Царь Голод

Царь Голод

Представление в пяти картинах с прологом

Содержание

Пролог

Царь Голод клянется в своей верности голодным

— Ты снова обманешь, Царь Голод. Уже столько раз ты обманывал твоих бедных детей и меня.

— Поверь, старик.

— Как я могу поверить обманщику?

— Поверь еще раз. Только раз еще поверь мне, старик! Я никогда не лгал. Я обманывался сам. Несчастный царь на разрушенном троне, я обманывался сам. Ты знаешь ведь, как хитер, как лжив, как увертлив человек. И я губил моих бедных детей, их тощими трупами я кормил Смерть..

— Да, — но я еще не сыта.

Ты никогда не бываешь сыта. Столько уже съела ты на моих глазах, и все такая же сухая и жадная.

Но теперь я дам ей более сытную пищу. Довольно наглодалась она костей, как дворовая собака на привязи,— пусть теперь потешится разгульно над здоровыми, толстыми, жирными, у которых кровь такая красная, и густая, и вкусная. Смерть, дай мне руку, ты поблагодаришь меня — в честь твою будет праздник!

Да, — но я никогда не благодарю.

Ты лжешь, Царь Голод!

Посмотри на мое лицо — разве не страшно оно? Взгляни на мои глаза — ты увидишь в темноте, как горят они огнем кровавого бунта. Время настало, старик! Земля голодна. Она полна стонами. Она грезит бунтом. Ударь же в свой колокол, старик, раздери до ушей его медную глотку! Пусть не будет спящих!

Правда, когда наступает ночь и тишиною одевается Время, оттуда — снизу — приходят слабые стоны… плач детей…

Это оттуда, из проклятого города.

Нет, еще дальше. Вопли женщин, хрипение стариков, вой псов голодных…

Это оттуда — с полей, из глубины умирающих деревень!

Нет, еще дальше, еще дальше… Как будто стон всей земли слышу я, и это не дает мне спать. Я старик, я устал, мне нужно спать, а они не дают. Мне хочется умереть. , старая подруга, когда же ты возьмешь меня?

Ударь в колокол! Я также несчастен. Я также хотел бы умереть. Бедные дети мои, — хотел я создать царство сильных, а создал лишь царство убийц, тупоумных, лжецов. Я не царь, я жалкий приспешник, а моя корона, моя великая кровавая корона — игрушка их детей. Убей же их, Время, ударь в твой колокол! Ударь!

Ты уже говорил это когда-то. И обманул.

Тогда я сам сомневался.

А теперь?

Взгляни на моих детей! Спроси у Смерти, она никогда не лжет. Безропотные доселе, теперь они встречают ее бурей негодования, проклятиями, гневом!

Да — они спорят немного.

Дай твою руку. Смерть!

Я начинаю верить. Мне так хочется отдохнуть — умереть.

Тогда не будет времени! О милый колокол, ты принесешь нам покой и отдых! Дай нежно прикоснуться к тебе моей усталой головою.

Ты смеешься, Смерть?

Да — немного.

Ты рада? Или ты смеешься над моей доверчивостью? Но есть правда в его словах, и колокол знает это. Ночью, когда все спит и только, изнемогая, стонет земля, по его бокам пробегают тихие шорохи, незаметные, слабые звоны. Словно тысячи незримых рук ощупывают, и ласкают, и спрашивают: сохранился ли голос у меди? Страшно ночью на колокольне, когда мерцает внизу город неугасающими огнями и стонет в кошмаре земли… Ты слышишь?

Да — звенит немного.

Ты слышишь! Земля требует бунта. Торопись, старик!

И так каждую ночь. Как трудно слышать это.

Скоро ты услышишь другие крики. В них будет гнев!

И боль.

Нет, гнев, гнев! Боли всегда, много у земли. Гнев, гнев, старик!

Меня зовут.

Ушла Смерть.

Ее позвали.

Нет, скажи, зачем она убила моего голубя? Здесь на крыше жил голубь, стучал лапками по железу и радовал меня, — а она его убила.

Чему ты?

Так. Я очень люблю ее.

Вот ты смеешься, и я опять не верю тебе. Теперь ты один — скажи мне правду, Царь Голод. Ты великий предатель, ты лжец передо всеми, ты вовлекаешь людей в безумные поступки и потом смеешься над ними. Но сейчас?..

Клянусь.

Ты дашь голодным победу?

Клянусь.

И мне ты дашь покой?

Клянусь.

Я верю тебе. И я ударю в колокол, когда ты этого захочешь.

Это будет скоро. Я устал.

И я устал.

Опять у них горит что-то. Но я устал. Я не пойду туда сегодня. Я побуду с тобою. У тебя так тихо.

У меня страшно.

Там еще страшнее. Я был везде, и страшнее всего у человека. Спой мне твою песенку. Время, дай отдохнуть великому и несчастному царю.

…Жил на башне голубь — голубь. Стучал лапками по железу — голубь, голубь. Пришла Смерть и взяла голубя. Все падает, все рушится, и все родится вновь. О безначальность, мать моя! О деточки мои — секундочки, минуточки, годочки — о бесконечность, дочь моя!..

Картина первая

Царь Голод призывает к бунту работающих

Жалобы работающих

— Мы голодны.

— Мы голодны.

— Мы голодны.

— Мы задавлены машинами.

— Мы задыхаемся под их тяжестью.

— Железо давит.

— Гнет чугун.

— О, какая безумная тяжесть! Точно гора надо мною!

— Надо мной вся земля.

— О, какая безумная тяжесть!

— Меня плющит железный молот. Он выдавливает кровь из моих жил — он ломает кости — он делает меня плоским, как кровельное железо.

— Между валами протягивают мое тело, и оно становится узкое, как проволока. Где мое тело? Где моя кровь? Где моя душа?

— Меня кружит колесо.

— День и ночь визжит пила, разрезая сталь. День и ночь в моих ушах визжит пила, разрезая сталь. Все сны, что я вижу, все слова и песни, что я слышу, — это визг пилы, разрезающей сталь. Что такое земля? Это визг пилы. Что такое небо? Это визг пилы, разрезающей сталь. День и ночь.

— День и ночь.

— День и ночь.

— Мы задавлены машинами.

Мы сами части машин.

— Я молот.

— Я шелестящий ремень.

— Я рычаг.

Я маленький винтик с головою, разрезанной надвое. Я ввинчен наглухо. И я молчу. Но я дрожу общей дрожью, и вечный гул стоит в моих ушах.

— Я маленький кусочек угля. Меня бросают в печь, и я даю огонь и тепло. И вновь бросают, и вновь горю я неугасимым огнем.

— Мы огонь. Мы раскаленные печи.

— Нет. Мы пища для огня.

— Мы машины.

— Нет. Мы пища для машин.

— Мне страшно.

— Мне страшно.

— О, страшные машины!

— О, могучие машины!

— Будем молиться. Будем молиться машинам.

Гимн машине

Кто сильнее всех в мире? Кто страшнее всех в мире? Машина. Кто всех прекраснее, богаче и мудрее? Машина. Что такое земля? Машина. Что такое небо? Машина. Что такое человек? Машина. Машина.

Ты, стоящая над миром,— ты, владычица тел, помыслов и душ наших,— ты, славная, бессмертная, премудрая машина, — пощади нас! Не убивай нас — не калечь — не мучь так ужасно! Ты, безжалостнейшая из безжалостных, скованная из железа, дышащая огнем, — дай нам хоть немного свободы! Сквозь копоть твоих стекол, сквозь дым твоих труб мы не видим неба, мы не видим солнца! Пощади нас!

— Она не слышит!

— Она глухая,— дьявол!

— Она лжет!

— Издевается над нами!

— Мы работаем для других!

— Всё для других!

— Мы льем пушки.

— Мы куем звонкое железо.

— Мы приготовляем порох.

— Создаем заводы.

— Города.

— Всё для других.

— Братья! Мы куем собственные цепи!

— Каждый удар — новое звено.

— Каждый удар — новая заклепка.

— Бей по железу.

— Куй собственные цепи.

— Братья, братья, мы куем собственные цепи.

— Кто освободит нас от власти машин?

— Покажет небо? Покажет солнце?

— Царь Голод!

— Царь Голод!

— Нет, он враг. Он загнал нас сюда.

— Но он нас и выведет отсюда.

— Он страшен. Он коварен и лжив. Он зол. Он убивает наших детей. У наших матерей нет молока. Их груди пусты.

— Грозным призраком стоит он у наших жилищ.

— От него некуда уйти. Он над всею землею.

— Тюремщик!

— Убийца!

— Царь Голод! Царь Голод!

— Нет, он друг. Он любит нас и плачет с нами.

— Не браните его. Он сам несчастен. И он обещает нам свободу.

— Это правда. Он дает нам силу.

— Это правда. Чего не может сделать голодный?

— Это правда.

— Чья ярость сильнее?

— Чье отчаяннее мужество? Чего может бояться голодный?

— Ничего.

— Ничего. Ничего!

— Зовите его сюда!

— Голод! Голод! Голод!

— Иди сюда, к нам. Мы голодны. Мы голодны!

— Молчите, безумцы!

— Голод! Голод!

— Он идет!

— Царь Голод! Царь Голод!

— Он пришел!

— Царь Голод!

Дети! Милые дети мои! Я услыхал ваши стоны и пришел. Бросьте работу! Подойдите ко мне. Бросьте работу.

Слушайте, милые дети мои! Я обошел все царство труда, царство голода и нищеты, бесправия и гибели — все великое и несчастное царство мое. Кто видел Голод плачущим? А я плакал, дети мои, я плакал кровавыми слезами, глядя на несчастья ваших братьев. Горе, горе работающим!

Горе!.. горе… горе работающим! Царь Голод. И я принес вам привет от ваших братьев. И я принес вам великий наказ от ваших братьев: готовьтесь к бунту!

Готовьтесь к бунту! Уже веет незримо над головой кровавое знамя его, и сам в ночи, содрогаясь муками земли, стонет колокол всполоха.

Я слышал его стон!

Я рабочий. Я стар, как земля. Я совершил все двенадцать подвигов, чистил конюшни, срубал головы гидре, точил землю и взрывал ее, строил города; и так изменил лицо земли, что теперь не узнал бы ее сам Творец. И я не знаю, зачем я делал это. Чью волю я творил? К какой цели я стремился? Моя голова тупа. Я устал смертельно. Меня гнетет моя сила. Объясни же мне, Царь! А иначе я возьму мой молот и расколю эту землю, как пустой орех.

Погоди, мой сын! Береги свои силы для последнего великого бунта. Тогда ты узнаешь все.

Я погожу.

Он ничего не понимает, Царь. Он думает, что землю надо расколоть. Это такая неправда. Царь. Земля прекрасна, как божий сад. Ее нужно беречь и ласкать, как маленькую девочку. Многие из тех, что вон стоят в темноте, говорят, будто нет ни неба, ни солнца, будто на земле вечная ночь. Ты подумай: вечная ночь!

Отчего, кашляя кровью, ты улыбаешься и смотришь на небо?

Оттого, что на моей крови вырастут цветы, и я уже вижу их. У одной богатой и красивой дамы я видел на груди алую розу — она и не знала, что это моя кровь.

Ты поэт, мой сын. Уж не пишешь ли ты стихов, по-ихнему?

Царь, Царь, не смейся надо мною. В темноте я научился поклоняться огню. Умирая, я понял, как прекрасна жизнь. О, как прекрасна! Царь, — это будет большой сад, и там будут гулять, не трогая друг друга, и звери и люди. Не смейте обижать зверей! Не смейте обижать человека! Пусть гуляют, пусть целуются, пусть ласкают друг друга — пусть! Но где путь? Где путь, объясни, Царь Голод.

Бунт.

Через насилие к свободе? Через кровь к любви и поцелуям?

Другого пути нет.

Ты лжешь, Царь Голод. Так ты убил и отца моего, и деда, и прадеда, и нас хочешь убить. Куда ты ведешь нас, безоружных? Разве ты не видишь, какие мы темные, и слепые, и бессильные. Ты предатель. Это у нас только ты царь, а у них — ты лакей за ихним столом. Это у нас ты носишь корону, а у них ты ходишь с салфеткою.

Молчи! Ты выжил из ума!

Нет.

— Пусть говорит.

— Говори, старик.

— А ты, Царь, слушай.

Простите, дети. Конечно, пусть говорит. Говори, старичок, не бойся.

Я не боюсь. Я винтик из машины — мне нечего бояться. А зачем ты обманываешь нас? Зачем внушаешь нам обманчивую веру в победу? Разве побеждал когда-нибудь голодный?

Да, — но теперь победит.

Необходимо кончить.

— Так жить нельзя.

— Лучше смерть, чем эта жизнь.

— Другого пути нет.

Иначе я подниму мой молот…

А если есть другой путь?

Какой?

— Говори! Какой?

— Он бредит.

А если… попробовать… зажечь землю мечтами?

Погодите. Есть другой царь, не Царь Голод. Но я не знаю, как его зовут.

Ты поэт, мой сын. Поэты же земли не зажигали никогда. И зажечь ее может только один могучий, один великий и всесильный Царь Голод. Слушайте меня, дети мои! Здесь ваш старик назвал меня лакеем. Я разгневался, ибо тяжко брошенное оскорбление, — но это правда. Да… я лакей. Я прислужник у сытых. Я наемный убийца в их руках, палач, казнящий только безвинных. О хитрый, о подлый человек, что сделал ты со мною? В какое позорище превратил ты мой великий, мой первозданный трон! О дети, о милые дети мои! Посмотрите на лес, загляните в глубины рек, морей и болот, где еще царствую я беспредельно, — как там прекрасно! Все движется, все растет, одевается силой и красками, стремится стать радугой и божеством, — как там прекрасно! И там много трупов, но нет убитых, нет безвинно казненных — ибо я царь Справедливости в великом царстве моем! А здесь? О хитрый, о подлый человек! Ничтожный, сытый, сидит, распустивши слюни, и гоняет меня по свету, как бешеную, но послушную собаку. Царь Голод, туда! Царь Голод, сюда! Убей тех! Обессиль этих! Истреби младенцев и женщин! Отними красоту и мощь у прекрасного тела, и пусть над миром буду только я, сытый, ничтожный, дряблый. Мне не хочется есть, так засунь же мне в глотку баранью ногу, пропихни ее в мое толстое чрево! И я засовываю, засовываю — и салфеткой вытираю сальные губы!

Как смел ты извратить мою волю, о подлый, о хитрый человек! Голодные — со мною против сытых! Вернем человеку его мощь и красоту, бросим его снова в поток беспредельного движения! Со мною, голодные! Кто сказал, что вы слабы? Вы сила земли. Разве ты слаб? (Ошибаясь, схватывает за плечо старика, и тот шатается бессильно.) Да, я ошибся. Ты слаб. А ты, а ты, мой друг? Разве это не сила? Разве это не красота? Посмотрите на него. На эти мышцы, на эту грудь! Милый сын мой, ты достоин быть царем, а ты только раб. Дай твою руку, я поцелую ее.

Я ничего не понимаю.

У них оружие!

— У них пушки, отлитые нами!

— У них инженеры.

— Ученые.

— У них власть, и сила, и ум!

— У них машины!

— Страшные машины!

— Мудрые машины!

Так уничтожьте их! Я ненавижу машины! Они лгут, они обманывают, они порабощают вас. Разбейте их.

У них пушки!

Так отнимите их!

А кто будет управлять? Мы не умеем, царь!

Молчите! Безумцы! Пушки нужны им, а не вам. Отнимите их только, и они станут бессильны и кротки, как домашние животные, они будут плакать и молить вас о пощаде.

Это правда.

Отнимите пушки — и к вам на службу придут инженеры и ученые, и вы станете господами земли!

Это правда!

— Нет, это ложь. Братья, готовится новое предательство!

— Нет, это правда.

К бунту, дети мои! На улицы! Ломайте машины, режьте ремни, заливайте котлы — на улицы! К бунту, дети мои! Вас зовет великий и несчастный Царь!

На улицы!

— Мы боимся!

— Нас убьют!

— На улицы!

— Так жить нельзя. Долой трусов!

— Ломайте машины!

— Мы боимся!

— Боимся!

— Пощади нас, Царь Голод. Мы так боимся!

Вы боитесь, дети? Пусть так. Но послушайте же меня, трусы. Не с пальмовой ветвью мира пришел я к вам, — я к вам прислан для убийства. Вы не хотите остановить машин — тогда остановлю их я. Вы не хотите бросить работу, тогда заставлю бросить я. И я пойду отсюда за вами — я ворвусь в ваши жилища, я передушу ваших младенцев, я выжму последнее молоко из грудей ваших жен и матерей — и убью их. И над их трупами вы заплачете горькими слезами! Смерть! Сюда!

Это ты, Смерть?

— Да — это я.

Вы слышали? Она уже здесь. Она уже стоит над вами и ждет послушно. Одно движение, один лишь знак — и черною тучею она ринется на ваши дома, безжалостная, и изобьет ваших жен и детей. Вы знаете, что это значит, когда по темным улицам длинною вереницею несут гробы — маленькие гробики — крошечные гробики — деревянные тихие колыбельки?

Решайте же, трусы: для кого смерть, для кого гибель? Для вас или для детей ваших? Скорее. Она ждет.

Для нас.

Для нас, для нас!

— Для нас! Для нас! Бери нас, Смерть. Победа или Смерть! Смерть!

Картина вторая

Царь Голод призывает к бунту голодную чернь

Все… получили… повестки?

— Никто не получал.

— Ну, все равно, заседание состоится и без повесток. Итак, госпожи проститутки… и стервы, господа… хулиганы, карманники, убийцы и сутенеры… объявляю заседание открытым. И первым делом, как председатель… прошу господ членов откровенно сознаться: кто принес с собою водку?

— Я.

— И я. А тебе не дам.

— У всех есть.

— Э… это нехорошо. Тут пить нельзя, а кто хочет, пусть отойдет в тот угол, за бочку, там буфет. И, пожалуйста, прошу, чтобы за столом не спали: вон дама уже храпит. Эй, дама! Секретарь, дайте даме по шее!

— Вставай, дьявол!

— К черту женщин!

— К делу.

— Ах, как же можно без дам. Дамы украшают, так сказать.

— Молчи, сутенер!

— Вор!

Ну, и это нехорошо. Господин вор! Господин сутенер! Тут все равны. Ну и дамы тоже… Эй, музыка там, замолчи! — Она не молчит.

— К черту председателя!

— Это почему?

— Он пьян. Надоел. К делу! Он пьян.

— Ну, и это нехорошо говорить так. Разве я тут пил? Я раньше напился. Но если все хотят…

— Все! Все.

— Ну и черт с вами!

— Прошу молчать. Я председатель.

— А кто тебя выбрал?

— Сам выскочил.

— Нет, это хорошо. Он может…

Молчать! Тихо. Тут у некоторых есть ножи!.. Кто будет спорить против избрания, шуметь, нарушать порядок, того я просил бы сходить к попу и исповедаться в грехах…

— Молчать! Эй, посадить того пьяницу на место.

— Тут буфет.

— Ну и сел.

— Молчать! Ставится на обсуждение вопрос о необходимости всеобщего разрушения.

— Как?

— Всеобщего разрушения. Ораторов прошу записаться в очередь. Женщин и пьяниц прошу говорить только по специальному приглашению председателя. Тихо. Кто имеет сказать?

— Я предложил бы подождать Отца.

Это зачем?

— Он созвал нас сюда.

— Да, верно.

— Подождать!

— Молчать! С места не говорить. Неизвестно, когда придет Отец, а нам ждать нельзя. У многих сегодня ночью дела. Предлагаю приступить к прениям.

— Виноват: очень мешает музыка и топот танцующих.

— Пусть танцуют. Музыка достаточно красива, чтобы вдохновить ораторов. Вам что угодно?

— Я желал бы сказать первый. Сегодня ночью мне и моему уважаемому товарищу предстоит вырезать целую семью. Вы понимаете, господин председатель, что этот труд потребует много времени, и я…

— Понимаю. Прошу.

— Уважаемое собрание! Не осмеливаюсь сказать: высокое собрание, так как, находясь в подвале…

— Короче…

— Слушаю-с. Когда я родился…

То родился дурак. Вам предстоит вырезать целую семью, а вы начинаете с рождения, как член парламента.

— Но и члены парламента…

— Прошу подчиниться. Вообще предлагаю говорить не долее двух минут. У кого-нибудь есть часы? Я свои забыл дома.

— Есть.

— Благодарю вас. Достаточно одних. Во избежание дальнейших задержек предлагаю в речах ограничиться только предложением способов разрушения, так как мотивы известны.

— Нет, не всем. Пусть говорит.

— Как танцуют! Они пол провалят на наши головы.

— Им весело.

— Ничего. Скоро будут плакать.

— А мы танцевать?

— Молчать! Итак, предлагаю: две минуты — о мотивах разрушения. Две — о способах такового. Прошу начать.

— Мы голодны и, как собаки, выброшены в ночь. Нас ограбили, у нас отняли все: силу, здоровье, ум, красоту…

— А их женщины красивы!

— И мужчины тоже.

— Молчать!

— Мы бесстыдны, безбожны, бессовестны, и на всей земле у нас нет ничего. Мы хуже скотов, потому что когда-то были людьми. И я предлагаю разрушить, уничтожить, стереть с лица земли. Способ: предлагаю отравить ихний водопровод.

— А где мы возьмем столько яду?

— Мы ограбим аптеки.

— Глупости. Мы сдохнем сами.

— Мы будем пить из реки. А если и издохнем…

— Я не хочу умирать.

— К черту! Не годится. Следующий!

— Я заметил, что вся их сила в книгах. Когда человек прочтет много книг, он становится умный. А когда он становится умный, он начинает грабить, и с ним ничего не поделаешь. Тогда у него делается особенное лицо, и речь, и платье, а мы остаемся в дураках, и из нас как насосом выкачивают жизнь. И я предлагаю уничтожить их книги. Я ненавижу книги. Когда мне попадается одна, мне хочется ее бить, плевать ей в рожу, топтать и говорить: сволочь! сволочь!..

— Но как уничтожить?

— Вы глупы, оратор. Они напечатают вновь.

— Еще больше.

— Книг так много!

— Довольно! Голосование потом. Следующий оратор.

— Я предлагаю…

Издох. Отволоките его в угол.

— Прошу на места. Кто это плачет?

— Его любовница.

— Его любовница? Сударыня, и вы могли любить эту свинью? Прошу вас замолчать, однако. Иначе велю вывести. Молчать!

— Я не буду.

— Прошу оратора продолжать.

— Я предлагаю, извините… Тут есть сад со зверями, с тиграми… Я предлагаю: взломать клетки и выпустить зверей.

— Это глупо. У них есть ружья, дома — вас слопают первого…

— Ну хоть попугать.

— А зачем это нужно?

— Так, весело очень. А потом , там в саду бывают ихние деточки, так вот, может, хоть одного ребеночка… деточку… Посмотреть бы.

— Это бы и я посмотрел.

— Мне нравится. Одного бы… деточку…

— Верно! Верно! Нужно уважить старика.

Молчать! Что вам один их ребенок, десятки, сотни. Долой нежности! Необходимо дело. Предлагайте! Предлагайте!

— Бить их на улицах!

— А полиция?

— Собраться в дружины и…

— Мы раньше перегрыземся сами.

— Вот что! Слушайте. Да слушайте же! Заразить их нашими болезнями.

— Сифилисом!

— Тифом!

— Холерою!

Вздор! У них есть доктора. На тысячи наших ихних подохнет только один. Да ищите же! Неужели мы так бессильны?

— Проклятые книги!

— Что делать?

— Танцуют.

— Где же Отец?

— Мы бессильны! Проклятые! Танцуют. Где Отец?

— Проклятые!

— Танцуйте! Танцуйте!

— Мы придем к вам. Открывайте двери, мы придем к вам!

— Передушим ваших детей!

— Проклятые!

— Сожжем ваши книги!

— Принесем вам и сифилис, и холеру, и тиф!

— Проклятые!

— Дети мои!

. Дети мои! Любимые дети Голода! Несчастные дети мои!

— Отец! Посмотри, что они сделали со мною! Отец! Отец, посмотри, какой у меня низенький лоб. Я не могу думать, Отец. Посмотри на мои глазки — разве это глаза? В них ничего не видно. Они всего съели меня. Отец; Я плакать буду.

— Почему он плачет один? Разве мы лучше?

— Разве ему хуже, чем нам?

— Будем плакать! Будем плакать!

— Положи руку на мою несчастную голову. Я ребенка убила.

— Приласкай меня. Отец!

— Пожалей!

— Несчастные мы! Забытые!

— Бедные! Бедные!

Довольно, дети!

Да. Я думаю, что довольно хныкать. Отец, простите меня, но вы внесли беспорядок в наше собрание. Мы люди занятые, нам некогда.

Продолжайте заседание.

Вам принадлежит председательское место.

Останьтесь на нем вы. Я буду только гостем.

На места! Молчать!

Кто еще плачет? Закройте шлюзы, иначе выгоню!

И ты тут?

Да, — дело было.

Вон тот, в углу?

Да. И еще будет.

Заседание продолжается. Кто имеет сказать?

Ты, девочка? Разве ты умеешь говорить?

Да. Я хочу сказать тоже. Можно?

Чей это ребенок?

Я не ребенок. Я блудница. Мне сейчас двенадцать лет, хотя на вид я кажусь несколько старше. А когда мне было десять, мамаша продала меня одному господину за двадцать рублей и бутылку водки. Это недорого, но мамаша тогда была неопытна, так как я первая ее дочь; остальные пошли дороже. Сестричка Лизанька, которая удавилась…

Говори только о себе. Нам некогда.

Хорошо — я так только, вспомнила. С тех пор вот уже два года я каждую ночь имею одного или двух мужчин, но платят они недорого. И деньги мои — ведь это мои деньги? — я отдаю моему любовнику, чтобы он не так бил меня…

— Это я.

— Молчать! Продолжай, но короче.

— Что же еще? Ах, да. Я научилась пить водку; я и теперь пьяна, но только немного. Что же еще? Ах, да. У меня очень болит сердце. (Садится.)

Вы слышите, проклятые!

Девочка, встань. Чего же ты хотела бы для них?

Я желала бы, чтобы все они умерли.

Ты довольна?

Да, приятно слышать.

Убежден, что девчонка высказала наше общее пожелание. Но чтобы не вышло юридической ошибки, я ставлю вопрос на баллотировку. Тех, кто желает оставить им жизнь, — прошу встать.

Так. Никто. Теперь прошу встать тех, кто за смерть.

Так. Встали все.

Нет, еще не все. А вон тот?

Он также должен голосовать.

— Мертвые также имеют голос.

— Поднимите его!

— Поднимите мертвого!

Теперь все.

Присуждены к смерти единогласно. Прошу садиться.

Послушай, тебе нельзя вставать.

Убирайся!

Но чтобы впоследствии не заслужить упрека в несправедливости и соблюсти все необходимые…

…процессуальные.

Да, я знаю… процессуальные формы, я предложил бы кому-нибудь из присутствующих взять на себя их защиту. Кто желает?

Он остроумен!

— Защищай сам!

— К дьяволу их!

— Молчать! Итак, никто из присутствующих…

— Вот только насчет детей. Детей бы не нужно убивать.

— Ну да: не надо детей, а потом не надо женщин. А дети вырастут, а женщины нарожают новых… Это, тетка, называется гуманизм; нам, тетка, это не к лицу… Детей!

— Ну, не знаю, как хотите. Я думала… а может, и ваша правда. Я не знаю.

— Как бывший юрист, я осмелюсь, однако, предложить в рассмотрение такой казус. В некоторых случаях, при так называемых волнениях или народных бедствиях, одному из членов нашей почтенной корпорации приходится вступить в интимные отношения с одной из тех дам или девиц, результатом чего является плод. Так как же полагает собрание относительно детей, родившихся от подобного морганатического брака? Убивать также или оставлять некоторым образом на семя? Для обсеменения, так сказать, человечества?

Это к делу не относится.

— Виноват-с. Как бывший юрист…

Вопрос о средствах. Здесь, Отец, обсуждался вопрос о средствах, как уничтожить… А где же тот, которому нужно вырезать семью?

— Он очень извиняется. Он ушел.

— И вот, как раз перед вашим приходом. Отец, мы пришли к очень грустному выводу: мы бессильны!

Вы бессильны?

Да.

Вы? Кто же тогда силен, если не вы, любимые дети Голода!

Но мы не можем причинить им настоящего вреда.

Вы? Да разве теперь, спокойно сидя здесь, в подвале, вы не являетесь тем мраком, который гасит их огни? Разве, издыхая, не источаете вы яд, который отравляет их? Вы почва города, вы первооснова их жизни, вы щиплющийся ковер, к которому прилипают их ноги. Великий мрак идет от вас, дети мои, и безнадежно трепещут во мраке их жалкие огни.

Это правда.

Но это мало!

— Их нужно истребить!

— Отравить воду!

— Научи, Отец! Мы ждали тебя. Не оставь детей.

— А иначе к черту!

— Танцуют, проклятые!

Молчать!

Вам мало этого! Вы недовольны? Так слушайте, дети мои: готовится великий бунт!

Ого!

— Бунт!

— Горячая потеха! Хо-хо-хо!

— Запасайтесь спичками.

— Спички дешевы!

— Народное бедствие. В это время не платят страховых премий!

— Огонь!

— Будет светло. Хо-хо-хо!

— Молчать!

Но ждите, дети мои. Пробегут короткие дни, и Время снова ударит в колокол всполоха. И тогда — на улицы, в дома!

— А пока — выползайте понемногу из ваших нор. Черными тенями легонько крадьтесь средь народа — и насилуйте, убивайте, крадьте и смейтесь, смейтесь! Уже легче стало дышать, уже пахнет гарью и свободнее выходит наружу зверь—близится ночь. Когда ударит колокол…

— На улицы!

— В дома! В их спальни!

— Будем жечь! Жечь!

Восторженный визг.

— Я буду много кушать.

— Сожжем весь город!

— Главное — книги! Книги, книги, книги!

— Будем дробить головы.

— Да здравствует Смерть!

— Ага, проклятые! Дождались! — Танцуют! — Скоро, скоро.

— Туда, наверх.

— Дождались. Ага! Скоро, скоро. Танцуйте, проклятые!

— Да здравствует Смерть!

— Спасибо, Отец.

— Много прольешь ты крови, сынок.

— Много, Отец.

— Танцевать!

— Я буду много кушать!

— Танцевать!

— Музыка бесплатная.

— Пока внизу.

— А там и наверх!

Тише! Господа, я предлагаю, пользуясь тем, что музыка бесплатна, устроить легкий бал. Думаю, что присутствующие дамы и девицы одобрят мое предложение.

А что вы скажете, Отец?

Да. Они танцуют — будем танцевать и мы. Сольем наше веселье — пусть пляшет вся земля! Танцуйте, дети!

Танцевать! Берите дам!

— Пусть Отец дирижирует.

— Отец, Отец!

Да я и танцевать-то не умею. Ей-богу! Постойте, постойте, постойте, куда тащите старика.

Просим. Отца! Отца!

Вот разве она? (Указывает на .)

Убирайся!

Ну, пожалуйста, ну, милый, ну, Отец.

Ну, хорошо. Ну а за даму можешь быть?

Да — это могу.

Retournez. La premiere figure! Commencez.

Смерть, Solo!

Танец Смерти

— Оставь мою даму!

— Тут нет своих дам.

— Прочь!

— Не смей бить.

— Ага, ты так!

— Убью. Кто это? Стойте! Стойте!

Общая свалка. Громкий стон и проклятие. Кто-то грузно падает. Из расступившейся толпы выходит Председатель, со злобно оскаленными зубами, в руке нож.

— Ну, кто еще? (Оглядывается назад). Выходи.

— Нашел дурака.

— Кого это, а?

Ты что же это своих?

А разве есть свои?

Да — и потанцевать не дадут.

Танцевать! Отволоките его в сторону. Ого-го-го-го!

Примечания