Жизнь человека

Front matter

38

Светлой памяти моего друга, моей жене, посвящаю эту вещь,

25

Пролог

18

говорит о жизни человека.

Подобие большой, правильно четырехугольной, совершенно пустой комнаты, не имеющей ни двери, ни окон. Всё в ней серое, дымчатое, одноцветное: серые стены, серый потолок, серый пол. Из невидимого источника льется ровный, слабый свет — и он так же сер, однообразен, одноцветен, призрачен и не дает ни теней, ни светлых бликов.

Неслышно отделяется от стены прильнувший к ней . На Нем широкий, бесформенный серый балахон, смутно обрисовывающий контуры большого тела; на голове Его такое же серое покрывало, густою тенью кроющее верхнюю часть лица. Глаз Его не видно. То, что видимо: скулы, нос, крутой подбородок, — крупно и тяжело, точно высечено из серого камня. Губы Его твердо сжаты. Слегка подняв голову, Он начинает говорить твердым, холодным голосом, лишенным волнения и страсти, точно наемный чтец, с суровым безразличием читающий Книгу Судеб.

— Смотрите и слушайте, пришедшие сюда для забавы и смеха. Вот пройдет перед вами вся жизнь Человека, с ее темным началом и темным концом. Доселе небывший, таинственно схороненный в безграничности времен, не мыслимый, не чувствуемый, не знаемый никем, — он таинственно нарушит затворы небытия и криком возвестит о начале своей короткой жизни. В ночи небытия вспыхнет светильник, зажженный неведомой рукою, — это жизнь Человека. Смотрите на пламень его — это жизнь Человека.

Родившись, он примет образ и имя человека и во всем станет подобен другим людям, уже живущим на земле. И их жестокая судьба станет его судьбою, и его жестокая судьба — станет судьбою всех людей. Неудержимо влекомый временем, он непреложно пройдет все ступени человеческой жизни, от низу к верху, от верху к низу. Ограниченный зрением, он никогда не будет видеть следующей ступени, на которую уже поднимается нетвердая нога его; ограниченный знанием, он никогда не будет знать, что несет ему грядущий день, грядущий час — минута. И в слепом неведении своем, томимый предчувствиями, волнуемый надеждами и страхом, он покорно совершит круг железного предначертания.

Вот он — счастливый юноша. Смотрите, как ярко пылает свеча! Ледяной ветер безграничных пространств бессильно кружится и рыскает, колебля пламя, — светло и ярко горит свеча. Но убывает воск, съедаемый огнем. Но убывает воск.

Вот он — счастливый муж и отец. Но посмотрите, как тускло и странно мерцает свеча: точно морщится желтеющее пламя, точно от холода дрожит и прячется оно. Ибо тает воск, съедаемый огнем. Ибо тает воск.

Вот он — старик, больной и слабый. Уже кончились ступени жизни, и черный провал на месте их, — но всё еще тянется вперед дрожащая нога. Пригибаясь к земле, бессильно стелется синеющее пламя, дрожит и падает, дрожит и падает — и гаснет тихо.

Так умрет Человек. Придя из ночи, он возвратится к ночи и сгинет бесследно в безграничности времен, не мыслимый, не чувствуемый, не знаемый никем. И Я, тот, кого все называют Он, останусь верным спутником Человека во все дни его жизни, на всех путях его. Не видимый Человеком и близкими его, Я буду неизменно подле, когда он бодрствует и спит, когда он молится и проклинает. В часы радости, когда высоко воспарит его свободный и смелый дух, в часы уныния и тоски, когда смертным томлением омрачится душа и кровь застынет в сердце, в часы побед и поражений, в часы великой борьбы с непреложным — Я буду с ним. Я буду с ним.

И вы, пришедшие сюда для забавы, вы, обреченные смерти, смотрите и слушайте: вот далеким и призрачным эхом пройдет перед вами, с ее скорбями и радостями, быстротечная жизнь Человека.

ДО

, ,

говоритъ о жизни человѣка.

Подобіе большой, правильно четырехугольной, совершенно пустой комнаты, не имѣющей ни двери, ни оконъ. Все въ ней сѣрое, дымчатое, одноцвѣтное: сѣрыя стѣны, сѣрый потолокъ, сѣрый полъ. Изъ невидимаго источника льется ровный, слабый свѣтъ — и онъ также сѣръ, однообразенъ, одноцвѣтенъ, призраченъ, и не даетъ ни тѣней, ни свѣтлыхъ бликовъ.

Неслышно отдѣляется отъ стѣны прильнувшій къ ней . На Немъ широкій, безформенный, сѣрый балахонъ, смутно обрисовывающій контуры большого тѣла; на головѣ Его такое же сѣрое покрывало, густою тѣнью кроющее верхнюю часть лица. Глазъ Его не видно. То, что видимо: скулы, носъ, крутой подбородокъ — крупно и тяжело, точно высѣчено изъ сѣраго камня. Губы Его твердо сжаты. Слегка поднявъ голову, Онъ начинаетъ говорить твердымъ, холоднымъ голосомъ, лишеннымъ волненія и страсти — точно наемный чтецъ, съ суровымъ безразличіемъ читающій Книгу Судебъ.

Смотрите и слушайте, пришедшіе сюда для забавы и смѣха. Вотъ пройдетъ передъ вами вся жизнь Человѣка, съ ея темнымъ началомъ и темнымъ концомъ. Доселѣ небывшій, таинственно схороненный въ безграничности временъ, не мыслимый, не чувствуемый, не знаемый никѣмъ — онъ таинственно нарушитъ затворы небытія и крикомъ возвѣститъ о началѣ своей короткой жизни. Въ ночи небытія вспыхнетъ свѣтильникъ, зажженный невѣдомой рукою, — это жизнь Человѣка. Смотрите на пламень его — это жизнь Человѣка. Родившись, онъ приметъ образъ и имя человѣка и во всемъ станетъ подобенъ другимъ людямъ, уже живущимъ на землѣ. И ихъ жестокая судьба станетъ его судьбою, и его жестокая судьба — станетъ судьбою всѣхъ людей. Неудержимо влекомый временемъ, онъ непреложно пройдетъ всѣ ступени человѣческой жизни, отъ низу къ верху, отъ верху къ низу. Ограниченный зрѣніемъ, онъ никогда не будетъ видѣть слѣдующей ступени, на которую уже поднимается нетвердая нога его; ограниченный знаніемъ, онъ никогда не будетъ знать, что несетъ ему грядущій день, грядущій часъ — минута. И въ слѣпомъ невѣдѣніи своемъ, томимый предчувствіями, волнуемый надеждами и страхомъ, онъ покорно совершитъ кругъ желѣзнаго предначертанія.

Вотъ онъ — счастливый юноша. Смотрите, какъ ярко пылаетъ свѣча! Ледяной вѣтеръ безграничныхъ пространствъ безсильно кружится и рыскаетъ, колебля пламя — свѣтло и ярко горитъ свѣча. Но убываетъ воскъ, съѣдаемый огнемъ. — Но убываетъ воскъ.

Вотъ онъ — счастливый мужъ и отецъ. Но посмотрите, какъ тускло и странно мерцаетъ свѣча: точно морщится желтѣющее пламя, точно отъ холода дрожитъ и прячется оно. Ибо таетъ воскъ, съѣдаемый огнемъ. — Ибо таетъ воскъ.

Вотъ онъ — старикъ, больной и слабый. Уже кончились ступени жизни, и черный провалъ на мѣстѣ ихъ, — но все еще тянется впередъ дрожащая нога. Пригибаясь къ землѣ, безсильно стелется синѣющее пламя, дрожитъ и падаетъ, дрожитъ и падаетъ — и гаснетъ тихо.

Такъ умретъ Человѣкъ. Прійдя изъ ночи, онъ возвратится къ ночи и сгинетъ безслѣдно въ безграничности временъ, не мыслимый, не чувствуемый, не знаемый никѣмъ. И Я, тотъ, кого всѣ называютъ Онъ, останусь вѣрнымъ спутникомъ Человѣка во всѣ дни его жизни, на всѣхъ путяхъ его. Невидимый и близкими его, Я буду неизмѣнно подлѣ, когда онъ бодрствуетъ и спитъ, когда онъ молится и проклинаетъ. Въ часы радости, когда высоко воспаритъ его свободный и смѣлый духъ, въ часы унынія и тоски, когда смертнымъ томленіемъ омрачится душа, и кровь застынетъ въ сердцѣ, въ часы побѣдъ и пораженій, въ часы великой борьбы съ непреложнымъ — Я буду съ нимъ. — Я буду съ нимъ.

И вы, пришедшіе сюда для забавы, вы, обреченные смерти, смотрите и слушайте: вотъ далекимъ и призрачнымъ эхомъ пройдетъ передъ вами, съ ея скорбями и радостями, быстротечная жизнь Человѣка.

Картина первая

18

.

Глубокая тьма, в которой всё неподвижно. Как кучка серых притаившихся мышей, смутно намечаются серые силуэты в странных покрывалах и очертания большой высокой комнаты. Тихими голосами, пересмеиваясь, Старухи ведут беседу.

—Хотелось бы мне знать, что родится у нашей приятельницы: сын или дочь?

—А разве вам не всё равно?

—Я люблю мальчиков.

—А я люблю девочек. Они всегда сидят дома и ждут, когда к ним приходишь.

—А вы любите ходить в гости?

—Он знает.

—Он знает.

—Приятельнице нашей хотелось бы иметь девочку. Она говорит, что мальчики слишком буйны нравом, предприимчивы и ищут опасности. Когда они еще маленькие, они любят лазить по высоким деревьям и купаться в глубокой воде. И часто падают и часто тонут. А когда становятся они мужчинами, они устраивают войны и убивают друг друга.

—Она думает, что девочки не тонут. А я много-таки видела утонувших девочек, и были они, как все утопленники: мокрые и зеленые.

—Она думает, что девочек не убивают камни!

—Бедная, ей так тяжело рожать. Вот уже шестнадцать часов сидим мы здесь, а она всё кричит. Сперва она кричала звонко, так что больно было ушам от ее крика, потом тише, а теперь только хрипит и стонет.

—Доктор говорит, что она умрет.

—Нет, доктор говорит, что ребенок будет мертвый, а она сама останется жива.

—Зачем они рожают? Это так больно.

—А зачем они умирают? Это еще больнее!

—Да. Рожают и умирают.

—И вновь рожают.

—Опять началось.

—У нее снова появился голос. Это хорошо.

—Это хорошо.

—Бедный муж: он так растерялся, что на него смешно смотреть. Прежде он радовался беременности жены и говорил, что хочет мальчика. Он думает, что сын его будет министром или генералом. Теперь он ничего не хочет, ни мальчика, ни девочки, и только мечется и плачет.

—Когда у нее начинаются схватки, он тужится сам и краснеет.

—Его послали в аптеку за лекарством, а он два часа ездил мимо аптеки и не мог вспомнить, что ему надо. Так и вернулся.

—Что с нею? Быть может, она уже умерла?

—Нет. Тогда бы мы услышали плач. Тогда вбежал бы сюда доктор и стал бы говорить пустяки. Тогда бы внесли сюда ее мужа, потерявшего чувства, и нам пришлось бы поработать. Нет, она не умерла.

—Тогда зачем же мы здесь сидим?

—Спросите у Него. Разве мы знаем?

—Он не скажет.

—Он не скажет. Он ничего не говорит.

—Он помыкает нами. Он поднимает нас с постелей и заставляет сторожить, а потом оказывается, что и приходить не надо было.

—Мы сами пришли. Разве мы не сами пришли? Нужно быть справедливыми. Вот она снова кричит. Разве вам мало этого?

—А вы довольны?

—Я молчу. Я молчу и жду.

—Какая вы добрая!

—Как она кричит! Как ей больно. Вы знаете эту боль? Точно разрываются внутренности.

—Мы все рожали.

—Как будто это не она. Я не узнаю голоса нашей приятельницы. Он такой мягкий и нежный.

—А это скорее похоже на вой зверя. Чувствуется ночь в этом крике.

—Чувствуется бесконечный темный лес, и безнадежность, и страх.

—Чувствуется одиночество и тоска. Разве возле нее нет никого? Почему нет других голосов, кроме этого дикого вопля?

—Они говорят, но их не слышно. Вы замечали, как одинок всегда крик человека: все говорят, и их не слышно, а кричит один и кажется, что всё другое молчит и слушает.

—Я слышала раз, как кричал человек, которому смяло экипажем ногу. Улица была полна народу, а казалось, что он только один и есть.

—Но это страшнее.

—Громче, скажите.

—Протяжнее, пожалуй.

—Нет, страшнее. Здесь чувствуется смерть.

—И там чувствовалась смерть. Он и умер.

—Не спорьте! Разве вам не всё равно?

—Как странно кричит человек! Когда самой больно и кричишь, то не замечаешь, как это странно — как это странно.

—Я не могу представить себе рта, который издает эти звуки. Неужели это рот женщины? Я не могу представить.

—Но чувствуется, что он перекосился.

—В какой-то глубине зарождается звук. Теперь это похоже на крик утопающего. Слушайте, она захлебывается!

—Кто-то тяжелый сел ей на грудь!

—Кто-то душит ее!

—Наконец-то умолкла. Это надоедает. Крик так однообразен и некрасив.

—А вы и тут хотели бы красоты, не правда ли?

—Тише! Он здесь?

—Не знаю.

—Кажется, здесь.

—Он не любит смеха.

—Говорят, что Он смеется сам.

—Кто это видел? Вы передаете просто слухи: о Нем так много лгут.

—Он слышит нас. Будем серьезны!

—А все-таки я очень хотела бы знать, будет ли мальчик или девочка?

—Правда, интересно знать, с кем будешь иметь дело.

—Я бы желала, чтобы оно умерло, не родившись.

—Какая вы добрая!

—Не добрее, чем вы.

—А я бы желала, чтобы оно было генералом.

—Вы уж очень смешливы! Мне это не нравится.

—А мне не нравится, что вы так мрачны.

—Не спорьте! Не спорьте! Мы все и смешливы и мрачны. Пусть каждая будет, как она хочет.

—Когда они родятся, они очень смешные. Смешные детеныши.

—И самодовольные.

—И очень требовательные! Я не люблю их. Они сразу начинают кричать и требовать, как будто для них всё уже должно быть готово. Еще не смотрят, а уже знают, что есть грудь и молоко, и требуют их. Потом требуют, чтобы их уложили спать. Потом требуют, чтобы их качали и тихонько шлепали по красной спинке. Я больше люблю их, когда они умирают: тогда они менее требовательны. Протянется сам и не просит, чтобы его укачивали.

—Нет, они очень смешные. Я люблю обмывать их, когда они родятся.

—Я люблю обмывать их, когда они умерли.

—Не спорьте! Не спорьте! Всякой будет свое: одна обмоет, когда родится, другая — когда умрет.

—Но почему они думают, что имеют право требовать, как только родятся? Мне не нравится это.

—Они не думают. Это желудок требует.

—Они всегда требуют!

—Но ведь им никогда и не дают.

—Опять кричит!

—Животные рожают легче.

—И легче умирают. И легче живут. У меня есть кошка: если бы вы видели, какая она толстая и счастливая.

—А у меня собака. Я ей каждый день говорю: ты умрешь! — а она осклабляет зубы и весело вертит хвостом.

—Но ведь они — животные.

—А это — люди.

—Либо она умирает, либо родит. Чувствуются последние силы в этом вопле.

—Вытаращенные глаза…

—Холодный пот на лбу…

—Она родит!

—Нет, она умирает.

—Я вам говорю…

Тише! Человек родился.

Почти одновременно с Его словами приносится крик ребенка и вспыхивает свеча в Его руке. Высокая, она горит неуверенно и слабо, но постепенно огонь становится сильнее. Тот угол, в котором неподвижно стоит Некто в сером, всегда темнее других, и желтое пламя свечи озаряет его крутой подбородок, твердо сжатые губы и крупные костистые щеки. Верхняя часть лица скрыта покрывалом. Ростом Он несколько выше обычного человеческого роста.

Свеча длинная, толстая, вправлена в подсвечник старинной работы. На зелени бронзы выделяется Его рука, серая, твердая, с тонкими длинными пальцами.

Медленно светлеет, и из мрака выступают фигуры пяти сгорбленных Старух в странных покрывалах и комната. Она высокая, правильно четырехугольная, с гладкими одноцветными стенами. Впереди и направо по два высоких восьмистекольных окна, без занавесок; в стекла смотрит ночь. У стен стоят стулья с высокими прямыми спинками.

—Слышите, как забегали! Идут сюда.

—Как светло! Мы уходим.

—Смотрите, свеча высока и светла.

—Мы уходим! Мы уходим! Скорее!

—Но мы придем! Но мы придем!

Тихо смеются и в полумраке странными, зигзагообразными движениями ускользают, пересмеиваясь. С их уходом свет усиливается, но в общем остается тусклым, безжизненным, холодным; тот угол, в котором недвижимо стоит Некто в сером с горящей свечей, темнее других.

Входит в белом больничном балахоне и . Лицо последнего выражает глубокое утомление и радость. Под глазами синие круги, щеки впали, волосы в беспорядке. Одет очень небрежно. У Доктора очень ученый вид.

До последней минуты я не знал, останется ли в живых ваша жена или нет. Я употребил всё искусство и знание, но наше искусство значит так мало, если не приходит на помощь сама природа. И я очень волновался, у меня и сейчас так бьется пульс. Уже стольким детям я помог явиться на свет, но и до сих пор я не могу отделаться от волнения. Но вы не слушайте меня, сударь!

Я слушаю, но ничего не слышу. До сих пор у меня стоит в ушах ее крик, и я плохо понимаю. Бедная, как она страдала! Безумный, глупый, я так хотел иметь детей, но теперь я отказываюсь от этого желания.

Вы еще позовете меня, когда родится у вас следующий.

Нет, никогда. Мне стыдно сказать, но я сейчас ненавижу ребенка, из-за которого она столько страдала. Я даже не видал его, какой он?

Он хорошо упитанный, крепкий мальчик и, если не ошибаюсь, похож на вас.

Похож на меня? Как я счастлив! Теперь я начинаю любить его. Мне всегда хотелось, чтобы у меня родился мальчик и был похож на меня. Вы видели: у него такой нос, как мой, не правда ли?

Да, нос и глаза.

И глаза? Это так хорошо! Я вам заплачу больше, чем назначил.

Вы должны мне заплатить особо еще за щипцы, которые я накладывал.

Боже! Благодарю тебя за то, что ты исполнил мое желание и дал мне сына, похожего на меня. Благодарю тебя за то, что не умерла моя жена и жив ребенок. И прошу тебя: сделай так, чтобы он вырос большим, здоровым и крепким, чтобы он был умным и честным и чтобы никогда не огорчал нас: меня и его мать. Если ты сделаешь так, я всегда буду верить в тебя и ходить в церковь. Теперь я очень люблю моего сына.

Входят {. Их шестеро. Необыкновенно толстая пожилая дама с отвисшим подбородком и маленькими надменными глазками, чрезвычайно важная и гордая. Пожилой господин, ее муж, очень длинный и необыкновенно худой, так что платье висит на нем. Козлиная острая бородка, длинные, до плеч, гладкие, точно намоченные, волосы и очки; смотрит испуганно и в то же время поучительно; в руке держит шляпу — низкий черный цилиндр. Молоденькая девушка, их дочь, с наивно вздернутым носиком, мигающими глазами и открытым ртом. Худая дама, имеющая крайне угнетенный и кислый вид; в руках держит носовой платок и часто вытирает им рот. Двое юношей, совершенно тождественных: необыкновенно высокие воротнички, вытягивающие шею, прилизанные волосы, выражение недоумения и растерянности.

Все указываемые свойства в каждом из обладателей их достигают крайнего развития.

Позволь, дорогой брат, поздравить тебя с рождением сына. (Целует его.)

Позволь, дорогой родственник, сердечно поздравить тебя с рождением столь долго ожидаемого сына. (Целует.)

Позвольте нам, дорогой родственник, поздравить вас с рождением сына. (Целуют. Доктор уходит.)

Благодарю вас! Благодарю вас! Вы все очень хорошие, очень добрые и милые люди, и я очень люблю вас. Прежде я сомневался и думал, что ты, дорогая сестра, несколько занята собой и своими достоинствами, а вы, милый зять, несколько педантичны. И про остальных я думал, что они холодны ко мне и ходят только обедать, но теперь я вижу, что ошибался. Я очень счастлив: у меня родился сын, похожий на меня, и кроме того, я сразу вижу столько хороших, любящих меня людей. (Целуются.)

Как вы назовете сына, дорогой дядя? Мне бы очень хотелось, чтобы это было красивое, поэтическое имя. Так много зависит от того, как зовут человека.

Я бы желала, чтобы это было простое и солидное имя. Люди с красивыми именами всегда очень легкомысленны и редко успевают в жизни.

Мне кажется, что вам, дорогой шурин, следовало бы наречь сына по имени кого-либо из старших родственников. Это продолжает и укрепляет род.

Да, мы с женой уже думали об этом, но не могли решить. Вообще с рождением ребенка приходит столько новых мыслей и забот!

Это наполняет жизнь.

Это ставит прекрасную цель для жизни. Воспитывая ребенка, устраняя от него те ошибки, жертвой которых мы были, укрепляя его ум нашим собственным богатым опытом, мы таким образом создаем лучшего человека и медленно, но верно движемся к конечной цели существования — к совершенству.

Вы совершенно правы, уважаемый зять. Когда я был маленьким, я очень любил мучить животных, и это развивало во мне жестокость. Моему сыну я не позволю мучить животных. Уже будучи взрослым, я часто ошибался в дружбе и любви: избирал недостойных друзей и вероломных женщин. Моему сыну я объясню…

Сударь, вашей жене очень плохо. Она хочет видеть вас.

Ах, боже мой! (Уходит вместе с доктором.)

Родственники садятся полукругом и некоторое время торжественно молчат. В углу, обратив к ним каменное лицо свое, неподвижно стоит Некто в сером.

—Ты не думаешь, милая жена, что наша родственница может умереть?

—Нет, я не думаю этого. Она очень нетерпеливая женщина и придает много значения своим болям. Все женщины рожают и никто не умирает. Я сама рожала шесть раз.

—Но она так кричала, мама!

—Да, у нее на лице кровоподтеки от крика. Я обратил на это внимание.

—Это не от крика. Это оттого, что надо тужиться. Ты этого не понимаешь. У меня у самой были кровоподтеки, однако я не кричала.

—Одна моя знакомая, жена инженера, рожала недавно и тоже почти не кричала.

—Я знаю. Напрасно брат так беспокоится: нужно быть тверже и смотреть на вещи спокойнее. Я боюсь, что и в воспитание ребенка он внесет много фантазерства и распущенности.

—Он очень безвольный человек. У него у самого так мало денег, а он дает взаймы людям, не заслуживающим доверия.

—Вы знаете, сколько стоило для ребенка белье?

—Не говорите, меня так огорчает легкомыслие брата. Мы часто спорим с ним по этому поводу.

—А говорят, что бебе приносит аист. Какой же это аист!

—Не говори глупостей. Я на твоих глазах родила пятерых, а я, слава богу, не аист!

—Ты должна заметить себе, что это предрассудок. Дети родятся совершенно естественным путем, строго установленным наукой.

—Они теперь на новой квартире.

—Кто?

—Инженер и его жена. Старая квартира оказалась очень сырая и холодная. Несколько раз жаловались домовладельцу, но он не обратил внимания.

—По моему мнению, лучше маленькая квартира, но теплая, чем большая и сырая. В сырой квартире можно умереть от насморков и ревматизма.

—У одних моих знакомых тоже очень сырая квартира.

—И у моих тоже. Очень сырая!

—Теперь так много сырых квартир!

—Скажите, пожалуйста, я давно хотела у вас спросить: как выводятся жирные пятна со светлых материй.

—Шерстяной?

—Нет, с шелковой.

—Возьмите небольшой кусок чистого льда и хорошенько трите то место, где пятна. И когда хорошенько протрете, возьмите горячий утюг и прогладьте.

—Скажите, как просто! А я слыхала, что лучше борной водой.

—Нет, борной водой хорошо только для темных материй. А для светлых самое лучшее — лед.

—Скажите, пожалуйста, можно здесь курить? Я как-то никогда не думал, можно ли курить, когда только что родился ребенок?

—И мне никогда не приходилось. Как странно! На похоронах, я знаю, курить неприлично, но тут…

—Какие пустяки! Конечно, можно.

—Только куренье табаку вообще очень дурная привычка! Вы еще очень молодой человек и вам следовало бы поберечь здоровье. В жизни так много случаев, когда здоровье необходимо.

—Но табак возбуждает.

—Поверьте мне, это очень нездоровое возбуждение. Я сам в молодости, когда был легкомыслен, злоупотреблял курением табаку…

—Мама, как он кричит! Как он кричит, мама! Он хочет молочка?

ДО

КАРТИНА ПЕРВАЯ

.

Глубокая тьма, въ которой все неподвижно. Какъ кучка сѣрыхъ притаившихся мышей, смутно намѣчаются сѣрые силуэты въ странныхъ покрывалахъ и очертанія большой высокой комнаты. Тихими голосами, пересмѣиваясь, Старухи ведутъ бесѣду.

—Хотѣлось бы мнѣ знать, что родится у нашей пріятельницы: сынъ или дочь?

—А развѣ вамъ не все равно?

—Я люблю мальчиковъ.

—А я люблю дѣвочекъ. Онѣ всегда сидятъ дома и ждутъ, когда къ нимъ приходишь.

—А вы любите ходить въ гости?

—Онъ знаетъ.

—Онъ знаетъ.

—Пріятельницѣ нашей хотѣлось бы имѣть дѣвочку. Она говоритъ, что мальчики слишкомъ буйны нравомъ, предпріимчивы и ищутъ опасности. Когда они еще маленькіе, они любятъ лазить по высокимъ деревьямъ и купаться въ глубокой водѣ. И часто падаютъ, и часто тонутъ. А когда становятся они мужчинами, они устраиваютъ войны и убиваютъ другъ друга. —Она думаетъ, что дѣвочки не тонутъ. А я много таки видѣла утонувшихъ дѣвочекъ, и были онѣ, какъ всѣ утопленники: мокрыя и зеленыя.

—Она думаетъ, что дѣвочекъ не убиваютъ камни!

—Бѣдная, ей такъ тяжело рожать. Вотъ уже шестнадцать часовъ сидимъ мы здѣсь, а она все кричитъ. Сперва она кричала звонко, такъ что больно было ушамъ отъ ея крика, потомъ тише, а теперь только хрипитъ и стонетъ.

—Докторъ говоритъ, что она умретъ.

—Нѣтъ, докторъ говоритъ, что ребенокъ будетъ мертвый, а она сама останется жива.

—Зачѣмъ онѣ рожаютъ? Это такъ больно.

—А зачѣмъ они умираютъ? Это еще больнѣе!

—Да. Рожаютъ и умираютъ.

—И вновь рожаютъ.

—Опять началось.

—У нея снова появился голосъ. Это хорошо.

—Это хорошо.

—Бѣдный мужъ: онъ такъ растерялся, что на него смѣшно смотрѣть. Прежде онъ радовался беременности жены и говорилъ, что хочетъ мальчика. Онъ думаетъ, что сынъ его будетъ министромъ или генераломъ. Теперь онъ ничего не хочетъ, ни мальчика, ни дѣвочки, и только мечется и плачетъ.

—Когда у нея начинаются схватки, онъ тужится самъ и краснѣетъ.

—Его послали въ аптеку за лекарствомъ, а онъ два часа ѣздилъ мимо аптеки и не могъ вспомнить, что ему надо. Такъ и вернулся.

—Что съ нею? Быть можетъ, она уже умерла? —Нѣтъ. Тогда бы мы услышали плачъ. Тогда вбѣжалъ бы сюда докторъ и сталъ бы говорить пустяки. Тогда бы внесли сюда ея мужа, потерявшаго чувства, и намъ пришлось бы поработать. Нѣтъ, она не умерла.

—Тогда зачѣмъ же мы здѣсь сидимъ?

—Спросите у Него. Развѣ мы знаемъ?

—Онъ не скажетъ.

—Онъ не скажетъ. Онъ ничего не говоритъ.

—Онъ помыкаетъ нами. Онъ поднимаетъ насъ съ постелей и заставляетъ сторожить, а потомъ оказывается, что и приходить не надо было.

—Мы сами пришли. Развѣ мы не сами пришли? Нужно быть справедливыми. Вотъ она снова кричитъ. Развѣ вамъ мало этого?

—А вы довольны?

—Я молчу. Я молчу и жду.

—Какая вы добрая!

—Какъ она кричитъ! Какъ ей больно. Вы знаете эту боль? Точно разрываются внутренности.

—Мы всѣ рожали.

—Какъ будто это не она. Я не узнаю голоса нашей пріятельницы. Онъ такой мягкій и нѣжный.

—А это скорѣе похоже на вой звѣря. Чувствуется ночь въ этомъ крикѣ.

—Чувствуется безконечный темный лѣсъ, и безнадежность и страхъ.

—Чувствуется одиночество и тоска. Развѣ возлѣ нея нѣтъ никого? Почему нѣтъ другихъ голосовъ, кромѣ этого дикаго вопля?

—Они говорятъ, но ихъ не слышно. Вы замѣчали, какъ одинокъ всегда крикъ человѣка: всѣ говорятъ и ихъ не слышно, а кричитъ одинъ и кажется, что все другое молчитъ и слушаетъ. —Я слышала разъ, какъ кричалъ человѣкъ, которому смяло экипажемъ ногу. Улица была полна народу, а казалось, что онъ только одинъ и есть.

—Но это страшнѣе.

—Громче, скажите.

—Протяжнѣе, пожалуй.

—Нѣтъ, страшнѣе. Здѣсь чувствуется смерть.

—И тамъ чувствовалась смерть. Онъ и умеръ.

—Не спорьте! Развѣ вамъ не все равно?

—Какъ странно кричитъ человѣкъ! Когда самой больно и кричишь, то не замѣчаешь, какъ это странно — какъ это странно.

—Я не могу представить себѣ рта, который издаетъ эти звуки. Неужели это ротъ женщины? Я не могу представить.

—Но чувствуется, что онъ перекосился.

—Въ какой то глубинѣ зарождается звукъ. Теперь это похоже на крикъ утопающаго. Слушайте, она захлебывается!

—Кто то тяжелый сѣлъ ей на грудь!

—Кто то душитъ ее!

—Наконецъ то умолкла. Это надоѣдаетъ. Крикъ такъ однообразенъ и не красивъ.

—А вы и тутъ хотѣли бы красоты, не правда ли?

—Тише! Онъ здѣсь?

—Не знаю.

—Кажется, здѣсь.

—Онъ не любитъ смѣха.

—Говорятъ, что Онъ смѣется самъ.

—Кто это видѣлъ? Вы передаете просто слухи: о Немъ такъ много лгутъ.

—Онъ слышитъ насъ. Будемъ серьезны!

—А всетаки я очень хотѣла бы знать, будетъ ли мальчикъ или дѣвочка?

—Правда, интересно знать, съ кѣмъ будешь имѣть дѣло.

—Я бы желала, чтобы оно умерло, не родившись.

—Какая вы добрая!

—Не добрѣе, чѣмъ вы.

—А я бы желала, чтобы оно было генераломъ.

—Вы ужъ очень смѣшливы! Мнѣ это не нравится.

—А мнѣ не нравится, что вы такъ мрачны.

—Не спорьте! Не спорьте! Мы всѣ и смѣшливы, и мрачны. Пусть каждая будетъ, какъ она хочетъ.

—Когда они родятся, они очень смѣшные. Смѣшные дѣтеныши.

—И самодовольные.

—И очень требовательные! Я не люблю ихъ. Они сразу начинаютъ кричать и требовать, какъ будто для нихъ все уже должно быть готово. Еще не смотрятъ, а уже знаютъ, что есть грудь и молоко, и требуютъ ихъ. Потомъ требуютъ, чтобы ихъ уложили спать. Потомъ требуютъ, чтобы ихъ качали и тихонько шлепали по красной спинкѣ. Я больше люблю ихъ, когда они умираютъ: тогда они менѣе требовательны. Протянется самъ, и не проситъ, чтобы его укачивали.

—Нѣтъ, они очень смѣшные. Я люблю обмывать ихъ, когда они родятся.

—Я люблю обмывать ихъ, когда они умерли.

—Не спорьте! Не спорьте! Всякой будетъ свое: одна обмоетъ, когда родится, другая — когда умретъ.

—Но почему они думаютъ, что имѣютъ право требовать, какъ только родятся? Мнѣ не нравится это.

—Они не думаютъ. Это желудокъ требуетъ.

—Они всегда требуютъ! —Но вѣдь имъ никогда и не даютъ.

—Опять кричитъ!

—Животныя рожаютъ легче.

—И легче умираютъ. И легче живутъ. У меня есть кошка: если бы вы видѣли, какая она толстая и счастливая.

—А у меня собака. Я ей каждый день говорю: ты умрешь! а она осклабляетъ зубы и весело вертитъ хвостомъ.

—Но вѣдь они — животныя.

—А это люди.

—Либо она умираетъ, либо родитъ. Чувствуются послѣднія силы въ этомъ воплѣ.

—Вытаращенные глаза…

—Холодный потъ на лбу…

—Она родитъ!

—Нѣтъ, она умираетъ.

—Я вамъ говорю…

(говоритъ звучно и властно).

Тише! Человѣкъ родился.

Почти одновременно съ Его словами приносится крикъ ребенка и вспыхиваетъ свѣча въ Его рукѣ. Высокая, она горитъ неувѣренно и слабо, но постепенно огонь становится сильнѣе. Тотъ уголъ, въ которомъ неподвижно стоитъ Нѣкто въ сѣромъ, всегда темнѣе другихъ, и желтое пламя свѣчи озаряетъ его крутой подбородокъ, твердо сжатыя губы и крупныя костистыя щеки. Верхняя часть лица скрыта покрываломъ. Ростомъ Онъ нѣсколько выше обычнаго человѣческаго роста.

Свѣча длинная, толстая, вправлена въ подсвѣчникъ старинной работы. На зелени бронзы выдѣляется Его рука, сѣрая, твердая, съ тонкими длинными пальцами. Медленно свѣтлѣетъ, и изъ мрака выступаютъ фигуры пяти сгорбленныхъ Старухъ въ странныхъ покрывалахъ, и комната. Она высокая, правильно четырехугольная съ гладкими, одноцвѣтными стѣнами. Впереди и направо по два высокихъ восьмистекольныхъ окна, безъ занавѣсокъ; въ стекла смотритъ ночь. У стѣнъ стоятъ стулья съ высокими прямыми спинками.

(торопливо).

—Слышите, какъ забѣгали! Идутъ сюда.

—Какъ свѣтло! Мы уходимъ.

—Смотрите, свѣча высока и свѣтла.

—Мы уходимъ! Мы уходимъ! Скорѣе!

—Но мы прійдемъ! — Но мы прійдемъ!

Тихо смѣются, и въ полумракѣ, странными, зигзагообразными движеніями ускользаютъ, пересмѣиваясь. Съ ихъ уходомъ свѣтъ усиливается, но въ общемъ остается тусклымъ, безжизненнымъ, холоднымъ; тотъ уголъ, въ которомъ недвижимо стоитъ Нѣкто въ сѣромъ съ горящей свѣчей, темнѣе другихъ.

Входитъ въ бѣломъ больничномъ балахонѣ и . Лицо послѣдняго выражаетъ глубокое утомленіе и радость. Подъ глазами синіе круги, щеки впали, волосы въ безпорядкѣ. Одѣтъ очень небрежно. У Доктора очень ученый видъ.

.

До послѣдней минуты я не зналъ, останется ли въ живыхъ ваша жена или нѣтъ. Я употребилъ все искусство и знаніе, но наше искусство значитъ такъ мало, если не приходитъ на помощь сама природа. И я очень волновался, у меня и сейчасъ такъ бьется пульсъ. Уже столькимъ явиться на свѣтъ, но и до сихъ поръ я не отъ волненія. Но вы не слушайте меня, сударь!

.

Я слушаю, но ничего не слышу. До сихъ поръ у меня стоитъ въ ушахъ ея крикъ, и я плохо понимаю. Бѣдная, какъ она страдала! Безумный, глупый, я такъ хотѣлъ имѣть дѣтей, но теперь я отказываюсь отъ этого преступнаго желанія.

.

Вы еще позовете меня, когда родится у васъ слѣдующій.

.

Нѣтъ, никогда. Мнѣ стыдно сказать, но я сейчасъ ненавижу ребенка, изъ-за котораго она столько страдала. Я даже не видалъ его: какой онъ?

.

Онъ хорошо упитанный, крѣпкій мальчикъ, и если не ошибаюсь, похожъ на васъ.

.

Похожъ на меня? Какъ я счастливъ! Теперь я начинаю любить его. Мнѣ всегда хотѣлось, чтобы у меня родился мальчикъ и былъ похожъ на меня. Вы видѣли: у него такой носъ, какъ мой, не правда ли?

.

Да, носъ и глаза.

.

И глаза? Это такъ хорошо! Я вамъ заплачу больше, чѣмъ назначилъ.

.

Вы должны мнѣ заплатить особо еще за щипцы, которые я накладывалъ.

(обращаясь къ тому углу, гдѣ неподвижно стоитъ Онъ).

Боже! Благодарю Тебя за то, что Ты исполнилъ мое желаніе и далъ мнѣ сына, похожаго на меня. Благодарю Тебя за то, что не умерла моя жена и живъ ребенокъ. И прошу Тебя: сдѣлай такъ, чтобы онъ выросъ большимъ, здоровымъ и крѣпкимъ, чтобы онъ былъ умнымъ и честнымъ и чтобы никогда не огорчалъ насъ: меня и его мать. Если Ты сдѣлаешь такъ, я всегда буду вѣрить въ Тебя и ходить въ церковь. Теперь я очень люблю моего сына. Входятъ . Ихъ шестеро. Необыкновенно толстая пожилая дама съ отвисшимъ подбородкомъ и маленькими надменными глазками, чрезвычайно важная и гордая. Пожилой господинъ, ея мужъ, очень длинный и необыкновенно худой, такъ что платье виситъ на немъ. Козлиная острая бородка, длинные до плечъ, гладкіе, точно намоченные волосы, и очки; смотритъ испуганно и въ то же время поучительно; въ рукѣ держитъ шляпу — низкій, черный цилиндръ. Молоденькая дѣвушка, ихъ дочь, съ наивно вздернутымъ носикомъ, мигающими глазами и открытымъ ртомъ. Худая дама, имѣющая крайне угнетенный и кислый видъ; въ рукахъ держитъ носовой платокъ и часто вытираетъ имъ ротъ. Двое юношей, совершенно тождественныхъ: необыкновенно высокіе воротнички, вытягивающіе шею, прилизанные волосы, выраженіе недоумѣнія и растерянности.