Беатриче Ченчи

Современник 1863 (ДО)

БЕАТРИЧЕ ЧЕНЧИ

РОМАНЪ

ГВЕРРАЦЦИ

САНКТПЕТЕРБУРГЪ

ВЪ ТИПОГРАФІИ КАРЛА ВУЛЬФА

1863

БЕАТРИЧЕ ЧЕНЧИ.

БЫЛЬ XVI ВѢКА.

СОЧ. ГВЕРРАЦЦИ.

ГЛАВА I.

Франческо Ченчи.

Тотъ, кто съумѣлъ бы передать красками группу, ожидавшую Франческо Ченчи въ залѣ его дворца, создалъ бы что-то, если и не столь прекрасное, какъ Мадона дела Седжіола Рафаэля, то во всякомъ случаѣ нѣчто къ ней близкое. Молодая женщина лѣтъ двадцати сидѣла на ступеньчатомъ подоконникѣ высокаго окна, держа на груди ребенка; сзади стоялъ красивый молодой человѣкъ и любовался этою нѣжною картиной. Его руки, сложенныя какъ для молитвы, точно благодарили Бога за счастье, которое онъ послалъ ему. Выраженіе лица и глазъ показывали, что его волновали разомъ три чувства, дѣлающія изъ человѣка что-то почти божественное: сложенныя руки возносились къ Богу, взглядъ, исполненный нѣжности, обращался къ сыну, улыбка — къ женѣ. Молодая женщина, вся поглощенная материнскою заботливостью, не видѣла этой улыбки. Ребенокъ казался ангеломъ съ неба, заблудившимся на землѣ.

Въ другомъ концѣ залы, развалясь на скамьѣ, сидѣлъ человѣкъ, который какъ нельзя лучше могъ бы служить натурщикомъ Михель-Анджело. Лицо его едва виднѣлось изъ подъ широкихъ полей остроконечной шляпы. Длинная, сѣдая борода была всклокочена; кожа на лицѣ, подобная той, которую Іеремія оплакиваетъ у дѣтей Сіона, была темна и суха, какъ внутренность очага. Онъ былъ завернуть въ широкій плащъ; ноги, сложенныя одна на другую, обуты въ сандали, какія обыкновенно носили крестьяне изъ римскихъ деревень. По всѣмъ вѣроятіямъ онъ былъ вооруженъ, но скрывалъ оружіе, потому что римскій дворъ, послѣ папы Сикста V, былъ очень строгъ съ тѣми, кто поступалъ вопреки запрещенію.

Двое молодыхъ людей ходили по залѣ то скорыми, то медленными шагами, мѣняясь словами иногда вслухъ, а иногда вполголоса. Лицо одного изъ нихъ было покрыто красными золотушными пятнами; изъ-за воспаленныхъ вѣкъ блестѣли чорные зрачки, въ которыхъ просвѣчивалась жестокость, смѣшанная съ чѣмъ-то, похожимъ на безуміе. Волосы рѣдкіе и торчащіе, испорченные зубы, приплюснутый носъ и отвисшія щеки придавали ему сходство съ лягавою собакою. Богатая одежда его была въ безпорядкѣ, засохшія губы произносили хриплымъ голосомъ гнусныя и буйныя слова. Такъ и видно было, что въ немъ таилось преступленіе, какъ волканъ, готовый извергнуться. Другой былъ блѣденъ и пріятной наружности: съ густыми, русыми кудрями, съ грустнымъ взглядомъ и медленной рѣчью. Разсѣянный, часто вздыхая, онъ останавливался, вздрагивалъ и внутреннее волненіе обнаруживалось трепетомъ верхней губы и дерганьемъ бакенбардовъ. Въ одеждѣ его было изыскано. Увидѣвшій его сразу сказалъ бы: онъ вздыхаетъ отъ любви.

Тутъ былъ еще старый священникъ, который первый нарушилъ молчаніе, обратясь съ какимъ-то вопросомъ къ гайдуку, который стоялъ въ залѣ, м казалось уже готовъ былъ дать ему отвѣтъ, какъ вдругъ господинъ съ злодѣйскимъ лицомъ надменно позвалъ его:

— Камило!

Натура слугъ такова, что если у нихъ нѣтъ другихъ причинъ гнуть спину, то они слушаются тѣхъ, кто ими надменнѣе повелѣваетъ; и гайдукъ Камило, хотя онъ и далеко не былъ изъ самыхъ дурныхъ среди многочисленной, домашней прислуги, все-таки повернулся, точно на пружинѣ, спиною къ курату, и согнувшись въ три погибели, смиреннымъ голосомъ отвѣтилъ:

— Эчеленца!

— Можетъ быть, благородный графъ дурно спалъ эту ночь?

— Не знаю, впрочемъ не думаю. На зарѣ пришли письма, большею частью изъ Испаніи и королевства; — можетъ быть, впрочемъ, я этого не знаю, можетъ быть онъ ихъ читаетъ теперь.

Въ эту минуту неистовый лай собаки оглушилъ присутствующихъ: не много погодя, двери изъ комнаты графа распахнулись отъ сильнаго толчка, и изъ нихъ выбѣжала огромная собака, разъяренная и вмѣстѣ перепуганная.

Мужикъ, лежавшій у двери, вскочилъ на ноги, и высвободивъ руку изъ подъ плаща и выхвативъ широкій кинжалъ, длиною въ добрыхъ двѣ пальмы, приготовился къ защитѣ. Молодая мать прижала ребенка къ груди и закрывала его обѣими руками. Отецъ стоялъ передъ женою и сыномъ, чтобъ заслонять ихъ собою. Двое прогуливавшихся господъ посторонились съ приличною быстротою, въ которой виднѣлось и нежеланіе наткнуться на опасность, и въ тоже время нежеланіе показать страхъ передъ этой опасностью.

Разъяренное животное лаяло неистово.

Въ это время на порогѣ показался старикъ. Это былъ Франческо Ченчи.

Франческо Ченчи, латинская кровь котораго происходила отъ древнѣйшей Фамиліи Чинчіа, считалъ между своими предками папу Іоанна X. Фамилія эта отличалась какъ древностью происхожденія, такъ и древностью злодѣяній.

Франческо Ченчи обладалъ большимъ богатствомъ, ежегодный доходъ его превышалъ сто тысячъ скудъ; въ тѣ времена это казалось несмѣтнымъ богатствомъ, да и въ наше время это считалось бы не малымъ. Наслѣдство это оставилъ ему отецъ, который завѣдывалъ церковной казной при Піѣ V; и въ то время, какъ послѣдній заботился объ очищеніи свѣта отъ ереси, старый Ченчи старался очистить казну отъ денегъ: оба были достойны другъ друга, каждый въ своемъ родѣ. О Франческо Ченчи трудно было и знать, что думать; можетъ быть ни объ одномъ другомъ человѣкѣ молва не была такъ разнорѣчива, какъ о немъ. Одни прославляли его за благочестіе, щедрость, доброту, великодушіе; другіе, напротивъ, говорили, что онъ скупъ, жестокъ и грубъ. Но дѣло въ томъ, что въ пользу обоихъ мнѣній можно было приводить доказательства. У него было нѣсколько тяжбъ, но изъ всѣхъ ихъ онъ выходилъ оправданнымъ. Многіе однако не довольствовались такимъ исходомъ и продолжали роптать, говоря, что еще до сихъ поръ не видѣли примѣра, чтобъ римскій судъ осудилъ когда нибудь людей., имѣющихъ сто тысячъ дохода. Но если жизнь его казалась таинственной публикѣ, то всѣ злодѣйства его были совершенно явны для его несчастной семьи, которая изъ чувства стыда, а еще болѣе изъ страха, не смѣла произнести о нихъ ни слова. Семья его слишкомъ хорошо знала, какимъ для него было наслажденіемъ изобрѣтать самыя ужасныя звѣрства, и чѣмъ они были страшнѣе, чѣмъ больше противъ нихъ было общественное мнѣніе, тѣмъ болѣе они приходились ему по душѣ. Всякая выдумка этого рода должна была тотчасъ и во что бы ни стало приводиться въ исполненіе, — все равно, нужно ли было для нея издержать огромныя деньги, сдѣлать пожаръ или нѣсколько убійствъ. Онъ имѣлъ обыкновеніе (до такой наглости дошелъ онъ) вести подробный счетъ своимъ издержкамъ на злодѣйства; и въ его книгѣ воспоминаній были записаны слѣдующіе подвиги: на бѣдствія и испытанія Тосканеллы 3300 цекиновъ, — это не дорого. На похожденія разбойниковъ въ Терни, 2000 цекиновъ, — это деньги брошенныя. Разъѣзжалъ онъ всегда одинъ, верхомъ, и когда замѣчалъ, что лошадь уставала, бросалъ ее и покупалъ другую; если ему не соглашались продать, онъ бралъ силою и въ придачу еще надѣлялъ нѣсколькими ударами кинжала. Опасность отъ нападенія разбойниковъ не останавливала его нигдѣ, и онъ проѣзжалъ одинъ черезъ лѣса Сен-Жермано и Файолы; часто даже онъ отправлялся, ни мало не задумываясь, верхомъ изъ Рима въ Неаполь. Появленіе его въ какомъ нибудь мѣстѣ показывало, что произойдетъ навѣрное грабежъ, пожаръ, или убійство, или вообще какое нибудь большое бѣдствіе.

Онъ обладалъ замѣчательною силой и былъ очень ловокъ во всякого рода тѣлесныхъ упражненіяхъ; разсчитывая на это, онъ часто затѣвалъ ссоры со своими врагами, нанося имъ оскорбленія и насмѣшки; но враговъ открытыхъ у него было не много, потому что его очень боялись и раздумывали прежде, чѣмъ рѣшались сразиться съ нимъ. Онъ постоянно держалъ цѣлую шайку разбойниковъ; дворъ его палаццо былъ убѣжищемъ для всякаго рода злодѣевъ. Между жестокими римскими баронами онъ былъ самымъ жестокимъ.

Сикстъ V, римскій папа, пригласивъ какъ-то въ Ватиканъ синьоровъ Орсини, Колонна, Савели, графовъ Ченчи и другихъ, изъ числа самыхъ могущественныхъ вельможъ римскихъ, послѣ нѣсколькихъ минутъ пріятной бесѣды съ ними, подошелъ къ открытому балкону и, обративши взоръ свой на лежащій у ногъ городъ, сказалъ присутствующимъ:

— Или зрѣніе мое помутилось отъ старости, или точно стѣны дворцовъ вашихъ, сіятельнѣйшіе вельможи, украшены какимъ-то страннымъ убранствомъ: подите узнайте, что это такое, и сдѣлайте одолженіе, дайте мнѣ знать.

Это были повѣшенныя тѣла разбойниковъ, укрывавшихся въ дворцахъ присутствовавшихъ вельможъ. Папа велѣлъ схватить ихъ и безъ всякой жалости повѣсить на зубчатыхъ стѣнахъ дворцовъ.

Франческо Ченчи, послѣ этого и нѣсколькихъ другихъ случаевъ, показавшихъ ему вполнѣ характеръ папы, счелъ болѣе удобнымъ убраться подальше; и до самой смерти его оставался въ Рока-Петрела, прозванную Рока-Рибальда.

Ченчи былъ очень сильнаго сложенія и, несмотря на преклонныя лѣта, обладалъ вообще крѣпкимъ здоровьемъ, только правая нога у него болѣла и онъ хромалъ. Одаренный воображеніемъ и даромъ слова, онъ могъ бы пріобрѣсть славу замѣчательнаго оратора, будь другія времена, и не заскакивай его языкъ, при малѣйшемъ волненіи, между зубами, отчего голосъ его походилъ на звукъ воды, бѣгущей между каменьями. Наружность Ченчи далеко нельзя было назвать некрасивой; но при этомъ у него было такое злое выраженіе, что ему ни разу не удавалось внушить къ себѣ любви, рѣдко когда уваженіе, и слишкомъ часто ужасъ. За исключеніемъ волосъ, превратившихся изъ чорныхъ въ бѣлые, нѣсколькихъ морщинъ и цвѣта кожи, принявшей болѣе желтый, жолчный оттѣнокъ, лицо его оставалось такимъ точно, какимъ было и въ молодости. Когда онъ бывалъ спокоенъ, на лбу его едва виднѣлась морщина, не та глубокая морщина, которую накладываетъ угрызеніе совѣсти или забота, по едва замѣтная, легкая черта, которую иногда робко проводитъ любовь своимъ крыломъ на челѣ отцвѣтающей красоты. Глаза его, обыкновенно грустные, оловяннаго цвѣта, какъ глаза разварной рыбы, безъ всякаго блеска, окаймленные сѣрыми кругами, и исполосанные кровяными, багровыми жилками, похожи были на трупъ въ свинцовомъ гробу. Тонкія губы терялись въ морщинахъ, покрывавшихъ щеки. Лицо это одинаково пристало бы святому и разбойнику; мрачное, неразгаданное, какъ сфинксъ, или какъ репутація самого графа Ченчи.

Кажется, я сказалъ уже довольно о его особѣ и его нравѣ. Ниже я постараюсь набросать психологическій этюдъ этой замѣчательной личности.

Наканунѣ, вечеромъ, графъ рано удалился на свою половину, не простившись ни съ женою, ни съ дѣтьми. Слугѣ своему, Марціо, когда тотъ, по обыкновенію, хотѣлъ ему прислужиться, онъ сказалъ:

— Ступай прочь; съ меня будетъ Нерона.

Неронъ былъ огромный и очень злой песъ. Ченчи далъ ему имя не столько въ память жестокаго императора, сколько потому, что слово это, на древнемъ, самнитскомъ языкѣ, означало: сильный или храбрый.

Улегшись, Ченчи началъ поворачиваться на кровати, потомъ стонать отъ нетерпѣнія; мало-по-малу нетерпѣніе перешло въ ярость, и онъ началъ ревѣть. Неронъ отвѣчалъ ему съ своей стороны тоже ревомъ. Не много погодя, графъ вскочилъ съ ненавистнаго пуховика и воскликнулъ:

— Пожалуй, отравили простыни!.. Тому былъ уже примѣръ, я читалъ въ какой-то книгѣ… Олимпіа! А, ты у меня бѣжала, но я доберусь до тебя!.. Никто не долженъ миновать моихъ рукъ… никто!.. Что это за тишина кругомъ меня! Что за миръ во всемъ домѣ? Всѣ покоятся… значитъ я не тревожу ихъ?.. Марціо!

На зовъ тотчасъ прибѣжалъ слуга.

— Марціо, спросилъ графъ: — что дѣлаетъ семья?

— Всѣ спятъ.

— Всѣ?

— Всѣ, — такъ по крайней мѣрѣ кажется, потому что все тихо въ домѣ.

— И когда я не могу заснуть, въ моемъ домѣ осмѣливаются спать?.. Поди, посмотри, точно ли спятъ; послушай у дверей, особенно у Виргиліевой комнаты; задвинь потихоньку двери снаружи и возвращайся.

Марціо пошелъ.

— Этого я больше всѣхъ ненавижу, продолжалъ графъ: — подъ этой оболочкой невозмутимаго спокойствія кипитъ волна неповиновенія! Змѣя безъ языка, но не безъ яду! Когда я дождусь твоей смерти?

Марціо, вернувшись, объявилъ:

— Всѣ спятъ, и донъ Виргилій также; но сномъ тревожнымъ, сколько можно судить по лихорадочному дыханію.

— Ты заперъ его?

Марціо отвѣчалъ наклоненіемъ головы.

— Хорошо. Возьми это ружье, выстрѣли изъ него въ дверь виргиліевой комнаты, и потомъ кричи во все горло: «огонь! огонь!» Вотъ я ихъ научу, какъ спать, когда я не сплю.

— Эчеленца…

— Что тебѣ?

— Я не скажу вамъ: сжальтесь надъ умирающимъ ребенкомъ…

— Продолжай…

— Да вѣдь этимъ подымешь тревогу въ цѣломъ околодкѣ.

Графъ, не смутившись ни на волосъ, сунулъ руку подъ подушку, вытащилъ оттуда пистолетъ и направилъ его на слугу; когда тотъ измѣнился въ лицѣ отъ страха, онъ мягкимъ голосомъ сказалъ ему:

— Марціо, если еще разъ, вмѣсто того, чтобъ повиноваться, ты вздумаешь противорѣчить мнѣ, я убью тебя, какъ собаку!.. Ступай!

Марціо пошелъ, болѣе чѣмъ медленно, исполнить приказаніе.

Невозможно описать ужаса, въ какомъ проснулись женщины и ребенокъ. Они вскочили съ постелей, кинулись къ дверямъ; но не имѣя возможности открыть ихъ, начали кричать, умолять, чтобъ имъ сказали, что случилось, просить, ради Бога, чтобъ ихъ отперли и снесли отъ страшнаго безпокойства. Отвѣта не было. Выбившись изъ силъ, они бросились на постели, стараясь хоть въ тревожномъ снѣ найти себѣ отдыхъ.

Часа черезъ два графъ опять зоветъ лакея и спрашиваетъ:

— Что, свѣтло?

— Нѣтъ, ваше сіятельство.

— Отчего не свѣтло еще?

Марціо пожалъ плечами. графъ покачалъ головой, какъ бы смѣясь самъ надъ своимъ вопросомъ:

— А скоро ли начнетъ свѣтать?

— Черезъ часъ.

— Черезъ часъ!.. Да вѣдь часъ, это вѣчность для того, кто не можетъ спать! О, мой… смотри, я чуть-чуть не прибавилъ — Богъ. Говорятъ, что сонъ спутникъ праведниковъ. Еслибъ это была правда, я бы долженъ спать, какъ спали семь спящихъ дѣвъ, — всѣ вмѣстѣ… Что же дѣлать теперь?.. А! употребимъ этотъ остатокъ ночи на какое нибудь похвальное дѣло; — займемся воспитаніемъ Нерона!

И онъ велѣлъ Марціо взять какую-то соломенную куклу и отнести ее въ залъ, куда выходили комнаты его жены и дѣтей; самъ онъ отвелъ Нерона въ другую комнату и сталъ дразнить и задорить его, потомъ, распахнувши вдругъ дверь въ залу, пустилъ его на соломенную куклу. Собака, не помня себя отъ ярости, прыгая и лая отчаянно, кидается на куклу и рветъ ее на клочки. Графъ находилъ особенную отраду, любуясь подвигами этого животнаго, и вотъ что говорилъ онъ Марціо:

— Это сынъ мой возлюбленный, и я воспиталъ его такъ, чтобъ онъ могъ защищать меня отъ враговъ и отъ друзей, въ особенности отъ моихъ возлюбленныхъ дѣтей; отъ жены, еще болѣе любимой, а также немножко и отъ тебя (и при этомъ онъ трепалъ его по плечу), мой вѣрнѣйшій Марціо.

Нагнавши такимъ образомъ страхъ и ужасъ на весь домъ, онъ вернулся въ свою комнату, гдѣ уже потребность самой натуры, побѣжденной усталостью, принудила его отдаться краткому и прерывистому сну. Когда онъ всталъ, лицо его было пасмурно.

— Я видѣлъ скверный сонъ, Марціо!.. Мнѣ снилось, что я обѣдалъ съ моими покойниками. Это означаетъ близкую смерть… Но прежде, чѣмъ я отправлюсь туда обѣдать, многіе, Марціо, очень многіе опередятъ меня, чтобъ приготовить мнѣ столъ.

— Ваше сіятельство, пришли письма изъ королевства съ нарочными…

Графъ протянулъ руку за ними. Марціо продолжалъ:

— И изъ Испаніи съ обыкновенной почтой; я ихъ положилъ въ кабинетѣ на бюро.

— Хорошо. Идемъ…

И поддерживаемый Марціо, сопровождаемый Нерономъ, старикъ отправился къ кабинету.

Великолѣпное августовское солнце едва всходило, золотя своими юными лучами лазуревый небосклонъ.

Графъ подошелъ къ балкону и, глядя на величественное свѣтило, бормоталъ какія-то таинственныя слова. Марціо, проникнутый радостью при видѣ этого великолѣпнаго неба и свѣта, не могъ удержаться, чтобъ не воскликнуть:

— Божественное солнце!

При этомъ возгласѣ, глаза графа, обыкновенно потухшіе, загорѣлись подобно молніи въ тучѣ, и онъ устремилъ ихъ на небо. Если правда, что Юліанъ-отступникъ бросилъ въ небо кровь, которая текла изъ его смертельной раны, то онъ долженъ былъ бросить ее именно такъ, какъ былъ брошенъ этотъ взглядъ, и съ такимъ же намѣреніемъ.

— Марціо, еслибъ солнце было свѣча, которую можно потупилъ, дунувши на нее, ты бы потушилъ ее?

— Я? Боже упаси, эчеленца! Я оставилъ бы его, пусть горитъ.

— А я такъ потушилъ бы!

Калигула желалъ, чтобъ у римскаго народа была одна голова, чтобъ отрубить ее однимъ ударомъ; графъ Ченчи желалъ уничтожить солнце.

Онъ сѣлъ къ письменной конторкѣ, развернулъ и прочелъ одно письмо, затѣмъ другое, третье, сперва спокойно, потомъ съ раздраженіемъ, и наконецъ всѣ они полетѣли въ сторону, сопровождаемыя бранными словами.

— Всѣ счастливы! О, Боже! ты это дѣлаешь, право, мнѣ на зло!

И, сжавши кулакъ, онъ опустилъ его изо всей силы. Случаю было угодно, чтобъ кулакъ попалъ прямо въ лобъ Нерону, который, поднявъ морду, слѣдилъ внимательными глазами за движеніями своего хозяина. Собака подскочила отъ злости и кинулась въ дверь, распахнула ее и скрылась, ворча и лая. Графъ принялся звать ее и наконецъ послѣдовалъ за нею, проговоривъ съ горькимъ смѣхомъ:

— Видишь, Марціо, будь это сынъ, онъ бы укусилъ меня!

ГЛАВА II.

Преступленіе.

Марціо пригласилъ господина съ краснымъ лицомъ войти въ кабинетъ къ графу, который ждалъ его, стоя, и только-что увидѣлъ его, поклонился съ большею любезностью, говоря:

— Добро пожаловать, князь: въ чемъ можемъ мы вамъ быть полезны?

— Графъ, мнѣ нужно поговорить съ вами, только тутъ есть лишній.

— Марціо, выйди.

Марціо, поклонившись, вышелъ. Князь пошелъ вслѣдъ за нимъ, чтобъ удостовѣриться, что онъ хорошо закрылъ дверь; задернулъ занавѣску и потомъ подошелъ къ графу, не мало удивленному всѣми этими предосторожностями. Графъ попросилъ его сѣсть и, не дѣлая ни малѣйшаго движенія, приготовился слушать.

— Графъ! теперь Катилина начнетъ свою исповѣдь. Но прежде всего скажу вамъ, что, уважая въ васъ человѣка съ сердцемъ и умомъ, могущаго помочь и совѣтомъ и рукою, я обращаюсь къ вамъ и за тѣмъ и за другимъ, и надѣюсь, что вы мнѣ не откажете.

— Говорите, князь.

— Моя безстыдная родительница, началъ князь тихимъ голосомъ: — своимъ развратомъ позоритъ домъ мой, и частію и вашъ, какъ состоящій въ родствѣ съ нашимъ. Года, вмѣсто того чтобъ потушить, разжигаютъ только въ ея старыхъ костяхъ позорное сладострастіе. Огромный доходъ, доставшійся ей по распоряженію моего глупаго отца, она расточаетъ съ своими гнусными любовниками. По всему Риму ходятъ на нее памфлеты. Я вижу насмѣшки на всѣхъ лицахъ; куда бы я ни пошелъ, я слышу оскорбительныя рѣчи… Кровь кипитъ въ моихъ жилахъ… Зло дошло уже до такой степени, что нѣтъ другаго средства, кромѣ… Ну, скажите мнѣ, графъ, что мнѣ дѣлать?

— Свѣтлѣйшая синьора Констанція ди-Санта-Кроче! Да въ своемъ ли вы умѣ?.. Полноте. Если вы это говорите, чтобъ посмѣяться, то я вамъ совѣтую выбирать шутки поприличнѣе; если же вы говорите серьёзно, то убѣждаю васъ, сынъ мой, не поддаваться искушеніямъ діавола, который, какъ отецъ лжи, смущаетъ умы коварными образами…

— Графъ, оставимте діавола въ покоѣ. Я могу доставить вамъ доказательства слишкомъ явныя и позорящія.

— Посмотримъ.

— Слушайте. Она оставляетъ меня, такъ сказать, по уши въ нищетѣ, между тѣмъ какъ она тратить всѣ доходы на гайдуковъ и лакеевъ и на цѣлую ватагу дѣтей ихъ, которые свили гнѣздо во дворцѣ не хуже ласточекъ. Меня она съ глазъ гонитъ; не хочетъ слышать обо мнѣ; — обо мнѣ, графъ, слышите, обо мнѣ, который бы и думать не посмѣлъ о томъ, что она дѣлаетъ, еслибъ она обращалась, какъ достойная мать съ достойнымъ сыномъ. И, чтобъ ужъ сразу открыть вамъ все, вчера она выгнала меня изъ дому… изъ моего дворца… изъ дворца моихъ предковъ!..,

— Дальше, есть еще что?

— Да развѣ этого мало?

— Мнѣ даже кажется слишкомъ много: и, по правдѣ сказать, я уже давно замѣтилъ, что княгиня Констанція питаетъ къ вамъ, прости ее Господи, естественную ненависть. Сегодня ровно недѣля съ тѣхъ поръ, какъ она мнѣ много говорила про васъ…

— Да?.. Что же говорила вамъ обо мнѣ эта несчастная?

— Подкладывать дрова на огонь — не христіанское дѣло, и потому я молчу.

— Теперь, графъ, пожаръ, зажженный вашими словами, такъ силенъ, что вы ужь немного можете прибавить; и съ вашимъ умовъ вы это легко поймете.

— Слишкомъ понимаю! И притомъ, мнѣ тяжело молчать, потому что мои слова могутъ послужить вамъ руководствомъ и не допустятъ васъ дурно кончить. Синьора Констанція объявила положительно, въ присутствіи нѣсколькихъ значительныхъ прелатовъ и римскихъ бароновъ, что вы будете позоромъ вашего рода; что вы воръ… убійца… и, пуще всего, лжецъ…

— Она сказала это?

И Санта-Кроче покраснѣлъ отъ бѣшенства, какъ раскаленный уголь; голосъ его дрожалъ.

— Кромѣ того, она говорила, что вы низкимъ образомъ проматываете все свое достояніе; что вы за деньги заложили ростовщикамъ-жидамъ вашъ дворецъ и что она должна была выкупить его изъ своего кармана, для того, чтобъ избѣжать стыда идти жить въ чужомъ наемномъ домѣ; она говорила, что не разъ платила ваши долги и что вы каждый день дѣлаете новые, еще большіе и худшіе; что вы отчаянный игрокъ; что нѣтъ той гадости, въ которую вы не влѣзли бы по уши; что вы отрицаете Бога и всякое уваженіе къ человѣчеству… Наконецъ, что, въ довершеніе всей гнусности вашего поведенія, вы сдѣлались пьяницей, напиваясь до состоянія животнаго виномъ и водкой, и васъ часто приносятъ домой въ ужасномъ видѣ.

— Она сказала это?

— И что вы дошли до такой степени безстыдства, что васъ не удерживаетъ уваженіе ни къ матери, ни къ мѣсту, и вы приходите во дворецъ вашихъ знаменитыхъ предковъ въ сопровожденіи распутныхъ женщинъ; и къ этому она прибавила еще столько ужасовъ, что я краснѣю при одномъ воспоминаніи о нихъ…

— Моя мать?..

— Она даже прибавила, что, считая васъ положительно неспособнымъ исправиться, она рѣшилась, какъ ни тяжело это ея материнскому сердцу, прибѣгнуть съ просьбою къ его святѣйшеству, чтобъ онъ велѣлъ заключить васъ въ крѣпость, гдѣ вы кстати сдѣлаете визитъ императору Адріану. Клянусь честью, это значитъ быть заключеннымъ въ прекрасномъ обществѣ…

— Она это говорила?.. продолжалъ вопрошать удивленный князь, между тѣмъ какъ графъ отвѣчалъ ему тѣмъ же пронзительнымъ, раздражающимъ голосомъ:

— Или въ Чивита Кастелану… на вѣчное заточеніе.

— На вѣчное заточеніе!.. Именно такъ она и сказала, — на вѣки?

— И даже скоро… что она должна сдѣлать это, ради чтимой памяти своего знаменитаго супруга, ради своего свѣтлѣйшаго рода, благородныхъ родныхъ, своей совѣсти и Бога…

— Достойная мать! Ну, не добрая ли мать у меня?.. восклицалъ князь голосомъ, который онъ старался сдѣлать шутливымъ, хотя съ трудомъ могъ скрыть замѣтный страхъ. — А что отвѣчали прелаты?

— Эхъ! вы знаете притчу евангельскую? Дерево, не приносящее хорошаго плода, вырубается…

— Однако, я вижу, что надо торопиться болѣе, чѣмъ я думалъ. Графъ, дайте мнѣ совѣтъ… я не знаю, что мнѣ дѣлать… я въ отчаяніи…

Графъ покачалъ головой, и серьезнымъ голосомъ отвѣчалъ:

— Здѣсь, у источника всѣхъ благъ, вы можете черпать ихъ полными ведрами. Обратитесь къ монсиньору Таверна, губернатору Рима, или даже, если у васъ много денегъ и мало смысла, къ знаменитѣйшему адвокату, синьору Просперо Фариназіо, который, за деньги, изготовитъ вамъ какое хотите блюдо.

— Горе мнѣ! у меня нѣтъ денегъ…

— Ну, безъ денегъ вы можете съ большимъ успѣхомъ обратиться въ колоссамъ Монте-Кавалло…

— И потомъ это было бы дѣло спорное, а мнѣ нужны средства, которыя бы не дѣлали шуму… и въ особенности средства скорыя.

— Въ такомъ случаѣ смиритесь и упадите къ ногамъ папы.

— Горькое разочарованіе! Папа Альдобрандино старый, фальшивый и упрямый человѣкъ, алчный къ пріобрѣтенію. Я боюсь его и готовъ скорѣе кинуться въ Тибръ, головою внизъ, чѣмъ обратиться къ нему.

— Да, началъ говорить графъ съ смущеннымъ видомъ и оставивъ ироническій тонъ: — теперь, какъ я подумалъ, я вижу, что это было бы и потерянное время, и потерянный трудъ. Послѣ важной ошибки, которую онъ сдѣлалъ, принявъ сторону моей непокорной дочери противъ меня, онъ вѣрно сдѣлался менѣе доступнымъ къ жалобамъ дѣтей на родителей. Римъ процвѣталъ до тѣхъ поръ, покуда отецъ имѣлъ право на жизнь и смерть своей семьи.

— Такъ что же?.. спросилъ Санта Кроче, смущенный этой неожиданной выходкой, отъ которой у него опустились руки съ отчаянія.

Графъ Ченчи, сожалѣя о своей неумѣстной вспышкѣ, поспѣшилъ отвѣтить:

— О! для васъ совсѣмъ другое дѣло.

Санта Кроче, утѣшенный этими словами и еще болѣе отеческимъ взглядомъ, который обратилъ на него графъ, придвинулъ стулъ и вытянувши впередъ голову, началъ говорить на ухо шопотомъ:

— Я слышалъ… и остановился; но графъ ободрялъ его, подсмѣиваясь.

— Ну, сынъ мой, продолжайте!

— Мнѣ говорили, графъ, что вамъ, какъ человѣку осторожному, всегда удавалось… когда кто нибудь докучалъ вамъ, избавиться отъ этого бѣльма въ глазу съ удивительною ловкостью. Какъ человѣку свѣдущему въ естественныхъ наукахъ, вамъ вѣроятно не безъизвѣстны свойства нѣкоторыхъ травъ, которыя отправляютъ въ царство мертвыхъ не мѣняя лошадей и, что въ особенности важно, не оставляя никакихъ слѣдовъ на большой дорогѣ.

— Разумѣется, травы имѣютъ чудесныя свойства; но въ чемъ онѣ вамъ могутъ помочь, я рѣшительно не понимаю.

— Что касается до этого, то вамъ надо знать, что свѣтлѣйшая княгиня Констанція имѣетъ обыкновеніе пить на ночь какую-то травку для того, чтобъ имѣть хорошій сонъ…

— Прекрасно…

— Вы понимаете, что весь вопросъ въ томъ, короткій или долгій сонъ; дактиль или спондей, пустяковина; право — простое слогоудареніе. — Говоря это, извергъ принуждалъ себя смѣяться.

— Господи, буди милость твоя на насъ!.. Отцеубійство, такъ, для начала. Хорошъ первый опытъ, чортъ возьми! Злополучный человѣкъ! да подумали ли вы, что дѣлаете?

Князь, стараясь казаться твердымъ, отвѣчалъ:

— Что касается до того, думалъ ли я, то этимъ не стѣсняйтесь, потому что я объ этомъ думалъ разъ тысячу; что же до перваго опыта, то надо вамъ знать, что это вовсе не первая проба.

— Я повѣрю вамъ, если вы даже и не побожитесь: въ такомъ случаѣ придвиньтесь и мы обсудимъ этотъ предметъ. Искусство составлять яды уже теперь не процвѣтаетъ, какъ въ былое время: большее число удивительныхъ ядовъ, извѣстныхъ нашимъ предкамъ, исчезло. Флорентинскіе князья Медичи трудились очень похвально надъ этой важной отраслію человѣческаго знанія; но если мы возьмемъ въ соображеніе всѣ издержки, то польза была незначительна. Вотъ напримѣръ aqua tofana; она никуда не годится для хорошаго дѣла: волосы падаютъ, ногти отскакиваютъ, портятся зубы, кожа отстаетъ клочками и все тѣло покрывается багровыми болячками — итакъ, вы видите, она оставляетъ послѣ себя слишкомъ явныя и продолжительныя улики. Ее прежде часто употребляли. Что до меня, то я снимаю шапку передъ Александромъ Великимъ: мечемъ разрубается всякій гордіевъ узелъ, и главное — сразу…

— Мечъ! Развѣ онъ не оставляетъ слѣдовъ?

— Да кто же вамъ совѣтуетъ скрывать смерть донны Констанцы? Вы, напротивъ, должны объявить о ней и говорить открыто, что вы ея виновникъ.

— Графъ, вы смѣетесь…

— Я не смѣюсь; напротивъ, я говорю совершенно серьезно. Вы развѣ ни разу не читали исторіи, по крайней мѣрѣ римской? Да, вы читали, хорошо; но какого чорта вы читаете книги, если вы изъ нихъ не извлекаете ту пользу, чтобъ умѣть себя хорошо вести въ свѣтѣ? Вспомните угрозу Тарквинія Лукреціи: онъ обѣщалъ убить ее, если она не отдастся ему; и бросивши къ ней на ложе зарѣзаннаго раба, объявилъ, что она погибла отъ заслуженныхъ терзаній за оскорбленіе, нанесенное родителю, пала жертвою оскверненія святости законовъ, — и много еще разныхъ фразъ, которыя говорятъ въ подобномъ случаѣ. Такъ и вамъ надо сдѣлать. Важность проступка извиняетъ убійство.

— Я однакожь не знаю, отвѣтилъ князь съ замѣтнымъ смущеніемъ. — Нѣтъ… я не хочу подвергаться опасности дѣлать это открыто, еслибъ даже и могъ…

— Скажите лучше, прервалъ его графъ, коварно улыбаясь: — скажите лучше, что преступленія вашей матери существуютъ только въ вашемъ воображеніи и что они вамъ нужны для того, чтобъ отъискать въ другихъ грѣхи, которые бы извинили ваши собственные. Признайтесь, что васъ побуждаетъ пуще всего желаніе получить скорѣе доходы вашей матери. И за это я не могу винить васъ, потому что знаю, какъ родители распинаютъ сыновей своихъ, если не гвоздями, то долгами; но я виню васъ за то, что вы вздумали издѣваться надъ бѣднымъ старикомъ и хитрить со мною…

— Графъ, клянусь вамъ честью…

— Замолчите съ вашими клятвами; ужь это мое дѣло вѣрить или не вѣрить; а по мнѣ клятвы все равно что подпорки у домовъ — вѣрный признакъ, что домъ обрушится: однимъ словомъ, вамъ я не вѣрю и безъ клятвъ, а съ клятвами и того менѣе.

— Ради Бога не отталкивайте меня! проговорилъ Санта-Кроче такимъ униженнымъ голосомъ, что Ченчи показалось, будто онъ уже достаточно вытрясъ пороковъ изъ этого мѣшка, и потому, желая прекратить разговоръ, онъ съ надменнымъ смѣхомъ отвѣтилъ:

— Сказать вамъ правду, я не могу дать вамъ путнаго совѣта. Я, помнится, читалъ гдѣ-то, какъ въ былое время въ одномъ подобномъ случаѣ съ успѣхомъ было употреблено слѣдующее средство. Ночью была приставлена къ стѣнѣ дворца лѣстница, какъ разъ подъ окномъ спальни той особы или тѣхъ особъ, которыхъ желали убить; потомъ исчезли или были тщательно истреблены нѣкоторыя золотыя и серебряныя вещи и разныя мелочи для того, чтобъ заставить думать, что убійство было сдѣлано вслѣдствіе воровства; наконецъ окно было оставлено открытымъ, какъ будто изъ него выскочили воры. Такимъ образомъ было удалено всякое подозрѣніе отъ того, кому эта смерть была особенно полезна. Но онъ и этимъ не удовольствовался и захотѣлъ заслужить славу строгаго мстителя пролитой крови: началъ осаждать судей, чтобъ они нарядили самое строгое дознаніе; не переставалъ жаловаться на равнодушіе суда, обѣщалъ награду въ двадцать тысячъ дукатовъ тому, кто тайно или изобличитъ виновнаго. Вотъ такъ-то умѣли во время и съ полнымъ спокойствіемъ духа пользоваться наслѣдствами умершихъ!

— А! воскликнулъ Санта Кроче, ударивъ себя рукою по лбу: — вы достойнѣйшій человѣкъ, графъ! Я готовъ быть вашимъ рабомъ и сидѣть на цѣпи, если вы того потребуете! Знаете ли, что это именно то средство, какое мнѣ нужно! Но это еще не все: вы бы довершили ваше благодѣяніе и сдѣлали бы меня безгранично признательнымъ, еслибъ согласились вызвать изъ Рока Петрелла одного изъ этихъ храбрецовъ, которымъ вы поручаете подобныя дѣла…

— Какія дѣла? о какихъ храбрецахъ вы бредите? Мотокъ вашъ, — вамъ и искать конецъ, чтобъ распутать его; смотрите только, чтобъ нитка не перерѣзала вамъ пальцы. Смотрите, мы съ вами не видались и не должны больше видѣться. Съ этой минуты я умываю руки, какъ Пилатъ. Прощайте, донъ Паоло. Все, что я могу сдѣлать для васъ и что сдѣлаю, это пожелать вамъ хорошаго успѣха.

Графъ всталъ и простился съ княземъ; покуда онъ съ любезностью провожалъ его до двери, у него въ головѣ вертѣлись мысли въ родѣ слѣдующихъ: «вѣдь есть же люди, которые говорятъ, будто я не помогаю ближнему! Клеветники! Возможно ли дѣлать больше меня. Сосчитаемъ-ка, сколько людей получатъ поживу теперь изъ-за меня…»

Дойдя до двери, графъ открылъ ее, и провожая князя съ своей обыкновенной привѣтливостью, прибавилъ отеческимъ голосомъ:

— Прощайте, донъ Паоло, еще разъ желаю вамъ всего лучшаго.

Куратъ, услышавъ эти слова, прошепталъ тихимъ голосомъ:

— Какой достойный синьоръ! И какъ сейчасъ видно, что говоритъ отъ души.

ГЛАВА III.

Похищеніе.

Графъ бросилъ взглядъ въ залу и, увидѣвъ тамъ еще одного гостя, который былъ почетнѣе курата, произнесъ:

— Милости просимъ, герцогъ…

Гость съ блѣднымъ лицомъ вошелъ въ комнату, какъ потерянный: онъ или не слышалъ, или не хотѣлъ принять вѣжливаго приглашенія графа садиться. Одной рукой онъ оперся на конторку, какъ человѣкъ, у котораго кружится голова, и изъ груди его вырвался глубокій продолжительный вздохъ.

— Какіе вздохи! Что у васъ за горести? спросилъ графъ льстивымъ голосомъ. — Какъ въ ваши лѣта у васъ достаетъ времени быть несчастливымъ?

Герцогъ голосомъ похожимъ на тихое журчанье воды, могъ только отвѣтить:

— Я влюбленъ.

А графъ, чтобъ ободрить его, весело прибавилъ:

— Такъ и должно быть въ ваши лѣта, сынъ мой; и вы прекрасно дѣлаете: любите всею душою и даже всѣмъ тѣломъ: вы молоды и красивы. Если вамъ не быть влюбленнымъ, то кому же и влюбляться? Ужь не мнѣ ли? Посмотрите, года посыпаютъ мнѣ волосы снѣгомъ и сжимаютъ сердце льдомъ. Вамъ говорятъ о любви и небо и земля; вамъ вся природа говоритъ — любите:

Ручьи о любви говорятъ, и зефиръ, и деревья,

И птицы, и рыбы, цвѣты и растенья,

И хоромъ твердятъ, чтобъ я вѣчно любилъ, —

пѣлъ сладостный голосъ Франческо Петрарка. — Полноте, молодой человѣкъ, развѣ этого можно стыдиться? Проповѣдуйте о ней съ каѳедры, кричите о ней на крышахъ; что за хорошая, право, вещь любовь! Петрарка былъ человѣкъ серьезный, каноникъ, и не стыдился сознаваться, что двадцать лѣтъ горѣлъ любовью къ Лаурѣ во время ея жизни, и десять лѣтъ послѣ того, какъ она улетѣла на небо. Святая Терезія была помилована, потому что много въ свою жизнь любила; а иные говорятъ, что и слишкомъ много. Та же самая святая считала дьявола несчастнымъ; — и знаете почему? потому что онъ не можетъ любить. Стало быть, любите! дѣйствуя иначе, вы оскорбляете природу, которая, какъ вы знаете, есть старшая ея дочь.

Молодой человѣкъ закрылъ лицо руками и, испустивъ протяжный вздохъ, воскликнулъ: