокъ или изюминокъ. Изюмъ и черносливъ не входили въ разрядъ запретныхъ сахарныхъ и медовыхъ сладостей.

Вотъ на этихъ то сундукахъ вечеромъ и въ особенности рано утромъ со свѣчами усаживался на донцахъ съ гребнями говорливый сонмъ горничныхъ. Въ такое раннее время изъ уваженія къ нашему сну онѣ привлекательно перешептывались. Я зналъ, что тамъ передаются самыя свѣжія новости: какъ вчера у отставнаго дѣдушкинаго повара Игната Семеновича заболѣла голова, а Павелъ буфетчикъ въ той же избѣ въ своемъ углу сталъ на щипокъ отхватывать „барыню“ на балалайкѣ, и какъ Игнатъ Семеновичъ два раза крикнулъ ему: „перестань!“ а потомъ не посмотрѣлъ, что онъ съ барскаго верха и расколотилъ ему балалайку; какъ третьяго дня хоронили мать дурочки Акулины, и какъ дурочка чудесно по ней голосила и причитала: „сестрицы родимыя, вскиньтесь бѣлыми голубками, прилетайте поплакать надо мною, сиротинкой!“ и т. д.

А не то, опять про жаръ-птицу и про то, какъ царь на походѣ сталъ пить изъ студенаго колодца, и водяной, его за бороду, сталъ требовать того, чего онъ дома не знаетъ… Кажется, вѣкъ бы сидѣлъ и слушалъ!

Въ пятомъ часу утра, уступая неудержимому стремленію къ фантастическому міру сказокъ, я вскакивалъ въ затемненной ставешками дѣтской съ кроватки и направлялся къ яркой чертѣ просвѣта между половинками дверей, босикомъ, въ длинной ночной сорочкѣ съ растегнутой грудью.

— Вишь ты, кому не спится то! говорила шопотомъ мнѣ навстрѣчу шаловливая Прасковья, пощипывая тонкій лёнъ лѣвой рукой и далеко отводя правою крутящееся веретено. Не взирая на такую ироническую встрѣчу, я каждый разъ усаживался на скамейкѣ подлѣ Прасковьи и натягивалъ черезъ приподнятыя колѣни рубашку, образуя какъ бы палатку вокругъ своего тѣла. Затѣмъ начиналась вполголоса неотвязная просьба: „Прасковья, скажи сказочку“.

Когда Шехеразада молчала, моя дѣтская рука хватала ее за подбородокъ, стараясь повернуть ее голову ко мнѣ, и въ десятый разъ повторялось неизмѣнное: „Прасковья, скажи сказочку!“

Нѣкоторыя горничныя особенно щеголяли пряжей, тонкой какъ паутина, и, конечно, хлопки (очески) такой намыки были воздушны какъ облако.

Зная, вѣроятно, по опыту, что такой хлопокъ можетъ только мгновенно вспыхнуть, проказница Прасковья однажды, когда я очень надоѣлъ ей, бросила въ отверстіе моей палатки т. е, въ разверстый воротъ рубахи, такой зажженный хлопокъ; не успѣли мы всѣ ахнуть, какъ фейерверкъ внутри палатки потухъ, не причинивъ мнѣ ни малѣйшаго вреда. Но и такой рискованный урокъ не отбилъ у меня охоты къ сказкамъ.

По вечерамъ, когда мама уходила въ спальню рядомъ съ нашей дѣтскою, горничныя, которымъ нельзя уже было черезъ запертыя сѣни нижняго этажа шнырять то на кухню за утюгомъ и кушаньемъ кормилицѣ, то на дворню, то къ приказчицѣ за яблоками, охотно присаживались за гребни возобновить свою болтовню шепотомъ.

Я зналъ, что, когда дѣло было особенной важности, дѣвушки бросали работу и собирались слушать рѣшающіе Елизаветы Николаевны, которая, еще плохо владѣя русскимъ языкомъ, тѣмъ не менѣе до тонкости знала весь народный быть, начиная съ крестинныхъ, свадебныхъ и похоронныхъ обрядовъ, и которой раньше всѣхъ было извѣстно, что у садовника Илларіона такой касарецкій , какого никто не видывалъ.

Въ случаѣ важной таинственной новости всѣ уходили въ маленькую дѣвичью, въ которой, отворивши дверь на морозный чердакъ, можно было видѣть между ступеньками лѣстницы засунутый войлокъ и подушку каждой дѣвушки, въ томъ числѣ и Елизаветы Николаевны. Всѣ эти постели, пышащія морозомъ, вносились въ комнату и разстилались на полъ, между прочимъ передъ нашими кроватками и колыбелками.

Однажды, догадавшись о важномъ собраніи, я пробрался въ маленькую дѣвичыо и могу передать только то, что отрывочно удержалось въ моей памяти.

„Самъ приказчикъ Никифоръ Федоровичъ, сегодня вернувшись изъ Мценска, сказывалъ: „всѣхъ бунтовщиковъ переловили и въ тюрьму посадили. Добирались до царской фамиліи, анъ не на того напали. Онъ тутъ же въ тюрьмѣ то былъ ряженый, они и говорятъ: „не мы, такъ наши дѣти, наши внуки“. Тутъ то ихъ уже, которыхъ не казнили, сослали со всѣмъ родомъ и племенемъ“.

Отецъ не былъ противъ игръ и даже бѣготни дѣтей, но непривѣтливо смотрѣлъ на игрушки, даримыя посторонними. „Не раздражайте желаній, говорилъ онъ; ихъ и безъ того появится много; деревянные кирпичики, колчушки — самыя лучшія игрушки“.

Справедливость этого я испытывалъ самъ. Хотя у меня и была картонная лошадь, но въ воскресенье и праздничные дни, когда дѣвичьи скамейки были свободны, съ гораздо большимъ наслажденіемъ запрягалъ ихъ и отправлялся въ далекія и трудныя путешествія, не двигаясь съ мѣста. Благодѣтельная фантазія сильнѣе работаетъ при меньшей правдоподобности, а потому и болѣе восторгаетъ. Эта же богиня меня верхомъ на колѣни къ молодой красавицѣ сосѣдкѣ нашей Александрѣ Николаевнѣ Зыбиной, когда послѣдняя пріѣзжала въ гости къ мама и садилась въ своемъ свѣтлосѣромъ шелковомъ платьѣ на кресло въ гостинной около дивана. Хотя, подскакивая на ея колѣняхъ, я держалъ въ рукахъ, какъ возжи, ея жемчужное ожерелье, но должно быть дѣлалъ это достаточно осторожно, такъ какъ Зыбина нѣсколько разъ позволяла мнѣ это катанье.

Кромѣ колѣнъ добрѣйшей Александры Николаевны, у меня была еще болѣе отрадная лошадка: грудь моего крестнаго отца и дяди.

Онъ былъ холостякъ, нѣжно любилъ моего отца и, пріѣзжая весьма часто верхомъ или на бѣговыхъ дрожкахъ за 4 версты со своего Ядрина, считалъ нашъ домъ нераздѣльнымъ со своимъ.

И отецъ, и дяди были съ мундирами въ отставкѣ: первый въ уланскомъ съ малиновымъ подбоемъ на лацканахъ, а дядя въ пѣхотномъ съ краснымъ подбоемъ и георгіевскимъ крестомъ въ петлицѣ.

Услыхавъ о пріѣздѣ дяди, я тотчасъ же бѣжалъ въ кабинетъ отца, гдѣ обыкновенно заставалъ послѣдняго въ креслѣ передъ письменнымъ столомъ, а дядю — лежащимъ навзничь на кушеткѣ. Поцѣловавши у дяди руку, какъ этого требовалъ домашній этикетъ, я взлѣзалъ на кушетку и садился на грудь дяди верхомъ.

— Какъ же ты такъ безпокоишь дядю! говаривалъ отецъ; но на это постоянно слѣдовало возраженіе дяди:

— Ты пожалуйста ужь оставь насъ въ покоѣ. Мы съ нимъ другъ друга знаемъ.

Не знаю, что могъ видѣть дядя въ моихъ глазахъ, но онъ всегда съ улыбкой бралъ меня за уши, за подбородокъ, щеки, носъ и т. д., и спрашивалъ: „что это такое?“ и когда я отвѣчалъ: „носъ, ухо“, — дядя говорилъ: „врешь, плутишка, это глаза“.

Хотя у отца, до моего 15-ти лѣтняго возраста, было, какъ я потомъ узналъ, въ Новоселкахъ, Скворчемъ и на Тиму — всего при трехъ стахъ душахъ 2200 десятинъ, изъ коихъ 700 находилось въ пользованіи крестьянъ, тѣмъ не менѣе отецъ, какъ превосходный хозяинъ, могъ бы жить безбѣдно, если бы не долги, оставшіеся еще съ военной службы, вслѣдствіе увлеченія картами. Уплата частныхъ и казенныхъ процентовъ сильно стѣсняла и омрачала и безъ того мало общительный нравъ отца. Самыя Новоселки значительно обременили его бюджетъ своимъ возникновеніемъ.

Бѣдная мать напрягала всѣ усилія, чтобы избѣгать денежныхъ трать, обходясь по возможности домашними произведеніями, что при тогдашнемъ образѣ жизни ей удавалось почти вполнѣ. За исключеніемъ свѣчей и говядины, да небольшаго количества бакалейныхъ товаровъ, все, начиная съ сукна, полотна и столоваго бѣлья и кончая всевозможной съѣстной провизіей, было или домашнимъ производствомъ, или сборомъ съ крестьянъ. Жалованье прислугѣ и дворнѣ выдавалъ самъ отецъ, но въ какихъ это было въ размѣрахъ, можно судить потому, что горничныя, получавшія обувь, бѣлье и домашнюю пестрядь на платья,получали кромѣ того, какъ говорилось на подметки, въ годъ по полтинному.

Отецъ, и безъ того постоянно отъѣзжавшій на Скворчее и на Тимъ, вынужденъ былъ изъ-за хлопотъ по процессу ѣхать въ Петербургъ. Впослѣдствіи онъ неоднократно разсказывалъ, какъ, бѣгая по недостатку въ деньгахъ пѣшкомъ по Петербургу, онъ, намявши мозоли, вынужденъ былъ, скрѣпя сердце, продолжать мучительную бѣготню. Тѣмъ не менѣе онъ привезъ мнѣ венгерку съ великолѣпными плетешками и пуговицами, матери дорогаго въ то время и красиваго ситцу Битепажа и столовые англійскіе часы.

Подростая въ небогатомъ кругу, я въ торжественные визиты, по одному цвѣту и покрою шелковаго платья, могъ безошибочно назвать входящую гостью. Зыбина, Александра Николаевна, появлялась въ свѣтлосѣромъ, Каврайская, Варвара Герасимовна, въ свѣтлозеленомъ, Борисова, Марья Петровна, въ муаравомъ коричневомъ, и т. д. У матери нашей, вѣроятно, не было-бы ни одного шелковаго платья, если бы дядя Петръ Неофитовичъ не былъ нашимъ общимъ воспріемникомъ и не считалъ долгомъ класть кумѣ золотой на зубокъ и дарить шелковое платье на ризки.

Ко времени, о которомъ я говорю, въ дѣтской еще двѣ кроватки: сестры Любиньки и брата Васи. Назвавъ меня по своему имени Аѳанасіемъ, отецъ назвалъ и втораго за покойнымъ Васею сына тѣмъ же именемъ, въ угоду старому холостяку, родному дядѣ своему Василію Петровичу Шеншину.

2

2

Понятно, что при денежной стѣснительности нечего было и думать о спеціальномъ для меня учителѣ. Положимъ, сама мать при помощи Елизаветы Николаевны выучили меня по складамъ читать по нѣмецки; но мама, сама по немногу выучившаяся говорить и писать по русски, хотя въ правописаніи и твердости почерка впослѣдствіе и превосходила большинство своихъ сосѣдокъ, тѣмъ не менѣе не довѣряла себѣ въ дѣлѣ обученія русской грамотѣ. Во время моего дѣтства Россія, не забывшая вѣковаго прошлаго, знала одинъ источникъ наукъ и грамотности — духовенство; и желающіе зажечь свой свѣтильникъ вынуждены были обращаться туда же. По отношенію образованія крѣпостныхъ людей, отецъ всю жизнь неизмѣнно держался правила: всякій крестьянинъ или дворовый, по достиженіи сыномъ соотвѣтственныхъ лѣтъ, обязанъ былъ испросить позволенія отдать его въ обученіе извѣстному ремеслу, и бывішій ученикъ обязанъ былъ принести барину на показъ собственнаго издѣлія: овчину, рукавицы, подкову, полушубокъ или валенки, и только въ случаѣ одобренія работы, отцу, дозволялось просить о женитьбѣ малаго. И вотъ одна изъ главныхъ причинъ сравнительнаго благосостоянія отцовскихъ крестьянъ. Что же касается до грамотности, то желающимъ предоставлялось отдавать мальчика къ попу; но отецъ никогда не провѣрялъ успѣховъ школьниковъ, такъ какъ всѣ счеты въ заглазныхъ имѣніяхъ велись неграмотными старостами по биркамъ, а общіе счеты отецъ сводилъ собственноручно, для чего нерѣдко просиживалъ ночи, чѣмъ не мало гордился, называя это своими мозолями. Тѣмъ не менѣе среди окружающей насъ дворовой молодежи почти всѣ были грамотными. Такъ буфетчикъ и кондитеръ Павелъ Тимоѳеевичъ въ силу своей грамотности попалъ при распродажѣ дубоваго лѣса въ приказчики и собственноручно записывалъ расходъ дубовъ и приходъ денегъ. Ему не только хорошо были извѣстны буквы и цифры, но и знаки препинанія, постоянно выручавшіе его изъ бѣды. Такъ, когда въ словѣ: „получено” — ножка л слишкомъ близко подвигалась подъ брюшко о, и читающій могъ принять это сочетаніе за а, — на выручку являлась запятая, указывающая, что это двѣ буквы, а не одна.

Такъ какъ литературные интересы въ то время далеко затмѣвались кулинарными, то, по причинѣ частаго поступленія дворовыхъ мальчиковъ въ Москву на кухни Яра, Англійскаго клуба и князя Сергѣя Михайловича Голицына, — прекрасныхъ поваровъ у насъ было много. Они готовили поперемѣнно, и одинъ изъ нихъ постоянно сопровождалъ отца при его поѣздкахъ на Скворчее и на Тимъ. Одинъ изъ нихъ, Аѳанасій, превосходно ворковавшій голубемъ, былъ выбранъ матерью быть моимъ первымъ учителемъ русской грамоты. Вѣроятно, привыкнувъ къ механизму сочетанія нѣмецкихъ буквъ, я не затруднялся и надъ русскими: азъ, буки, вѣди; и въ скорости, двигая деревянною рогулькою по стрѣлкамъ, не безъ труда пропускалъ сквозь зубы: взбры, вздры и т. п.

Въ ту пору я могъ быть по седьмому году отъ роду, и хотя давно уже читалъ по верхамъ: азъ-арабъ, буки-бесѣдка, вѣди-ведро, тѣмъ не менѣе нѣмецкая моя грамотность далеко опередила русскую, и я, со слезами побѣждая трудность дѣтскихъ книжекъ Кампе, находилъ удовольствіе читать въ нихъ разныя стихотворенія, которыя невольно оставались у меня въ памяти. Писать я тогда не умѣлъ, такъ какъ отецъ весьма серьезно смотрѣлъ на искусство чистописанія и требовалъ, чтобы къ нему прибѣгали хотя и поздно, но по всѣмъ правиламъ подъ руководствомъ мастера выписывать палки и оники. Это не мѣшало мнѣ наслаждаться ритмомъ нѣмецкихъ басенокъ, такъ что по ночамъ, проснувшись, я томился сладостною попыткой переводить нѣмецкую басню на русскій языкъ. Вотъ наконецъ послѣ долгихъ усилій русскіе стихи замѣняютъ нѣмецкіе. Но какъ безграмотному удержать свой переводъ?

Такъ какъ отецъ большею частію спалъ на кушеткѣ въ своемъ рабочемъ кабинетѣ, или былъ въ разъѣздахъ по имѣніямъ, то я зналъ, что мама не только одна въ спальнѣ на своей широкой постели, но что за высокими головашками послѣдней подъ образами постоянно горитъ ночникъ. Когда мною окончательно овладѣвалъ восторгъ побѣжденныхъ трудностей, я вскакивалъ съ постели и босикомъ бѣжалъ къ матери, тихонько отворяя дверь въ спальню.

— Что тебѣ надо? сначала спрашивала мать, встревоженная моимъ неожиданнымъ приходомъ, но впослѣдствіи она уже знала, что я пришелъ диктовать свой стихотворный переводъ, и я безъ дальнѣйшихъ объясненій зажигалъ свѣчку, которую ставилъ на ночной столикъ, подавая матери, по ея указанно; карандашъ и клочекъ бумаги. Одно изъ такихъ ночныхъ произведений удержалось въ моей памяти и въ оригиналѣ, и въ переводѣ:

Ein Bienchen fiel in einen Bach, Das sah von oben eine Taube Und brach ein Blättchen von der Laube Und warf’s ihm zu. Das Bienchen schnamm danach. In kurzer Zeit sass unsre Taube Zufrieden wieder auf der Laube. Ein läger hatte schon den Hahn danach gespant. Das Bienchen kam: pik! stach’s ihn, in die Hand, Puff ging der ganze Schuss daneben. Die Taube flog davon. Wem dankte sie ihr Leben?

а затѣмъ мой переводъ:

Летѣла пчелка, пала въ рѣчку, Увидя то, голубка съ бережечку Съ бесѣдки сорвала листокъ И пчелкѣ кинула мостокъ.

Затѣмъ голубка наша смѣло На самый верхъ бесѣдки сѣла.

Сталъ егерь цѣлиться въ голубку, Но пикъ! пчела его за губку. Пафъ! дробь вся пролетѣла, Голубка уцѣлѣла.

Не менѣе восторга возбуждала во мнѣ живопись, высшимъ образцомъ, которой являлась на мои глаза дѣйствительно прекрасная масляная копія Святаго Семейства, изображающая Божію Матерь на креслѣ съ Младенцемъ на рукахъ, младенцемъ Іоанномъ Крестителемъ по лѣвую и Св. Іосифомъ но правую сторону. Мать растолковала мнѣ, что это произведеніе величайшаго живописца Рафаэля и научила меня молиться на этотъ образъ. Сколько разъ мнѣ казалось, что Божія Матерь тѣмъ же нѣжнымъ взоромъ смотритъ на меня, какъ и на своего Божественнаго Младенца, и я проливалъ сладкія слезы умиленія…

Какъ ни страстенъ я былъ къ неисчерпаемымъ сказкамъ Прасковьи, но долженъ сказать, что, подобно всему дому, испытывалъ невольное влеченіе къ горничной или, какъ тогда говорили, фрейлинѣ мама Аннушкѣ. Это была прелестная, стройная блондинка съ свѣтлосѣрыми глазами, и хотя и она прошла черезъ затрапезное платье, но мать наша всегда находила возможность подарить ей свое ситцевое или холстинковое и какую нибудь ленту на поясъ. Изъ этого Аннушка при своемъ мастерствѣ и врожденной граціи умѣла въ праздникъ быть изящно нарядной. Припоминая ея образъ, я въ настоящее время не сумѣлъ бы вѣрнѣе воспроизвести его, чѣмъ словами Пушкина:

Коса змѣей на гребнѣ роговомъ, Изъ за ушей змѣями кудри русы, Косыночка крестъ на крестъ иль узломъ, На тонкой шеѣ восковыя бусы .....

Никто не могъ выпрясть болѣе тонкихъ талекъ (мотковъ) на полотно, не уступающее батисту. Вышитые Аннушкой въ пяльцахъ воротнички приводила въ восхищеніе сосѣднихъ барынь.

Случалось, что мама передъ пріѣздомъ гостей заставляла свою горничную въ спальнѣ перемѣнить мнѣ чулки; и когда, бывало, Аннушка, завязавши подвязку бантомъ спереди, ловко пришлепнетъ рукою по этому банту, мнѣ казалось, что она присадила туда астру: такъ хороши выходили у нея банты. Надо было видѣть Аннушку разряженною на Святой недѣлѣ. Однажды, видя, какъ я неловко царапаю перочиннымъ ножомъ красное яйцо, чтобы сделать его похожими на нѣкоторыя писанныя, Аннушка взяла изъ рукъ моихъ яйцо, со словами: „позвольте, я его распишу“. Усѣвшись у окна, она стала скрести ножичкомъ яйцо, отъ времени до времени, вероятно для ясности рисунка, слизывая соскобленное. Желая видѣть возникавшіе подъ ножичкомъ рисунки и цвѣты, я дотого близко наклонялся къ ней, что меня обдавало тончайшимъ и сладостными ароматомъ ея дыханія. Къ этому упоенію не примешивалось никакого плотскаго чувства, такъ какъ въ то время я еще твердо вѣрилъ, что проживающая у насъ по временами акушерка приноситъ мнѣ братцевъ и сестрицъ изъ колодца. Если бы меня теперь спросили, чѣмъ благоухало дыханіе Аннушки, я бы не затруднился отвѣтить прелестной эпиграммой Марціала — кн. 3, 65:

Мальчику Діадумену.

Чѣмъ отъ нѣжной кусающей яблоко дѣвушки дышитъ, Чѣмъ вѣтерокъ, набѣжавъ на Кориційскій шафранъ, Чѣмъ зацвѣтаетъ впервой лоза заболѣвшая гроздомъ, Чѣмъ трава отдаетъ, срѣзана зубомъ овцы, Чѣмъ и миртъ, или жнецъ арабъ и янтарь послѣ тренья, Чѣмъ благовоненъ огонь, ладонъ эосскій куря, Чѣмъ земля, какъ ее окропитъ лѣтнимъ дождикомъ малость, Чѣмъ вѣнокъ, что съ волосъ, нардомъ упитанныхъ снятъ, Этимъ дышатъ твои, Діадуменъ, поцѣлуи. Что же, если бы ты всѣ ихъ давалъ не скупясь?

Вѣроятно, подъ вліяніемъ дяди Петра Неофитовича, отецъ взялъ ко мне семинариста Петра Степановича, сына мценскаго соборнаго священника. О его вліяніи на меня сказать ничего не могу, такъ какъ въ скорости по водвореніи въ доме этотъ скромный и вероятно хорошо учившійся юноша попросили у отца беговыхъ дрожекъ, чтобы сбегать во мценскій соборъ, куда, какъ уведомлялъ его отецъ, ждали владыку. Вернувшись изъ города, Петръ Степановичи , что дорогой туда сочинилъ краткое привѣтствіе архипастырю на греческомъ языкѣ. Вѣроятно, привѣтствіе понравилось, ибо черезъ мѣсяцъ Петръ Степановичъ получилъ хорошее мѣсто чуть ли не въ самомъ Орлѣ. Даже за короткое время его пребыванія мнѣ казалось, что Аннушка нравится ему болѣе, чѣмъ мнѣ; и я заключилъ, что стихотвореніе, забытое имъ впопыхахъ на столѣ, начинавшееся стихами:

„Цвѣтокъ милый и душистый, Цвѣти для юности моей“…

— относилось къ ней.

Съ отъѣздомъ Петра Степановича я остался снова безъ учителя. Но такъ какъ въ дѣтскую акушерка вмѣстѣ съ новой кормилицей принесла изъ колодца вторую сестричку Анночку, — меня, перевели въ комнату между гостиной и кабинетомъ отца, получившую вслѣдствіе этого названіе классной. Съ тѣмъ вмѣстѣ я поступилъ на руки Филиппа Агаѳоновича. Старикъ на прогулкахъ, конечно, не могъ поспѣть зарѣзвымъ мальчикомъ, величайшимъ удовольствіемъ котораго было забѣжать по саду впередъ и взлѣзть на самую макушку дерева. Я приходилъ въ восторгъ, когда приспѣвшій Филиппъ Агаѳоновичъ, воздѣвая руки, отчаянно причиталъ: „ахъ отцы мои небесные! что жъ это такое!“

Натѣшившись отчаяніемъ старика, я съ хохотомъ соскакивалъ съ дерева. Но такія проказы случались рѣдко: большею частію старикъ умѣлъ занять меня своими разсказами про нашего дѣдушку Неофита Петровича и бабушку Анну Ивановну, у которыхъ съѣзжалось много гостей и были свои крѣпостные музыканты въ лаптяхъ. Какъ однажды бросившійся на дѣдушку задержанный собаками волкъ сильно изранилъ ему правую руку, которою тѣмъ не менѣе онъ въ глотку закололъ волка кинжаломъ. Какъ однажды, когда дѣдушка, по привычкѣ, лежа въ зимней кибиткѣ на пуховикахъ и подъ медвѣжьими одѣялами раздѣтый, проснувшись, громко крикнулъ: „малый!“ — въ то время какъ кучеръ и слуга для облегченія лошадей и чтобы самимъ размяться на морозѣ, шли въ гору за кибиткой; какъ лошади испугались этого внезапнаго крика, и вся тройка подхватила, даромъ что дѣло было въ гору. Къ счастію, возжи лежали на головашкахъ, и дѣдушка, поднявшись въ одной сорочкѣ, остановилъ лошадей, успѣвшихъ проскакать съ четверть версты.

Филиппъ Агаѳоновичъ разсказывалъ, что былъ при дѣдушкѣ парикмахеромъ и самъ носилъ косу, отчего волосы его сохранили способность ложиться за гребнемъ безразлично во всѣхъ направленіяхъ; въ подтвержденіе этого онъ доставалъ роговой гребень изъ кармана и говоря: „извольте видѣть“, — гладко зачесывалъ свои сѣдые волосы назадъ.